UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
   Виктор КОНЕЦКИЙ
   Вчерашние заботы
   Повесть

  Часть первая
   Труд моряков относится к категории тяжелого. "Инструкция по  психоги-
гиене для капитанов и старших помощников судов морского флота СССР"
   * ПО СТАРОЙ ДОРОЖКЕ
   * МУРМАНСК
   * НАЧАЛО ВЫЯСНЕНИЯ ОТНОШЕНИЙ
   * ФОМА ФОМИЧ В ИНСТИТУТЕ КРАСОТЫ
   * ДЕНЬ ВМФ НА ДИКСОНЕ
   * ДИКСОН - МЫС ЧЕЛЮСКИНА
   * О СУДОВЫХ ПОЖАРАХ И КАК ФОМА ФОМИЧ ИГРАЕТ В ШАХМАТЫ
   * НЕОБЫКНОВЕННАЯ АРКТИКА
   * ПОВСЕДНЕВНОСТЬ И НЕКОТОРЫЕ ИСКЛЮЧЕНИЯ ИЗ НЕЕ
   * ТИКСИ
   * ТИКСИ - ПЕВЕК
   * ЕДИНСТВО И БОРЬБА ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ В ФОМЕ ФОМИЧЕ ФОМИЧЕВЕ
   * УЛЫБКА КОЛЫМЫ

   ПО СТАРОЙ ДОРОЖКЕ
   18.07. 15.00.
   Восьмизначные цифры будут обозначать: первые две -  сутки,  вторые  -
месяц, третьи - часы, четвертые - минуты. Иногда они  будут  фиксировать
момент события, иногда - момент записи события.
   Итак, 18 июля 1975 года в пятнадцать часов нольноль минут  я  получил
предписание на теплоход "Державино".
   22 июля надлежало вылететь в порт Мурманск, куда судно шло из Ленинг-
рада вокруг Скандинавии.
   Дальнейшая ротация, то есть порядок заходов судна в порты,  предпола-
галась следующая: Мурманск - Певек - Игарка - Мурманск - один из  портов
ГДР.
   Теплоход "Державино" - лесовоз, построен в 1968 году в Раума, Финлян-
дия. Скорость 13,5 узла, район плавания неограниченный, автономность  24
суток, длина 102,27 метра, осадка в  грузу  6,00  метров,  водоизмещение
5580 тонн, мощность двигателя 2900 индикаторных лошадиных сил.
   Мое состояние в момент получения предписания - некоторое  недоумение.
Около полутора лет я отплавал на Европу и сделал два круга на США.  Круг
- это когда берешь груз на порты США из европейских портов, а из  США  -
на Европу. И домой, в Ленинград, между кругами не попадаешь.
   Беличье колесо.
   Но при всем при этом нормальные рейсы. И если бы мне  предложили  еще
такой, то я бы постарался увильнуть. Но увиливать от невыгодного,  тяже-
лого и нудного плавания в Арктику я не хотел и не стал.
   Политическая обстановка на этот момент в мире.
   Некоторая оттепель. Заголовки газет: "Рукопожатие в  космосе",  "Сты-
ковка кораблей "Союз-19" и "Аполлон" осуществлена".  Фотомонтаж:  вверху
американские и наши солдаты встречаются на Эльбе, в  середине  стыкуются
космические корабли, внизу обнялись пять космических братьев.
   Но в Лиссабоне дела идут паршиво, положение на  Ближнем  Востоке,  по
словам Вальдхайма, "серьезное и продолжающее оставаться опасным".
   Хорошо хоть то, что я отправляюсь не на Ближний, а  на  Дальний  Вос-
ток...
   Положение на спортивной арене. "Овации Ольге  Корбут".  Студентка  из
Гродно в блестящей спортивной форме. За нее можно не волноваться.
   15.30. Четырехзначные цифры будут в дальнейшем обозначать время внут-
ри очередных суток: первые две - часы, вторые - минуты.
   Итак, по-сухопутному говоря, в половине четвертого дня  замначальника
пароходства по мореплаванию обрисовывает мне арктическую ситуацию.
   Я слушаю плохо, ибо боюсь назвать его "Шейхом" - это подпольная клич-
ка Наримана Тахаутдиновича Шайхутдинова. Я же подпольно влюблен в Шейха,
но он, увы, влюблен в Омара Хайяма.
   - Да-а, уйти в море может и дурак, - задумчиво говорит Нариман  Таха-
утдинович, разглядывая огромную карту Арктики. - А вот вернуться...  тут
уж нужен отнюдь не дурак.
   - Если я что-нибудь напишу о предстоящем рейсе, то  разрешите  поста-
вить эти бессмертные слова эпиграфом?
   - Бога ради! Пожалуйста! - широко дарит эпиграф Шейх.
   Под финал разговора узнаю, что нынче особо жестко  требуют  соблюдать
"Положение о назначении в арктические рейсы дублеров капитанов".
   На ледоколах этот институт привился давно, а нашему пароходству слож-
но находить людей. Потому-то, очевидно, и нашли меня.
   Суть "Положения" в том, что на мостике во  льдах  обязательно  должен
быть капитан. Раньше суда подолгу лежали в дрейфах, их капитаны зачастую
сами выбирали оптимальные пути и могли выкроить несколько часов для сна.
Нынче техника заставляет находиться в движении во льду практически девя-
носто процентов рейсового времени, но никакой моряк, даже если он годит-
ся для выделки гвоздей, выстоять такое на мостике не в состоянии.
   Получив традиционное "Счастливого плавания"  и  печатную  инструкцию,
уже иду к порогу. Шейх останавливает:
   - Вы с Фомичевым знакомы?
   - Нет. Но слышал много.
   - Н-да, - загадочно ухмыляется Шейх. - Еретик. И знаменитый  драйвер.
Вам полезно будет с ним поплавать. Потом расскажете впечатления. Мне для
дела надо.
   - Есть.
   "Драйверами" называли когда-то самых отчаянных капитанов чайных  кли-
перов. Драйверы и в ураганный ветер не спускали парусов и не  брали  ри-
фов, а когда мачты уже готовы были улететь к чертовой матери, стреляли в
парус из пистолета. Дырочку от пули ураганный ветер за десятые доли  се-
кунды превращал в огромные дыры, и парус обвисал лохмотьями. А мачты ос-
тавались на местах.
   Спрашиваю:
   - Нариман Тахаутдинович, вы имеете в виду то, что мне предстоит рабо-
тать с капитаном отчаянного мужества?
   - Не только это, - со вздохом говорит Шейх.  -  Плоховато  вы  знаете
английский, Виктор Викторович. Англичане странная нация. У них одно сло-
во обозначает разом сто пятьдесят смыслов и понятий. Я всегда восхищаюсь
такой плюшкинской скупостью великобританцев на слова. И  как  они  книги
пишут?.. Н-да, придете домой - посмотрите словарь на "драйвер".
   - Есть, Нариман Тахаутдинович!
   Дома смотрю англо-русский словарь и прихожу к выводу, что мне  предс-
тоит встретиться с достаточно сложным человеком. Ибо слово "драйвер" ра-
ботает у англичан в диапазоне от "гонщик" и "преследователь"  до  "надс-
мотрщик за рабами" и от мирного "кучер" до мрачного "доводящий до отчая-
ния". На американском сленге "драйв" -  продажа  товаров  по  дешевке  с
целью конкуренции, в горном деле "драйвер"  -  обыкновенный  коногон,  в
сельском - погонщик скота, в медицинском "ту драйв мед" - сводить с ума.
Еще это слово обозначает хозяина-эксплуататора,  бизань-мачту,  вождение
автомобиля и... писательский труд ("ту драйв э пен" -  "гонять  перо"  в
буквальном переводе).
   И вот я назначен дублером драйвера Фомы Фомича Фомичева.
   Посмотрим инструкцию.
   "Должностная инструкция дублеров капитанов судов на время плавания  в
арктических водах:
   1. Дублер капитана назначается  приказом  начальника  пароходства  из
числа наиболее подготовленных старших помощников, имеющих опыт работы во
льдах в условиях арктического плавания, для усиления вахтенной службы  и
обеспечения безопасности мореплавания.
   2. Дублер капитана относится к старшему комсоставу судна, подчиняется
непосредственно капитану и отвечает за безопасность мореплавания во вре-
мя несения своей вахты.
   3. В процессе подготовки и погрузки арктического груза дублер капита-
на оказывает помощь капитану в организации грузовых операций.
   4. Дублер капитана  своим  опытом,  знаниями,  всеми  средствами  со-
действует быстрейшему завершению арктической навигации.
   5. На время плавания на трассе СМП капитан своим  приказом  назначает
конкретные часы, в течение которых дублер обеспечивает безопасность  мо-
реплавания, непосредственно  осуществляет  управление  и  маневрирование
судном при самостоятельном плавании во льдах и в караванах за ледоколом.
Вахтенные младшие помощники несут вахту в соответствии с уставом  и  вы-
полняют свои уставные обязанности.
   6. В борьбе за живучесть судна дублер капитана по  указанию  капитана
находится в месте наибольшей опасности и непосредственно руководит рабо-
тами в соответствии с НБЖС-70.
   Зам. нач. БМП по мореплаванию
   Н. Шайхутдинов".
   22.07. 13.30.
   Прощаюсь с живой природой перед ледяной Арктикой.
   Отошел от муравейника аэропорта Пулково метров на триста.
   Присел на предельно загрязненную травку под чистыми березками,  гляжу
на серенькие кашки, говорю кашкам о любви. Они молчат. Нужна им моя  лю-
бовь!
   Рядом траншея - копают канализацию. Пахнет свежей землей.
   Солнце. Тени от березок ласкаются к кашкам. А в трехстах  метрах  пя-
титрубный аэропорт стоит на мертвом якоре, битком набитый человечеством.
   Июль. Мягкость ветерка. Зелень лета.
   Прощай, зелень.
   Рейс 1 8698. Взлетели точно.
   Когда пролетаем Имандру, начинает тянуть на воспоминания.
   Красивое озеро Имандра. Из-за его красоты я и погорел в ранней  юнос-
ти.
   ...Эшелон тянется от берегов Баренцева моря в  Питер.  Конец  августа
пятьдесят первого года, около девятнадцати часов. Мы где-то между  Хиби-
нами и Апатитами. Я - часовой. Обязанности просты. На очередной останов-
ке вылезаешь и ходишь вокруг да около концевого вагона с винтовкой напе-
ревес.
   Политическая обстановка в мире - пик холодной войны. Но мы знаем  хо-
лодную войну как теплую, а то и чуть-чуть не горяченькую. И все мы - во-
ины - вместе с газетами поднимаемся на штурм Марра, наступаем на  теорию
относительности, крепим оборону против морганистов...
   Суровое время. Но впереди отпуск. И ты влюблен  первой  и  прекрасной
любовью. И такой сногсшибательный закат над Имандрой: склоны  гор  алые,
ели на их фоне черные, возле полотна по склонам  насыпи  цветут  лиловые
пышные цветы, между прибрежными валунами вода  нежная,  и  каждое  самое
легкое облачко отражается в темнеющем штилевом  зеркале  озера.  А  тебя
овевает ветерок, пахнущий елями, соснами и близкой свободой, ибо ты  си-
дишь на полу теплушки, свесив ноги через порог, ждешь очередной останов-
ки эшелона и поешь с коллегами "Прощайте, скалистые горы...".
   Тепловоз гудит предупреждающими  гудками:  сейчас  застрянем  на  ка-
ком-нибудь полустаночке, освобождая место пассажирскому нормальному  по-
езду. Пора кончать лирику и брать винторез. У меня он поставлен в уютном
местечке - у противоположной двери теплушки  в  уголке  между  дверью  и
стенкой, но...
   Винтовки в ее уютном гнездышке нет.
   - Ребята, хватит шутки шутить! Куда винторез запрятали?
   Никто не признается, а эшелон уже едва ползет.  Согласно  инструкции,
часовому пора выпрыгивать, чтобы осмотреться и войти в боевую форму  для
охраны товарищей и народного имущества от всевозможных опасностей.
   Теплушка обыкновенная, стандартная - нары в два ряда по бокам,  пята-
чок в середине свободен, пирамид для оружия нет. Винтовку получаешь  пе-
ред заступлением в караул в штабном вагоне. Потому в инструкции сказано,
что часовой с ней не расстается и в промежутках между остановками эшело-
на. Но перегоны на Кольском полуострове иногда очень длинные...
   - Ребята, кончай разыгрывать!
   Шурую под сенниками-матрацами на нарах, лезу под сами нары, дергаю за
ноги спящих. Мат-перемат из четырех десятков глоток. Потом боевые  това-
рищи начинают кое-что соображать. Часть их включается в  лихорадочный  и
бессмысленный поиск (знаете, исчезнет у вас из ванной комнаты мочалка, и
вы ловите себя на том, что ищете ее и в столовой, и под комодом,  и  еще
черт те где, хотя абсолютно ясно, что в столовую или в почтовый ящик по-
пасть она никак не могла). Так вот, часть ребят включилась в такие поис-
ки, а кое-кто начал уже удаляться от моей персоны,  создавая  знаменитый
"круг безопасности", - время, повторяю, было суровое. И от потенциально-
го каторжника логично держаться подальше, чтобы каким-нибудь макаром  не
быть замешану в историю.
   Кто-то, самый умный, догадался, как дело происходило. Дверь теплушки,
как у всякого телячьего вагона, откатывается в сторону  по  направляющим
на колесиках. Изнутри стопорилась она деревянным клином. Клин от  вибра-
ции ослабел, между дверью и стенкой образовалась щель,  винтовка  в  нее

 
в начало наверх
выпала; затем кому-то в щель стало на нары сквозить, он встал, накатил дверь обратно и опять запер на клин. Вот и все дела, браток. Закрыватель двери вспоминать этот момент не счел нужным. А может, "заспал" и действительно забыл. Мне же все важно было знать. Последний перегон был около сорока километров. Когда: в на- чале, середине, в конце перегона это случилось?.. Эшелон уже стоит, мне давно пора выскакивать на стражу. А в голове: "Часовой на посту утерял боевое оружие с боевыми патронами - трибунал? пять лет? десять? спишут в матросы?.." Начальник эшелона - заместитель адмирала по строевой части полковник Соколов, уставник до мозга костей: на парадах и торжественных проходах по городским улицам он впереди, весь в золоте и владеет таким парадным шагом, что Павел Первый ему бы при жизни памятник поставил. А меня пол- года назад разжаловали из старшин второй статьи - за длинный язык - в рядовые. Полковник Соколов обставил процедуру торжественно: был и бара- банный бой, и срезание старшинских лычек, и отрывание козырька у стар- шинской фуражки прямо на плацу перед строем училища. Помнит меня полков- ник как облупленного... Вот эта строевая машина - начальник эшелона, отвечающий за курсантов Высшего военно-морского училища, за будущих офицеров флота, - расхажива- ла у штабной теплушки, ясное дело, парадным шагом. И так он это проделы- вал, что дерзко-задиристые и хамоватые кольские смазчики букс шмыгали носами, утирались промасленными рукавами ватников и проскакивали мимо полковника бочком и молчком, хотя никакого отношения к строевому меха- низму не имели и спокойно могли ругаться от души и размахивать молотками безо всяких яких. Все, Витя, вылезай, потому что приехали. И: - Разрешите обратиться, товарищ полковник? - Что у вас, товарищ курсант? - Докладывает часовой концевого вагона. Мною на последнем перегоне утеряна винтовка. - Старшина Рысев! - Слушаю, товарищ полковник! - Взять под стражу! Поедет дальше в штабном вагоне! - Лезь сюда! - это Рысев говорит. Он мне лычки срезал. - Товарищ полковник!.. Я... разрешите остаться! - Старшина, проследите, чтобы снял ремень, и обыщите! - Есть, товарищ полковник!.. Тебе сказано: лезь сюда! Я влез, расстегнул бляху, снял ремень и вывернул карманы. Ничего в них, кроме носового платка и махорки, не было. Рысев посадил в угол и еще отгородил от свободы скамейкой. "Часовой на посту утерял оружие - трибунал и десять лет, как одна ко- пеечка, а для примера могут и еще что-нибудь пострашнее выдать". Строевая машина поднялась в вагон. - Доложите, что и как. Старшина, записывайте. Я доложил. И закончил мольбой: оставьте, мол, здесь, я побегу обратно и найду винтовку, я ее из-под земли выкопаю, я... - А не найдешь - башку с отчаяния под поезд? Или по молодой глупости дезертируешь? И мне за тебя трибунал? Дежурный по полустанку заглянул в вагон и доложил, что эшелон отправ- ляется через пять минут. "По вагонам!.. По вагонам!.. По вагонам!.." - покатилось вдоль и вдаль. - Нет! Товарищ полковник, нет! Честное слово! Не найду - вернусь! - Товарищ полковник, здесь четверо лихих людей в тайге шатаются, - вклинился с дурацким напоминанием старшина Рысев. - Как бы они его не пришили. - Молчать! Вас не спрашивают! - рубанула строевая машина. И пошла шагать из угла в угол штабного вагона, а вместе с ней шли се- кунды и минуты, складываясь в десять лет. И главное даже не в тюрьме бы- ло, а в матери. Я знал: не переживет. Но также знал и понимал все то, что творилось сейчас в душе и мозгу строевой машины. Оставить меня - на- рушить законы, и каноны, и уставы, и кодексы. И ответственность взвалить себе на погоны, - а семья? а служба? а карьера, в конце концов?.. И так просто - оставить здесь пять человек, дать сопроводиловку, сообщить же- лезнодорожному начальству, а разиня пусть катит за решетку. Конечно, и при таком варианте взыскание влепят и ему, полковнику Соколову, но всего на уровне выговора. А если мальчишка сдрейфит и ударит в бега? Конец тогда Соколову. Вот какой вопрос на уровне "быть или не быть?" решала строевая машина. Время, еще раз повторяю, суровое шагало, катилось, тек- ло и по стране и по планете. - Старшина! - Есть, товарищ полковник! - Отдай ему ремень! - Есть! - А ты - бегом за бушлатом! И сразу сюда! Марш! Я кубарем вылетел из вагона и помчался за бушлатом, еще не понимая толком, что означает ремень, что - бушлат и зачем бегом обратно. Тепловоз визгливо гуднул, когда я подбежал к штабному вагону с бушла- том. - На поиски сутки, - сказала строевая машина. - Сейчас, - взглянула она на часы, - двадцать сорок восемь. Этот перегон был тридцать шесть километров. Через сутки при любом результате поисков догоняете эшелон на любом поезде. Все ясно? - Так точно! Спасибо, товарищ полковник! Эшелон дернулся. И в каком-то беззвучии покатили теплушки в свой веч- ный, тупой, безропотный путь. Я даже лязга буферов не услышал - немое кино. Но человеческий голос в сознание проник: - Эй! Старшина! Брось ему хлеба! - Не надо! Не надо! - крикнул я. - Рысев! Кому приказано?! - прорычала строевая машина, и из проема дверей штабного вагона вылетела буханка. Ребятишки пялили зенки, пока эшелон тянулся мимо - теплушка за теп- лушкой. Кое-кто из них меня любил, кое-кто наоборот, но все пялились с испу- ганным любопытством. Через минуту на безымянном кольском полустанке никого не осталось, кроме меня и буханки черного хлеба. Я ее не поднял. Не до нее было, ду- раку. На мне были белая брезентовая роба, бушлат, бескозырка и яловые бо- тинки - "гады" на курсантском языке. Вы когда-нибудь бегали по железнодорожным путям? Если бежать по шпа- лам, то надо или прыгать через две на третью, или частить по одной. И то и другое невозможное дело, если надо действительно бежать, а не кое-как передвигаться. Конечно, можете попробовать бежать обочь путей, но там был гравий, он осыпался под "гадами", от него невозможно было толкаться для настоящего бега. А надо было именно бежать. Я не так опасался того, что винтовку найдут лихие люди, как того, что ее сопрет какой-нибудь стрелочник. В таежной глухомани Хибин, во глубине Кольского полуострова винторез с полной обоймой боевых патронов для стрелочника был бы таким сюрпризом, что он никогда и никому его не отдал бы ни за мольбы, ни за слезы, ни за деньги, ни даже за коврижки. Вы когда-нибудь пробовали начинать забег на тридцатишестикилометровую дистанцию после того, как месяц почти не двигались, сидя в отсеках под- водной лодки? Уже через несколько минут так заболело под ложечкой, что я сошел с дистанции и сел на рельсу, скрючившись в три погибели. Сумерки перетекали в кромешную ночь. С одной стороны насыпи шумела тайга, с другой - довольно далеко внизу - чуть плюхали в камень Хибин Имандра. Глухо было вокруг. И сквозь боль я ощутил одиночество. Первый накат одинокости в ту ночь, еще слабый накат - как бы пленка одиночест- ва. Я, как всякий, кто служил в армии или на флоте, был не один раз гоня- ем в кроссы с полной выкладкой. И знал, что боль под ложечкой можно пре- одолеть только тем, что будешь продолжать бежать дальше, сквозь нее. И я побежал, то прыгая через шпалы, то по осыпающемуся гравию. Но мне ведь не просто бежать надо было. Мне надо было смотреть во все глаза, чтобы не протащиться мимо винтореза. А как он упал? Куда закатился по инерции? Надежда обнаружить винторез сохранялась только потому, что вы- пал он не в сторону откоса насыпи к Имандре, а в противоположную сторону - между путями. Километра через два я скинул бушлат и даже не оглянулся на него. Боль под ложечкой слабела, но черт бы побрал брезент робы! Этот жесткий морс- кой брезент не для сухопутных кроссов. Он начал сдирать кожу на коленях. А широкая рубаха робы, которую я выпростал из-под ремня (взмок от пота), сильно парусила. И где-то на пятом километре я скинул и ее. К этому мо- менту я, ясное дело, уже не бежал, а брел и пучил глаза во тьму, Тьма возле самой земли была какая-то более светлая, чем окружающий мир. Быть может, озеро собирало в линзу штилевых вод свет звезд и отбра- сывало под ноги. Кажется, не думал ни о прошлом, ни о настоящем, ни о будущем. Сил хватало только на то, чтобы гнать и гнать себя вперед. Брезент содрал кожу на коленях до ощущения мокроты, но расстаться со штанами я не ре- шился. Тем более что главная боль спустилась ниже. Морские "гады" носят- ся не с портянками, как сапоги в презренной пехоте, а с носками. Желез- ная яловость ботинок не амортизировалась носками и терзала щиколотки по- чище брезента робы. На двенадцатом километре я понял, что наступает каюк, что надо отле- жаться, спуститься к озеру и попить. До этого запрещал себе думать о во- де, потому что знал: пить нельзя. И вот когда я остановился, чтобы собраться с силами и съехать с насы- пи к Имандре, то увидел винтовку. Боевая подруга торчала из кучи запасного гравия прикладом вверх, на треть воткнувшись в кучу стволом. До винтовки было шагов десять. Я не стал их делать. Я съехал на заду с насыпи, подполз к урезу воды и опус- тил башку в чуть колыхающуюся волну. Потом расшнуровал и снял "гады". Носки были сочными от кровищи. Стаскивать их я не стал - было больно. Я сунул ноги в Имандру, которая спасла меня привиденческим светом своих вод. Но в первую очередь-то спас меня, ясное дело, полковник Соколов. Кажется, я заплакал, потому что после напряжения сразу наступил спад и я ослабел физически и духовно. Штиль был над озером. Черное зеркало. Но вода все-таки чуть колыха- лась. И шорох время от времени прокатывался вдоль берега. И мощные де- ревья за насыпью тоже пошевеливали черными вершинами с древесным шумом. Я первый раз в жизни был ночью в тайге. Из черного зеркала озера торчали под берегом белые глыбы. Казалось, они тоже шевелились. От жути и одиночества или просто остывая после кросса, я затрясся мелкой дрожью. Ведь, кроме мокрой от пота тельняшки, на мне ничего не было. И вообще, следовало начинать обратное движение - еще двенадцать километров по шпалам, по шпалам. Более истертую ногу я обмотал носовым платком, штаны засучил выше ко- лен и выбрался на насыпь. Вытащил и обтер рукавом тельника винтовку, па- ру раз щелкнул затвором, убедился, что все с затвором в порядке, загнал патрон в патронник на всякий пожарный случай и сразу почувствовал себя не таким уж и одиноким в ночи Кольского полуострова. И тогда вспомнил о наличии махры в кармане. Это было замечательно сесть на рельсу, свернуть закрутку и закурить горячую махру, когда между стертых коленок зажата винтовка. За все это время мимо не прошел ни один поезд, а тут рельса подо мной начала подрагивать и я увидел в чуть уже сереющей тьме свет фары. Катил тепловоз, но без состава. Мне продолжало везти! Я вскочил, поднял над головой винтовку, и принялся отплясывать на пу- тях индейский танец, и, конечно, орал что-то. Кто мои орания мог услы- шать? Но дикую фигуру в засученных штанах, в тельняшке и с винторезом над башкой машинисты заметили. И остановили тепловоз, и взяли на борт. Когда я полез по ступенькам-лопаткам в будку, кто-то решил бедолаге по- мочь и схватился за штык, подтягивая вверх. И я чуть обратно не спрыг- нул, ибо в измученном сознании это представилось покушением на винтовку. Да и патрон был в патроннике, а свернуть курок на стопор я от возбуж- дения и удачи забыл. Ствол же смотрел прямо в лоб моему чумазому помога- телю. Оказалось, что по селектору было сообщено кому положено на перегоне между станциями Хибины и Апатиты, что где-то там болтается не беглый ка- торжник, а военнослужащий, выполняющий спецзадание. Это полковник Соко- лов предусмотрел. Очень мудро. Потому что только на борту тепловоза, ко- торый развозил по линии смену железнодорожных работников, я понял, что, кроме щепотки махры, в карманах у меня ничего, включая хоть одну копей- ку, не было. Зачем военнослужащему деньги? Ребят с тепловоза не запомнил. Даже где я там сидел, не помню. Зато
в начало наверх
отлично помню, как ныл про брошенные где-то бушлат и рубаху и про то, что с меня за казенное обмундирование высчитают всю отпускную получку. И бушлат ребята обнаружили, и притормозили, и кто-то за ним слазил. ...И пусть солдат всегда найдет У вас приют в дороге - Страны любимой он оплот В часы ее тревоги... Рубаха осталась в тайге на радость путевому обходчику. В Апатитах дежурный по станции подсадил в первый же пассажирский по- езд в общий вагон на третью полку. Жрать хотелось мучительно. Буханка, оставшаяся на земле, так и торчала перед глазами. Но я быстро вырубился, обняв винтовку и застегнув поверх нее бушлат на все пуговицы. В Кандалакше милицейский патруль наконец-то обнаружил одного подозри- тельного беглого, да еще с винтовкой и на третьей, безбилетной полке. Проснулся я от света фонарика, направленного в физиономию, и довольно крепкого тумака. И конечно, кто-то из патрульных ухватился за винторез. Вероятно, это были тренированные самбисты, регбисты и боксеры, но я пло- хо соображал после пережитого и принялся лягаться и отбиваться с такой беззаветной и неукротимой энергией, что они отступились, и тогда провод- ник объяснил им что к чему. И я поехал дальше. И догнал эшелон еще до Ленинграда - продолжало везти. Вернее, сперва я его еще и обогнал. Эшелон стоял на полустанке Валя, а пассажирский по- езд там не остановился. ...Легким именем девичьим Валя Почему-то станцию назвали... В этой книге впереди еще достаточно невероятных встреч и совпадений, потому скажу только, что на полустанке Валя в августе сорок первого, то есть ровно за десять лет до того, число в число, наш поезд, следовавший в Ленинград, разбомбили и в упор расстреляли немецкие самолеты. Брат был ранен осколком бомбы, а я и мать отделались смертным ужасом. Двадцать четвертого августа пятьдесят первого года я промчался мимо полустанка Валя и полковника Соколова, радостно-торжествующе размахивая бескозыркой из открытого окна. Во Мге вылез, и часа через два подошел час расплаты. Я поднялся в штабной вагон и по всей форме, но сияя полной луной, до- ложил, что курсант такой-то винтовку нашел и прибыл для дальнейшего про- должения караульной службы. Строевая машина, которая только что поставила ради меня судьбу на кон, взяла винтовку, вытащила обойму, с облегченным вздохом подкинула ее на ладони - все патроны были целенькие. А в те времена и утрата одно- го-единственного патрона считалась преступлением. - Молодец! Теперь чепухой отделаешься, - сказал полковник Соколов. - Двадцать суток простого ареста после прибытия в училище. Можете идти! - Есть двадцать суток ареста! - сказал я, переставая излучать лунное сияние. Единственный в году отпуск предстояло провести на гарнизонной гаупт- вахте в некотором удалении от мамы и любимой. А я-то, догоняя эшелон, думал, что полковник преподнесет мне конфетку на блюдечке за героизм и самоотверженность при выполнении столь боевого задания! В части мой "подвиг" докатился до ушей адмирала Никитина - начальника училища. И я первый раз в жизни сподобился разговаривать с адмиралом. И даже в его кабинете. Не знаю, как в армии, а на флоте рядовые знают о высшем начальстве только то, что успевают сами пронаблюдать. Никаких биографических спра- вок рядовым об адмиралах не сообщают. Где он служил, чем занимался, ког- да и где родился - тьма над Имандрой. Быть может, в целях конспирации и секретности, а может, из традиции скромности... Про адмирала Никитина я ровным счетом ничего не знал. И видел-то на- чальника только из строя в щель между впереди торчащими стрижеными за- тылками. Непроницаемое, тяжелое лицо, по-монгольски желтоватое. Лицо сфинкса перед Академией художеств. Небольшого роста, но плотный и широкий туло- вищем. Через много лет я наткнулся в книге моториста 1-й Краснознаменной, ордена Нахимова I степени бригады торпедных катеров Валентина Сергеевича Камаева на такие слова: "23 февраля 1937 года командир дивизиона капитан 3-го ранга Борис Викторович Никитин сообщил, что мы будем служить в особом дивизионе тор- педных катеров, оснащенных новейшей военной техникой, позволяющей атако- вать корабли противника, не имея на борту людей, а выводить катера в атаку будут специальные самолеты, с которых им будут выдаваться команды по радио. Очень часто место оператора в самолете-водителе занимал сам командир дивизиона Борис Викторович Никитин - удивительный энтузиаст но- вейшей военно-морской техники..." Вот перед лицом этого энтузиаста мы с полковником Соколовым вместе и предстали, ибо были вызваны к нему "на ковер". Разговор получился короткий: - Полковник, как вы этого фокусника накажете? - Двадцать суток простого ареста с содержанием на гарнизонной гаупт- вахте, товарищ адмирал! - Вместо отпуска, получается? - Так точно, товарищ адмирал! - Куда ты собирался ехать в отпуск? - Никуда, товарищ адмирал, я здешний, ленинградец. - Мать жива? - Так точно, товарищ адмирал! - Десять суток, полковник. Пусть мать повидает. - Есть десять суток, товарищ адмирал! - сказал полковник Соколов, и мы с ним повернулись налево кругом и парадным шагом выкатились из парад- ного адмиральского кабинета. Борис Викторович Никитин прошел всю войну на самом отчаянном и дерз- ком - на торпедных катерах. Затея же с управлением катерами по радио - заводка двигателей, их реверс, маневрирование, торпедный залп, постанов- ка дымзавесы при отходе - в боях проверена не была. Но не потому, что аппаратура и отработка применения ее были плохи. Просто господство в воздухе принадлежало длительное время противнику, и он сбивал летающие лодки типа МБР-2 (морской ближний разведчик, модель вторая), с борта ко- торых должно было осуществляться управление катерами. Не в этих деталях, однако, суть дела и суть адмирала Никитина. Ведь в основе идеи лежит главный закон лучших русских флотоводцев - победа малой кровью! Сохра- нить родные души, уберечь матросов и лейтенантов от любого лишнего рис- ка. Как все это сочетается с "Мать жива? Десять суток, полковник..."! Процедура посадки на губу, оформление ее, была весьма бюрократически занудна. Поглядите, сколько надо было собрать резолюций и отметок на "Записке об арестовании": "29 августа 1951 года. Номер роты - первая. Звание и должность - кур- сант. Кем арестован - командиром курса. Причина ареста - нарушение Уста- ва гарнизонной караульной службы. На какой срок и вид ареста - 10 суток простого". Наискосок: "По состоянию здоровья может отбывать наказание на гаупт- вахте. Майор..." "Принят на ГГВ 29 августа в 16.15. Подлежит освобождению 8 сентября в 16.15. Горячую пищу давать - ежедневно". "Приложение: Справка о мыльном довольствии. Арестованный удовлетворен мыльным довольствием за август 1951 года. На мытье в бане - 120 гр. На стирку белья - нет. На туалетные надобности - 400 гр..." Куда мы девали такую массу мыла?.. Продавали мешочникам возле Балтийского вокзала. На обороте: "В бане был 28.08.51. На арестованном состоят вещи: лента ВМС - 1, тельняшка - 2, кальсоны - 1, трусы - 1, ремень с бляхой - 1, ботинки яловые - 1, носки - 2..." и т. д. и т. п. ...Чтобы оформить справки и резолюции и дождаться оказии в баню, пришлось потратить двое суток. А отпуск-то летит, ребята разъехались, и ты валяешься в пустом кубрике. В город арестованного даже добряк Дон-Кихот не выпустит. И маме уже отписал, что среди лучших из лучших отправлен в секретную командировку за границу и мама должна гордиться замечательным сыном и его боевыми ус- пехами. Ленинградская гауптвахта в те годы находилась на Садовой улице впри- тык к площади Искусств. Здание губы не дотянуло сотни метров до того, чтобы вылезти на эту замечательную площадь фасадом. Приятно, сидя на губе, сознавать, что рядом стоит вдохновенный Пуш- кин, рядом оперетта, Русский музей, Филармония и шикарный отель "Евро- пейская". Или нет, Пушкина тогда еще не было... Хорошее место для размышлений о соотношении искусства и жизни, красо- ты и решеток галерей внутреннего двора гауптвахты! Эти галереи тянутся вдоль каждого этажа, и путь в коридор, из которого ты уже попадаешь в камеру, обязательно пролегает по ним. Ты идешь без ремня и без шнурков на "гадах" - очень эстетичный вид. Позади, гремя связкой ключей, следует мичман-надзиратель. Морда у него зверская, но, как помню, он был даже добродушен. Во вся- ком случае, не злобен, а вернее всего - индифферентен. Мичман-надзиратель - штатный работник исправительного заведения, ему уже все надоело, и он уже видел все и вся на этом свете, кроме Русского музея и Филармонии. Он видел настоящие и поддельные истерики, хамство смелых и наглую трусость, и трусость слезливую, и слышал смертные угрозы и жалкие заискивания - всего не перечислишь. А вот караул сменяется каждые сутки. Я и сам бывал на карауле гарнизонной гауптвахты раньше. Караул назна- чается из воинских частей города по очереди. С тем, чтобы возможно большее число воинов воочию ощутило то, что такое гауптвахта и как там весело. Чаще в караул назначают курсантов - будущих офицеров. Выводить арестованных по нужде, или делать "шмон", то есть обыскивать камеры в поисках махорки и спичек, или осуществлять подъем воинов в пять утра, выдергивая из-под упрямых и бесстрашных матросов "самолеты", - не очень-то приятное дело. ("Самолет" - пляжного типа лежак, но на ножках. Ног две и только на хвостовом конце фюзеляжа. Головной торец укладывает- ся на узенькую, в две ладони, скамью, которая идет по периметру камеры. Скамья сделана узкой, чтобы ты на ней не засиживался. "Самолеты" же пос- ле сигнала побудки уносятся из камер.) Служить на гауптвахте нештатно, то есть стоять там суточный караул, на мой вкус, еще хуже, нежели там нормально сидеть. Ведь к профессии, не исключая тюремщика, надо привык- нуть, а разве за сутки привыкнешь обыскивать, например, людей? Попробуй- те сделать это хотя бы в шутку с приятелем. Потому наиглавнейшее, о чем думаешь, когда прутья и переплетения стальной решетки галереи мелькают слева по борту, а по корме звенят ключи мичмана-надзирателя, это простой вопрос: с кем окажешься в камере? Набьют тебе коллеги рожу для начала или пронесет? А побить могут, если в камере окажется хронический ша- лун-матросик, от которого ты отбирал папиросу полгода или год назад, когда был выводящим. Но мне продолжало везти. В камере оказались двое старшин второй статьи. Они продемонстрировали отличную строевую выучку и выправку, когда вскочили и стали по стойке "смирно" при появлении в дверях мичманюги со зверской мордой. Они сдела- ли стойку получше медалированного овчара на собачьей выставке. Как только дверь захлопнулась и замок щелкнул, старшины уселись на пол камеры и продолжили прерванную мичманским вторжением игру. Они даже не поинтересовались, протащил ли я курево или спички. Скоро выяснилось, что арестанты имели то и другое в изобилии, потому и не поинтересовались. А я, используя опыт караульного и выводящего, зашил в штаны - сукон- ные второго срока, то есть в уже вытертые и выношенные, как мои коленки, штаны, - спички, обломок чиркалки и курево. Не будем уточнять, куда и как я это запрятал, - вдруг новичок-надзиратель прочитает. Играли старшины в занятную и самобытную игру. Увы, мало кому ныне она доступна. Для игры необходим дощатый пол, а у вас паркет. Два игрока садятся на одну и ту же половую доску в разных концах ка- меры на максимальном удалении друг от друга, широко раскинув ноги в сто- роны. Игровой инвентарь - тяжелый шар, слепленный из хорошо пережеванного черного хлеба низшего сорта. Шар закаменел и будет, пожалуй, потяжелее бильярдного. Характер игры военный. Надо поразить наиболее уязвимое место партне- ра. При этом вы не имеете права бросать шар. Он должен катиться по дос- ке, ни разу не подскочив на ней. Для определения точности попадания не нужно ни видеотелемонитора, ни другой сложной финишной современной техники. Если попадание точное, то партнер в автоматическом режиме, без всякого участия подлого и лживого сознания, восклицает: "Ой!!!" Потом он некоторое время матерится, с не- поддельной опять же злобой и азартом перебрасывая шар из руки в руку и прицеливаясь для обратного отомстительного броска. Продолжительность игры ограничена только крепостью нервов партнеров и
в начало наверх
их, так необходимой на флоте, выдержкой. Вопросы генетической наследственности в те времена еще не мучили наши умы и не мешали спать по ночам, ибо гены еще были зловещим бредом миро- вой буржуазии и космических космополитов. Потому я и принял участие в игре. Без шуток: очень сложная и азартная игра! Надо обладать большим опы- том, чтобы пустить шар строго по доске, ибо если шар чуть захватит стык с соседней доской и при этом попадет противнику в ногу, то партнер полу- чает право на двойной бросок. Тут даже не только опыт нужен, но и та- лант, и искусство. Я вышел из игры довольно быстро. Потому что у меня не оказалось ни первого, ни второго, ни третьего. В силу этого я на следующие сутки попросился на работу. Не знаю, как ныне, а в сентябре пятьдесят первого года арестованные простым арестом могли работать, а могли и не работать - по собственному желанию. Мои коллеги пачкать руки грязной тачкой не хотели, а я каждое утро отправлялся к Красненькому кладбищу - мы строили трамвайную линию на Стрельну. В шесть утра на Садовой улице возле губы останавливался грузовой трамвай с двумя прицепами-платформами. Мы залезали на платформы и громы- хали через пустынный еще и спящий город в Автово. Утреннее путешествие мне даже нравилось. Но вот вечернее - нет. Любой прохожий мог увидеть меня на открытой трамвайной платформе, а известно, что Ленинград отлича- ется от всех городов планеты еще и тем, что каким-то чудом среди трех миллионов жителей на каждом перекрестке встречаешь знакомого, даже если знакомых у тебя жалкая дюжина. И я боялся: до матери докатится, что ее сын не в спецзагранкомандировке, а просто-напросто копается в земле и костях возле Красненького кладбища - трамвайная линия прихватила край сровненного с пустырем многие годы назад захоронения. И экскаваторы иногда выбрасывали на свет божий останки наших предков. А мы разравнива- ли грунт лопатами и укладывали на подготовленное полотно шпалы. Первые дни сентября, чудесная погода, листья только-только начинают облетать с деревьев, загородный воздух, ветерок с залива, запах смолы от свежих шпал, шорох камышей в придорожных болотах и иван-чай на пригород- ных свалках, и добрые женщины - дорожные работницы, с которыми мы таска- ли шпалы в одной упряжке. Они по русской древней традиции жалели арестованных матросиков и, хо- тя сами существовали впроголодь, делились то молоком, то хлебом. ...И пусть солдат всегда найдет У вас приют в дороге... Кто мог из арестованных матросиков, платил им по наличному счету в кустах ивняка и среди могил Красненького кладбища. Вероятно, вы понимае- те, чего даже больше хлеба хотелось женщинам-работягам в послевоенные времена. Часовые в таких случаях не замечали исчезновения должника с зоны. Са- мые отчаянные из ребят этим пользовались и даже срывались в самоволку в город на часок-другой. Круговая порука действовала безотказно, и норму должников и самовольщиков дорабатывали менее отчаянные, проклиная при этом и себя, и самовольщиков. Начали снижение. Быстро нынче летают воздушные лайнеры... Самое тягомотное на гауптвахте - воскресенья, когда не возят на рабо- ту. Тогда в обязательном порядке положена прогулка. Она в том, что вас выводят из камер на зарешеченную галерею и стоишь по стойке "вольно", но заложив руки за спину, с полчасика. Если из шеренги кто-нибудь вякнет чего-нибудь надзирателю, то мичма- нюга командует: "Кру-гом! Два шага вперед! Марш!" И шеренга оказывается в положении "носом в стенку". И "гуляет" до самого конца уже в такой по- зиции. Симпатичное на губе для моряков то, что утром дают не только хлеб и чай, как испокон веку завтракает флот, но, например, пару картошек с ку- сочком соленой трески - по сухопутно-солдатскому обычаю. МУРМАНСК 17.00. Аэродром Мурмашей. Плюс шесть градусов. Низкие тучи над согбенными сопками. Клочья снега у вершин. Барак-аэровокзал без изменений. Одноэтажное синее деревянное сарайное сооружение. Тошно его видеть. Автобус зато шикарный. Едем быстро. Старые знакомцы валуны. Опившаяся болотной водой трава и девонский плавун-папоротник. Опившаяся болотной водой трава - ядовито-зеленая. Это последний вскрик зелени перед тем, как она начнет исчезать. Это как румянец чахо- точного. Низкорослые деревца. Лиловые доски снегозадерживающих щитов. Лиловые столбы древних линий электропередач. Лиловые горбы сопок, лиловые тучи над ними. Лиловое и ядовито-зеленое - красивое сочетание, но это та красота, которую оцениваешь, а не любишь. Намек на любовь может мелькнуть, если думаешь о том, как записать пейзаж. Но когда просто смотришь на него, душа молчит. 18.00. Вырываемся из кручения между сопок к берегу Кольского залива. Прибрежный поселок. Автобус тормозит. Кого-то высаживаем. Ничего не узнаю вокруг. Щемящее настроение. Отсюда первый раз по тревоге ушел на спасательную операцию. Здесь первый раз спустился под воду. Возле автобуса крутятся собаки. Тогда, на приходе со спасения, полярной ночью, в пургу, на причале нас тоже встречали собаки. Женщины не приходили встречать. Или им запре- щалось, или они ко всему привыкли. Только жена старшего лейтенанта Хан- нанова иногда встречала. Близко не подходила. Ханнанов стыдился сантиментов жены. Она работала зубным врачом. Ее силуэт в ночной пурге, пробитой мощным лучом прожектора, и силуэт часового на причале, и собаки - прыгают, радуются, знают, что мы их ско- ро покормим... 18.30. Исковерканная новостройками земля и холодная грязь Мурманска. Высадка у железнодорожного вокзала. Очередь на такси, но небольшая. Занимаю очередь. Выпиваю кружку прекрасного кваса и звоню из автомата диспетчеру "Трансфлота". Автомат нормально срабатывает с первой попытки. "Державино" на подходе. Отдает якорь около двадцати часов. Еду в такси к морскому вокзалу. Таксист шипит и презирает за ма- ленькое расстояние поездки. Проезжаем под носом "Вацлава Воровского". "Значит, ночевка для меня обеспечена", - на всякий случай отмечаю я, ибо пока твое родное судно не станет на якорь в натуре, с ним все может слу- читься: имею в виду задержку лесовоза "Державино" на орбите вокруг Скан- динавии. 19.00. Сдаю вещи в камеру хранения. Сижу на скамеечке на пассажирском причале прямо перед носом белоснеж- ного лайнера. Он в отличном порядке. Только клюзы ободраны якорями, и под ними натекла ржавчина. Солнце вспыхивает в просвете между тучами и лиловыми сопками западно- го берега Кольского залива. Прямо мне в лицо. Хорошо, когда солнце. Штук пять голубей шатаются вокруг скамейки. И какой-то сильно пьяненький гражданин плюхается рядом, просит закурить. К пьяненькому подходит элегантно, по-заграничному одетая дама и энер- гично бьет его по голове опять же заграничным зонтиком, приговаривая: "Хрясь! Хрясь!" Гражданин не сопротивляется, только закрывается руками. И я вдруг решаю не пить весь арктический рейс. Уж больно тяжкая сцена разыгрывается в самом начале пути. Иду в буфет морвокзала и ем холодную котлету, пью тепловатый кофе. Трезвость. Ни тебе аванса, ни пивной... 21.00. Поехал рейсовым катером на рейд Мурманска. Судов скопилось много. Улитками впились в штилевую, летнюю гладь Кольского залива. Отлив. И запах отлива, осыхающего морского дна. "Державино" выглядит замызганно. Но морда у кобылки славная, доверчи- вая и добродушная. Шпангоуты кое-где уже обмяты. Увы, скоро они будут обмяты куда рельефнее. Вся палуба в контейнерах, на контейнерах переходные мостики к баку и два красных пожарных автомобиля. Скоро мрачно-монотонные улицы чукотско- го Певека украсятся ярко-веселыми машинами... Интересно, радуются совре- менные мальчишки пожарам, и вою пожарных машин, и их боевому, тревожному пролету сквозь перекрестки?.. Ничего-то я не знаю о современных мальчиш- ках... Первый человек на борту "Державино" - девица, остро, заметно приго- женькая. Сидит верхом на чемодане возле траповой площадки. В джинсах. Рядом саксофон. Или какая-то другая труба. - Где вахтенный матрос? - Сейчас придет. Я подменяю. Катер скоро вернется? - Минут через двадцать. Кто из штурманов на вахте? - Старший помощник. - Позовите его, пожалуйста. Я дублер капитана на время Арктики. Она нажала тангетку звонка, но не встала с чемодана. - Может, вы представитесь? - Буфетчица. Соня. Списываюсь. Это и так ясно было, что она списывается. И еще мне было ясно, что я ретроград. Ибо поймал себя на том, что, как человек в футляре, не одоб- ряю позу женщин "верхом" - будь это на чемодане, велосипеде или лошади и будь они в джинсах или даже в ватных штанах. - Как звать старпома? - Спиро Хетович. Спиро... в "Листригонах" Куприна есть Спиро. Греческое имя... - Он грек? - Нет, албанец. Простите, я волнуюсь перед разлукой и потому все спу- тала. Капитан у нас албанец. А он русак, заяц-русак. Вон идет, - кивнула она кудрявой головкой на высокого, вернее, длинного и сутулого человека, который не так шел, как плелся по палубе. Ему было далеко за пятьдесят. Девица, глядя на зайца-русака, начала безмолвно гримасничать. Ее ли- чико передернула судорога, тик, пляска святого Витта, беззвучный сардо- нический смех. - Приветствую вас, Спиро Хетович, - сказал я и представился. - Она вам так меня назвала? - спросил старший помощник, старательно отводя глаза в сторону от бывшей буфетчицы. - Пошлая шутка. Меня зовут Арнольд Тимофеевич Федоров. - Простите, - сказал я. Девица прыснула. А я наконец догадался, что "Спиро Хетович" происхо- дит от спирохеты. - Чтобы хулиганить под занавес, не надо мужества, - строго сказал я девице. Мелькнул в ней сквозь красивую внешность легкий цинизм. Впрочем, и роза покажется циничной, если ее засунут в неподходящий букет. - Для вас приготовлена каюта помполита, - сказал старпом, когда мы пошли в надстройку. - Его не будет. - Первые помощники перед ближним каботажем часто прихварывают, - ска- зал я. Арнольд Тимофеевич явно не одобрил мое замечание. А дело в том, что Арктика ныне в век НТР совсем не то, что в век "Челюскина". И потому помполиты считают, что раз тут не заграница, то и без них обойтись впол- не можно. - Ключ у стармеха, - сказал Арнольд Тимофеевич. - Иван Андриянович. Вы с ним плавали. Капитан на берегу. Супругу встречает. Она с нами поп- лывет. По специальному разрешению кадров. По персональному разрешению, - последнее он подчеркнул с гордостью за капитана. Вслед нам от трапа донесся звонкий и дерзкий девичий голосок: - Ведь командор повесить уже хочет Фрондозо на зубцах высокой башни! Без права! Без допроса! Без суда! И вас здесь та же участь злая ждет! Я посчитал эту декламацию предупреждением в свой адрес. И неожиданно ощутил сожаление от того, что эта Соня не идет в рейс. Даже нечто такое, как ощущаешь в юности, когда чужой и неприятный парень на танцах уводит вальсировать твою избранницу. Встреча с Андриянычем оказалась теплой. А когда-то не ладили. Я только начинал становиться торговым моряком, работал вторым помощником, ошибался много, вероятно, испытывал комплекс неполноценности, а такой комплекс мешает не только самому, но и соплавателям. Андриянычу пятьдесят восемь. Хорошенький получается средний возраст старшего командного состава на "Державино"! Я оказываюсь самым молодым. Андрияныч открывает апартаменты. Дурацкая каюта - койка возле дверей и нет столика у изголовья. Значит, пепельницу и предсонную книгу - на стул. Но стулья на качке улетают к чертовой матери. Вспоминаю, что девя-
в начало наверх
носто процентов рейса пройдет во льдах. Там качать не будет. Тогда бог с ним, со столиком у изголовья. Зато каюта просторная. Ходить из угла в угол будет можно. Андрияныч приглашает на чай. И отправляется его готовить. Незаметно мы уже перешли на "ты". Вспоминаю его прозвище: "Ушастик" - за большие оттопыренные уши при маленьком росте и чрезмерном любопытстве к личной жизни окружающих. Мо- ряк и механик отличный. Осматриваюсь. На полках в шкафчиках, в рундуках, в диване - тысячи политических, профсоюзных, комсомольских брошюр. Близко за окном каюты виден грузовой контейнер. На торце контейнера марка иностранной фирмы - голенькая женщина с кругленькими бедрами сидит на фоне моря с факелом в руке, у ног дамочки петух в боевой позе, на го- ризонте - парусник, внизу крупными буквами "ВЕРИТАС". Очевидно, "истина" - так я, во всяком случае, считаю, ибо есть "ин вино веритас" и есть старинная страховая компания с таким названием. Дамочка, петух и парусник будут попутчиками до самой Чукотки. Пью чай с вкусными гостинцами у Андрияныча. Семейство провожает его в море соленьями и вареньями. Вспоминаем, естественно, совместные подвиги в прошлом. Главный подвиг - чисто мифологический. Дело в том, что Андрияныч в конце какого-то долгого рейса решил про- дуть фановую магистраль. И попал с этим мероприятием в конфуз. Согласно спецположению, эксплуатация магистрали - старпомовское дело, но заведует им четвертый механик, а отвечает в целом за все "машина", то есть "дед". Технология прочистки магистрали проста. Надо перекрыть гальюны - это дело палубы. И дать в магистраль давление - это дело "машины". Тогда дрянь, застоявшаяся в трубах, будет вышвырнута за борт на радость рыбам. Старпом возражал против мероприятия, ссылаясь на отсутствие схем ма- гистрали. И Иван Андриянович принял всю ответственность. Он не сомневал- ся в успехе. На каждый гальюн выделяется человек, который на всякий случай следит за поведением стульчака. Иван Андриянович обошел судно и убедился в том, что на страже бодрствуют моряки, которым такое занятие, вообще-то, было куда более приятно, нежели мазать кисточкой ржавый борт. Андрияныч не заглянул только в свой персональный каютный санузел. По принципу: сапож- ник без сапог. Удовлетворенный проверкой, он спустился в машину, чтобы лично руководить продувкой. Когда все это дело продули, я как раз направлялся на ужин в столовую. И теперь могу сказать, что видел, вослед за Гераклом, Авгиевы конюшни. Они находились в каюте старшего механика. Причем густая жидкость затопи- ла и рундук, где хранился рулон гипюра, купленного в Сингапуре в подарок любимой супруге. - Викторыч! - проревел Иван Андриянович, заметив мою старательно со- чувствующую, гнусную рожу (нос я зажимал в горсти правой руки со всей возможной силой - как жмут резиновый эспандер). - Виктор Викторович! - ревел стармех, хотя обычно он говорит тонким дискантом. - Если вы об этом в газету напишете, я вас жизни лишу! Он имел в виду стенгазету "Альбатрос", которую я с омерзением редак- тировал. - В газету не буду, Иван Андриянович, - уклончиво прогнусавил я и подло хихикнул, намекая на то, что использую эпизод большим тиражом. Конечно, и наши женщины, и дедовские мотористы предложили (правда, без чрезмерного энтузиазма) помощь Ивану Андрияновичу. Но у него был морской характер. - Сам, маслопупый дурак, виноват, сам расхлебывать буду, - сказал он, разделся до трусов и полез в конюшню. Когда все лишние зрители убрались в столовую команды на кинофильм "Я шагаю по Москве", я тоже разделся до трусов и пошагал к деду. Мы вычистили конюшню в четыре руки... Любое прошлое сближает людей. А тем более воспоминания о подобном происшествии, с которого мы начали беседу. На "Державино" у Ивана Андрияновича в спальной каюте по диагонали на- тянуты были проволоки. Я удивился: зачем? Оказалось, он заразился у ка- питана любовью к вязанью и плетет замысловатые, оригинальные авоськи из морских веревочек-каболок. На проволоках он распинает их в начальном этапе производства. - Супруга в магазин с такой соленой авоськой пойдет, меня лишний ра- зок вспомнит, - объяснил Андрияныч. Он явно недоволен, что драйверу Фомичеву разрешили взять жену в арк- тический рейс, а ему нет. Ушастик знает Фому Фомича как облупленного. Тем более и дачи у них в Лахте рядом. И очень тянуло Ушастика выложить мне про Фому пикантные сведения, но пока только предупредил, чтобы я не заговаривал с капитаном об автомобилях, шоферах, особенно пьяных шофе- рах, и трубах большого диаметра. 1) Около года назад Фомичев попал в ав- томобильную катастрофу и разбил свои "Жигули". 2) Около пяти лет назад пьяный шофер с трубовоза предложил Фомичеву двенадцать труб диаметром девяносто сантиметров и длиной двенадцать метров - весь груз - в обмен на четвертинку водки. Фомичев знать не знал, зачем ему эти гиганты, куда их применить, но погнался поп за дешевизной. И вот пять лет половину дачного участка Фомичева занимают эти мастодонты, наполовину уже вдавив- шись в лахтинскую почву. Андрияныч произвел подсчет (на то он и механик) средств, необходимых для эвакуации труб в ближайший овраг: автокран, тракторные сани, тягач, рабочая сила. Вышло около тысячи рублей. Результаты вычислений Ушастик доложил капитану. Фома Фомич вычисления механика тщательно проверил и заявил, что он скорее закопает своих мас- тодонтов вертикально, чем потратит на их эвакуацию такую космическую сумму. Затем я попросил Ивана Андрияновича сообщить какие-нибудь нюансы о списавшейся буфетчице, ибо она тревожила мое живое воображение (нюанс - любимое словечко Андрияныча). Сонька, оказалось, появилась, когда стояли в ремонте. С музыкальной трубой. Трубу купила после того, как посмотрела фильм "Дорога". На ре- монте было много свободных помещений, и Сонькины гаммы никого не трево- жили. Когда вышли в рейс, соседи по каюте вынудили Джульетту Мазину ис- кать для репетиций какое-нибудь удаленное помещение. Она отправилась на самый нос судна - под полубак, устроилась под тра- пом, высунула трубу за борт и отдалась искусству. "Тут такой нюанс: шли, ясное дело, в тумане. Зундом. Фомич и Спиро, то есть Арнольд Тимофеевич, ясное дело, были на мостике. Слышат туманные сигналы встречного судна прямо по носу. А на радаре, ясное дело, никаких отметок - чисто все впереди: Сонька-то радиоволны не отражает... Засто- порили ход, потом дали "задний" и удерживаются на месте - все по прави- лам. Встречное продолжает дудеть в опасной близости. Вызвали опытного маркони, чтобы он объяснил им такой странный нюанс: рядом гудит встречный, а на экране чисто. Начальник рации крутил-вертел радар, потом говорит, что встречное не видно, так как оно в мертвой зо- не, - это и ежу должно быть понятно, а не только капитану со старшим штурманом. Тогда Фомич говорит, что они уже полчаса на "стопе" стоят и любой другой олух должен был мимо проплыть, и из мертвой зоны выйти, и пропе- чататься на экране радара, если мозги у радиста есть, а радар в порядке. "А может, говорит начальник рации, на другом-то судне, на том, кото- рое гудит, так вот на том, говорю, судне, быть может, такие же, как мы, олухи на "стопе" стоят! Как они тогда могут из мертвой зоны выйти?" И они так вот обсуждали этот вопрос, пока Сонька спать не пошла. Потом все выяснилось и трубу от Соньки отобрали. А она перешла на ху- дожественный свист. И еще все время пела "Замучен тяжелой неволей". А тут такой нюанс: дед Соньки у Котовского заместителем был по политчасти. И Сонька свистит, и все!.." Если в чем нынешние моряки еще суеверны, чего не любят и не терпят на судах, так это свиста (свистом раньше призывали ветер в заштилевшие па- руса, он вообще обозначает ветер). И вот Сонька усекла этот факт и свис- тела и днем и ночью во всю ивановскую, и доводила Фому Фомича и Арнольда Тимофеевича до полуобморочного состояния. Перед Мурманском старпом не только ходил по противоположному от Соньки борту, но и бегал от нее вок- руг трюмов - и тут такой нюанс: впервые в жизни потерял сон. А капитан Фома Фомич Фомичев как-то осторожно заметил, что "таким, значить, обслу- живающим персонам из женского персонала нельзя санпаспорт выдавать", на что он, Иван Андриянович, между прочим, сказал, что это они сами девку до такого свиста и вообще безобразия довели... К концу нашего с дедом чаепития вернулся с берега капитан. Жену Фома Фомич Фомичев не встретил. На лбу шрам после автомобильной аварии. Первые слова: "Рад очень, значить. Вдвоем-то полегче будет. Давно в Арктике не работали. Избаловались. Это я про супругу с дочкой - они из- баловались. Дочка, Катька моя, на курорт рвется, значить, на Азовское море. Не пущу. Как бы из этого курорта, значить, не вышло бы аборта..." Роста Фомич чуть ниже среднего. Одна треть Фомича - ноги, а две трети - тулово. Ежели он в приспущенных штанах и в тапочках, то нижние конеч- ности не превышают одной четверти всей его длины. Тулово сбито крепко: недаром у англичан драйвер обозначает и коногона. Полночь. Конец первых путевых суток. Вернее, я нахожусь в пути на этот момент десять часов тридцать минут. А кажется - уже неделя прошла. До двух ночи просматривал грузовой план и другие документы по грузу. Потом заснул мертвым сном. Утром отбываем на катере за спецпособиями. У морвокзала встречаем жену Фомы Фомича. Приехала не тем поездом, или напутали с телеграммой. Сидела на той же скамеечке, где я вчера ожидал подхода "Державино". Зовут Галина Петровна. Глаза грустные. Фома Фомич отправляется с ней обратно на судго. А я - в Службу мореп- лавания Мурманского пароходства на обязательный инструктаж. Комедия. Показывают кальку ледовой аэроразведки района к норду от Но- вой Земли - вот и вся информация. Нет. Еще вручают список фамилий, имен, отчеств капитанов линейных ледоколов и их дублеров. Ясно одно - Карские Ворота и Ю-Шар забиты льдом наглухо и мы должны идти в Карское море, огибая мыс Желания с севера... Деликатно напоминают, что балтийским судам разрешается пребывать в Мурманске не больше восьми часов. Оригинальное и достаточно суровое раз- решение. Суть: уже в Ленинграде должен быть полностью готов к Арктике, и потому нечего тебе выклянчивать у мурманчан зимние шапки и водолазов для осмотра винтов... Да, никого из старых товарищей я не успею встретить здесь. Трансфлотовский шофер высаживает на улице Ленина. Перехожу ее и начи- наю восхождение на крутую сопку к Дому книги. Сразу за асфальтом улицы начинается пересеченная местность. Сердце бьется и хвост трясется, когда одолеваю сопку и вхожу в огром- ный, абсолютно пустынный, модерный Дом книги. Пустынный не только пото- му, что покупателей нет ни одного, но и книг нет. Вдруг - под слоем некосмической пыли - сборник "Судьбы романа". Уношу его с собой. Среди авторов сборника Мишель Бютор, Колдуэлл, Клод Прево. И стенограмма дискуссии о судьбах романа в Ленинграде в ав- густе шестьдесят третьего года. Я там был и мед-пиво пил. Правда, не по- тому, что меня туда пригласили. Меня с великолепной наглостью проводил и на заседания, и под конец на банкет один мой друг. Вероятно, из-за того, что ехал я на симпозиуме зайцем, ничего хорошего не запомнил. А от бан- кета осталось: итальянский романист (фамилия неизвестна) в "Астории", сильно под мухой, на спор прыгает через двадцать лестничных ступенек, прыгает удачно и потом пьет фужер водки за свою победу. Мне такое итальянское беспутство нравится, и я аплодирую. Рядом Вера Федоровна Панова. Говорит, строго поджимая губы: - Мне кажется, Виктор Викторович, вы забыли нашу первую встречу. И я прекращаю аплодировать, ибо первую встречу не забыл. Ужасная была встреча. Вера Федоровна вызвала на беседу, после того как я попросил ее прочитать мой очередной опус. - Во-первых, сядьте поплотнее, а то вы свалитесь, - сказала Вера Фе- доровна, когда я, потный от страха, притулился на краешке стула. И вот я уселся поплотнее. Вера Федоровна неторопливо и тщательно на- дела очки и уставилась в мой опус: - Во-вторых. Это вы написали, здесь вот, страница шестнадцать: "Коро- ва, которую купил отец, вернувшись с фронта, сдохла"? Вы это написали? - Да, - сказал я и прыснул, ибо в молодости был смешлив. И ясно вдруг представил, что моя корова обороняла Москву и дошла до Берлина, а вер- нувшись с фронта, бедолага, сдохла. Вообще-то, мы с рождения знаем, что смех дело заразное, и, когда один хохочет, другие начинают улыбаться. Но Панова не улыбнулась. Она была полна строгости, суровости и только еше больше поджала губы. Никакого юмора, если дело идет о святом! Правильно это или непра-
в начало наверх
вильно - вопрос спорный, вообще-то. Но не для Пановой. Что ж, человек не может быть одинаков всегда. Ведь сама Вера Федоровна призналась в пос- ледней книге, что отдавала должное живительной силе улично-трамвайного анекдота. На симпозиумном банкете Вера Федоровна тоже сказала мне ядовитую шту- ку: - Вы сильнее всего там, где не стараетесь быть обаятельным, то есть не кокетничаете. Выйдя из книжного мемориала на мурманской сопке, я не удержался и прямо под открытым небом посмотрел именной указатель в "Судьбах романа". Начал, как вы понимаете, с "К". Меня там не оказалось. Джозеф Конрад есть, а меня забыли! Безобразие! Опять завистники - вот и все! Или меня не помянули, ибо я на симпозиуме зайцем ехал? Смотрю на "П". Панферов Федор есть. Пановой - нет. И я утешился. Сползаю с сопки, досматриваю по дороге к порту киоски "Союзпечати". В одном среди уцененной макулатуры обнаруживаю Щедрина: "Пошехонские расс- казы", "Недоконченные беседы". Трачу рубль и две копейки за три здоро- венных тома. Нельзя сказать, что Салтыков у нас дорогое удовольствие. Наконец-то я его прочитаю. Пока знаю великого сатирика только через му- жика, который прокормил двух генералов. Добавляю к томам сатирика четыре плитки шоколада "Сказки Пушкина". Пушкиным торгует мороженщица одновременно с эскимо. Впереди в очереди стоит мальчишка лет пятнадцати, просит прикурить. Чиркаю зажигалкой. Он дымит и пропускает меня перед собой, говорит лома- ющимся баском, солидно: "Бери вперед, отец!" Отвратительно, что оценка твоего возраста с внешней стороны и внут- реннее самоощущение не совпадают. И потому следует старательно талдычить себе: "Не глазей на эту девушку. Она считает тебя старой перечницей..." Теперь следовало навестить парикмахерскую - и я готов к арктической навигации. К сожалению, полубокс не получается, ибо в парикмахерской у морвокза- ла обеденный перерыв. Рейсовым катером на "Державино". Там кавардак. Путаница со сменой экипажа. Приезжают люди с разных судов. У троих не пройдена медкомиссия, у четырех нет справки по КИПам (кислородно-изолирующим приборам), нет печати на санпаспорте у четвертого механика... А приказ отойти до полу- ночи - кровища из ушей, но исчезнуть из Мурманска этими, так быстро те- кущими сутками. Фома Фомич Фомичев нервничает, трепыхается и все время повторяет, ища у меня моральной поддержки: "Мы, значить, не почту возим! Куда ле- теть-то, голову, значить, сломав?.." Его супруга легла спать после дорожных потрясений. На борту нет доктора. Забурился где-то в городе. Появляется под му- хой. К моменту оформления отходных документов выясняется, что: а) доктор первый раз в жизни на пароходе; б) первый раз идет в море; в) доктор сам не проходил комиссии в Ленинграде и вообще не имеет сан- паспорта. За полстакана спирта на него оформляется пассажирская судовая роль. Получены вода, овчинный тулуп, бункер, пять шапок, пять теплых роб и две куртки на вате... Фома Фомич показывает мне отходную диспетчерскую РДО для штаба на Диксоне. Там он указывает, что ужасно слабым местом судна (по устным данным прежнего капитана) является район борта справа у машинного отде- ления. Отговариваю давать такую РДО: не следует с места в карьер раздра- жать штаб сообщениями о слабости какого-то борта, у какого-то "Держави- но", по данным какого-то капитана и еще до того, как мы увидели хоть од- ну льдинку, - в штабе ледовых проводок на Диксоне сейчас кутерьма куда больше и серьезнее нашей судовой; товарищи там сразу подумают о явной перестраховке и начнут потом относиться к "Державино" с подозрением и уничижением. Андрияныч держится на отходе с олимпийским спокойствием. И мы опять чаевничаем, теперь в моей каюте. Конечно, и того и другого дергают по всяким делишкам, но это не мешает Андриянычу рассказать об отце Андрея Рублева, нашего матроса из Архангельска. Отец Рублева прославился еще с довоенных времен великолепным упрямством. В сороковом он служил действи- тельную в северных краях. Мороз был сорок. Объявили форму одежды номер шесть: шапка обязательно с опущенными ушами. Папа нынешнего Рублева зая- вил, что ни один помор в такую тропическую жару опускать уши казенной из веревочного меха шляпы не станет, и отгулял увольнение не по форме. При- был из увольнения уже не в часть, а в госпиталь, с огромными пузырями вместо звукоприемников. Погиб в войну еще глупее, но с каким-то чисто поморским, космическим спокойствием. Был матросом на транспорте. Шли с Исландии. Торпеда. Транспорт затонул за две минуты. Сосед архангелоса (так Ушастик зовет всех уроженцев Архангельска) по кубрику утверждал, что от взрыва Рублев номер один умудрился не проснуться. И сосед шестьдесят секунд потратил на то, чтобы его все-таки добудиться. Но признать факт потопления своего родного судна архангелос отказался, перевернулся на другой бок, обмате- рил соседа, закрыл голову одеялом - погиб вместе с судном. Легенда или быль - не знаю. Но хорошо, что сын чудака плывет с нами и мы будем де- лить с ним не одну ночь и не одну ледовую перемычку. Андрияныч утвержда- ет, что наш Рублев Андрей в точности повторяет своим космическим уп- рямством папу. Под соусом всей этой травли стармех мне подсунул "Правила технической эксплуатации дизелей при плавании во льду". И ввернул о том, что при ра- боте на мелководье, в шторм, с буксиром и на буксире судовые дизеля ве- дут себя особенно. Намек я понял. И поблагодарил за предупреждение... Прибывают лоцман и портнадзор. Шорох с ними и стенания обеих сторон. С помощью некоторой подмазки договариваемся, что наш отход они оформят двадцать третьим июля, а на самом деле отходим уже 24.07. 01.00. НАЧАЛО ВЫЯСНЕНИЯ ОТНОШЕНИЙ * Начнем с "Державино" * Тетя Аня (Анна Саввишна) - наша буфетчица * Рублев, сын Рублева * Второй помощник Дмитрий Александрович Строганов * Старший помощник Арнольд Тимофеевич Федоров, он же Спиро Хетович, он же Степан Разин * Второй механик Родниченко Петр Иванович В Кольском заливе штиль. Солнце опускается только за самые верхушки сопок. Три колена в Кольском заливе. И три раза псевдозакатная солнечная ку- терьма переходит с борта на борт. По свинцу вод - розовые размытости. Гористо-сопочные берега на фоне закатных полыханий угольно-черные. Знакомые мысы и названия. Тяжесть утесов. Нигде не чувствуешь так вес Земли, как при виде береговых гранитов, обрывающихся в воду. Ругань лоц- мана - капитан порта изобрел для близкого родственника должность "лоцма- на по загрязнению окружающей среды", но залив от этого не стал чище. Лоцман о литературе: - Чепуха. Нет хороших книг. Пишут те, кто не хочет работать. Легкие деньги - вот и пишут. Проходим Ваенгу и остров Сальный, Полярный и Большой Олений. И над открывшимся морем Баренца видим низкое свободное солнце. Солнце в три часа ночи. По синему морю Баренца течет бело-холодное мерцание полночно- го светила. И я вспоминаю Ломоносова. Ложимся на сорок шесть градусов - один длинный курс через все Барен- цево море - на мыс Желания. Растаял в тумане Рыбачий... Прощайте, скалистые горы... Проходим Кильдин. Гляжу в бинокль на камни Сундуки. Страшные минуты пережиты там. Обидно, что куда-то запропастились документы, которые хра- нил после окончания следствия по делу о неспасении нами СРТ-188. ...Искореженная сталь логгера, сползая с каменной подводной террасы, на которую он выскочил с полного хода в тумане, стонала и скрипела. Сто- ны и скрежет отдавались в пустых помещениях таким жутким эхом, что сразу вышибали из мозгов мысли о второй половине двадцатого, технического ве- ка, о международных конференциях по спасению человеческих жизней на море и таких гениальных придумках, как надувные жилеты, которые были тогда на вооружении. Вокруг была тьма, волны, пена. Судно уходило в мокрую могилу кормой вперед; мы карабкались по уступам надстройки. И оказалось, что нужны только воля каждого, сила духа, владение дыханием, хладнокровие, расчет, умение превозмочь дурноту и тошноту и другие рожденные страхом ощущения; превозмочь их, оставаясь все время человеком, то есть заботясь о более слабом; отступать, только убедившись, что позади не осталось никого; ве- руя в исполненный до конца долг и беспрерывно ощущая приближение страш- ного, но чем-то уже знакомого, виденного, пережитого уже, быть может, в кошмарном сне, то есть ощущая приближение смерти. И крик внутри: "О, так это и бывает? Нет! Только не со мной! Я еще буду рассказывать обо всем этом! Еще буду вспоминать все это! Нет, я-то не поскользнусь, нет! Кто угодно поскользнется и сорвется, но не я! На мне резиновые бахилы с на- резной подошвой! Я молодец, что не надел валенки! Резина, если давишь ею сильно и прямо, не скользит, и я не поскользнусь! Я еще буду все это вспоминать!" Но не всегда можно ступить прямо и сильно, когда лезешь по внешней стенке ходовой рубки и видишь, как волна первый раз хлестнула в дымовую трубу ниже тебя. Но видишь плохо, потому что ресницы смерзаются, руки коченеют, одна варежка потеряна, а сердце все чаще дает перебои, легкие в груди сдавлены страхом и усилием мышц, теснящих ребра. Легкие не могут вздохнуть, сердце зашкаливает, тогда слабнут ноги, им не помо- гает резина, скользит подошва по мокрой, обледенелой стали, глохнет бессмысленный крик, пухнет череп, пальцы еще несколько мгновений цепля- ются за что-то, а дальше ты уже ничего не помнишь. На мой рассказ о гибели СРТ-188 стармех Иван Андриянович выкладывает свою новеллу. И делает это без традиционного в таких случаях запоздалого юмора. На буксире в Северном море обеспечивали перегон трофейного немецкого дока: "На поворотах слону хвост в нужную сторону заносили, нетактичная работа..." Зима, тяжелый шторм, скисла машина, вода в МО (машинном отделении). Капитан неосторожно сказал при молодом матросе, что при крене в тридцать градусов на такой волне и при таких нюансах судно теряет остойчивость. Из-за этих неосторожных слов тот матросик сошел с ума. Они все время смотрели на кренометр и ждали конца. А стрелку крено- метра иногда заносит по инерции и за сорок градусов. Рехнувшийся маниа- кально стал стремиться убить старпома - бросился с пожарным топором. Трижды вязали и запирали в каюте, и трижды он вылезал, хватал топор и находил старпома - "шпиона и вредителя". Сдали в клинику в Ростоке. А он выпрыгнул со второго этажа ночью, нашел судно и опять бросился на стар- пома. Тот стал заикаться. Первый раз в аварийной новелле я слышу настоящий ужас правды. О таком и так моряки говорят редко. Когда в разгар шторма у Андрияныча один из цилиндров двигателя начал цеплять металл юбки и кромсать его, то дед оттягивал и придерживал юбку цилиндра обыкновенной веревкой, а судно несло на камни, где уже разби- лась землечерпалка и погибли двенадцать человек. В Баренцевом море пока мертвый штиль. И если судно и покачивается, то это как бы не на всей толще вод, а только на кожице океана. И, возможно, поэтому наш драйвер, наш капитан Фома Фомич Фомичев, молчаливо выслушав наши жуткие воспоминания и тщательно обдумав их, нео- жиданно сказал: - Эт все что! А вот у меня, значить, когда на моего "Жигуленка" авто- погрузчик наехал и его на клыки взял, и нас на крышу поставил, и не пос- тавил, а, врать не буду, так, значить, и шмякнул в бетон, - так пока я без сознания пребывал, то кто-то из портовой охраны из багажника порт- фель упер: замечательный портфель, настоящей кожи, а там у меня рубашка лежала, в портфеле этом, мать его... Настоящая рубашка там хранилась - полотняная, не нерлон-перлон! Я б ему, суке! Я б ему, кабы он мне в руки попался, охранник этот!! И здесь лицо Фомы Фомича сделалось здорово похожим на противотанковый надолб. - Не так "Жигуленка" жаль, - продолжал Фома Фомич, потирая затылок, - как рубашку эту... Ну, тут, значить, вру: автомобиль, конечно, больше жаль. Однако за "Жигуленка" возмещение рано-поздно получу, а за рубашку что? Кукиш! Самое странное, что если совсем честно признаться, то мне после гибе- ли логгера, то есть среднего рыболовного траулера номер сто восемьдесят восемь, не так было жаль судна, как погибшего с ним вместе нашего ава- рийно-спасательного имущества: "галоши-слон - восемь пар, мотопомпа шестьсот - две штуки, вельбот спасательный - один, ракетный пистолет
в начало наверх
"Вери" - один" и т. д. Правда, я так за это имущество переживал еще и потому, что чуть было за него статью не получил... РДО: "АМДЕРМЫ 54645 1115 ТХ ДЕРЖАВИНО КОПИЯ ДИКСОН НМ КАШИЦКОМУ СЛЕ- ДУЙТЕ ОБЫЧНЫМИ НАВИГАЦИОННЫМИ КУРСАМИ РАЙОН МЫСА ЖЕЛАНИЯ ТОЧКУ 7710/7130 ЛОЖИТЕСЬ ДРЕЙФ ОЖИДАНИЯ ДАЛЬНЕЙШИХ УКАЗАНИЙ СЛЕДИТЕ ЧТОБЫ ВАШЕ СУДНО НЕ БЫЛО ОБЛОЖЕНО ТЯЖЕЛЫМИ ЛЕДЯНЫМИ ПОЛЯМИ РАЙОН ОЧЕНЬ ДИНАМИЧЕН ТЧК ПОДТ- ВЕРДИТЕ = 24/66 КНМ ВАКУЛА". Среди синего моря отдыхает под полуночным солнцем рыжий от ржавчины двухмачтовый рыбачок. Вокруг него правильным кольцом кружатся чайки - как белая граммофонная пластинка. Рыбаки, верно, не слышат чаячьих криков, подумалось мне, оглохли от них, привыкли и теперь не слышат, не замечают... И я давным-давно не слышал чаячьего крика - сидишь в рубке, отделенный от вод, небес и морс- ких птиц сталью и стеклом... Когда я последний раз слышал чайку, вернее, дал себе отчет, что слышу ее крики? И не вспомнить... Ничего, полярные чайки отличаются повышенной крикливостью и меньшей пугливостью. И скоро я их услышу, и их гуано украсит иллюминаторы моей каюты... 25.07. 19.00. Вышли на видимость полуострова Адмиралтейства. Солнце. Синь. Свежесть. Как соединить нежную прозрачность с суровой тяжестью, свирель с гро- хотом горного обвала, акварель со сталью? Вот если можно соединить такие несоединимости, то получится впечатление от северных берегов Новой Зем- ли. Зализанные плавности ледников, сползающих с вершин гор, и обрывистые вопли береговых круч. Бесследно растворяющиеся в нежной голубизне верши- ны и четкость берегового уреза. И розоватость неуловимой дымки. Ветер южный, три-четыре балла. Весь день изучал инструкции по плаванию в Арктике, по борьбе за живу- честь, по связи. Чем больше читаешь таких штук, тем страшнее. В этом и есть один из их смыслов: не забывай, парень, о серьезности дела, тебе порученного. Позор, но я забыл многие обозначения, необходимые для быстрого чтения ледовых карт и кблек авиаразведок. Остальные "нюансы", как говорит Анд- рияныч, вспоминаются легко и укладываются на нужные полочки в черепе ак- куратно. Боцман принес зимнюю шапку, чтобы содержимое черепа не простыло. От- личная шапка. Ожидание приближения схватки со льдом. И, как всегда, хочется, чтобы опасное произошло скорее. Ход - тринадцать узлов. "Приказ по т/х "Державино" На основании должностной инструкции дублеров капитанов судов на время плавания в Арктических водах, утвержденной нач. пароходства 11.07.74 г., ПРИКАЗЫВАЮ: На время плавания на трассе Северного морского пути дублер капитана Конецкий В. В. обеспечивает безопасность плавания, непосредственно осу- ществляет управление и маневрирование судном при самостоятельном плава- нии во льдах и в караванах за ледоколом с 00.00 до 06.00 и с 12.00 до 18.00. Капитан (Ф о м и ч е в) С приказом ознакомлен: Дублер капитана (К о н е ц к и й) 24.07.75". Собачье время стояния - с полночи до утра - я предложил ему сам: он старше меня, плывет с супругой, переживает автокатастрофу и т. д. Овчинный тулуп нам с ним положен один на двоих. Ну что ж, значит, в уже нагретый влезать будем, будем не только друг другу вахту сдавать, но и своим теплом обмениваться. 21.00 - НАВИП - два айсберга на курсе нашего следования в назначенную точку ожидания. Оба в четырех милях к северу от северной оконечности Но- вой Земли - от островов Большие и Малые Оранские. Пока же только розовые от низких лучей солнца чайки качаются на ультрамариновой слабой волне. В открытом море взгляд привыкает главным образом к горизонтальным ли- ниям. Горизонталь горизонта, горизонтальное глобальное движение волн, горизонтали облаков и слоев тумана, даже полет морских птиц обычно сугу- бо горизонтален. И потому с особенной силой обнаруживается мощь и особая суть земли. Твердь организуется вертикалями: морщины горных ущелий, сползание ледников, обрывы и прибрежные камни - все сечет привычность горизонтальности и тем с огромной силой увеличивает эмоциональность прибрежно-морского пейзажа. РДО: "БОРТА 04 178 СК46 26 1405 ВЕСЬМА СРОЧНО ВСЕМ СУДАМ СЛЕДУЮЩИМ ЗАПАДА НА ВОСТОК ВЫХОДИТЬ ТОЧКУ 7630/7230 ЭТОЙ ТОЧКЕ ЛЕД 2/4 БАЛЛА ДАЛЕЕ ДОСТУПНЫМ ГЛУБИНАМ ОБХОДИТЬ РАЙОН МЫСА ЖЕЛАНИЯ СЛЕДУЙТЕ НАЗНАЧЕНИЮ ТЧК ВСЕМ ПУТИ ВСТРЕЧАЮТСЯ ОТДЕЛЬНЫЕ ТЯЖЕЛЫЕ ЛЬДИНЫ ТУМАНЕ СОБЛЮДАЙТЕ ОСТО- РОЖНОСТЬ = КНМ ВАКУЛА". Неужели всего трое с половиной суток назад я сидел на травке возле аэропорта?.. Все РДО (радиограммы), начинающиеся словом "борт", означают, что пос- тупают к нам с небес, с само-летов ледовой разведки. "КНМ" в конце озна- чает "капитан-наставник". Фамилия летающего в небесах капитана-наставника настойчиво вызывает в памяти гоголевского кузнеца Вакулу. Солнце над Новой Землей. Оно совсем белое, а берега бредут на его фо- не понурыми призраками. За утренним чаем разговор о роли возраста для ка-питанской удачи. Я шел Северным морским путем на восток первый раз в 1953 году штурманом. В 1955-м - ровно двадцать лет назад - капитаном малого рыболовного сейне- ра. Андрияныч утверждает, что у молодых меньше аварий. И действительно, тогда прошли на Камчатку все малюсенькие суда - около трех десятков, а среди капитанов не было никого старше двадцати семи лет. Фома Фомич свою точку зрения утаивает. Самый северный мыс Новой Земли не мыс Желания, а мыс Карлсена. Обидная дутая популярность мыса Доброй Надежды (ибо самый южный в Аф- рике - мыс Игольный) повторяется на Крайнем Севере. Бедный скромный Карлсен... Спросил у старпома про приборку в каюте на минуту раньше, нежели уви- дел, что приборку уже делает дневальная. Позвал электромеханика чинить выключатель настольной лампочки, а она оказалась исправной. Два случая недостаточной выдержки. Близко идет "Урюпинск". Попутное или встречное судно в штилевом безбрежье океана кажется бесплотным мотыльком. Получили первые факсимильные карты ледовой обстановки по данным аэро- разведки. Эти карты так пропитаны йодом или какой-то другой химией, что нельзя потом трогать глаза. Читал "Толкование Правил по предупреждению столкновения судов" А. Н. Коккрофта. Перевод с английского капитанов дальнего плавания Брызгина, Володина, Факторовича под редакцией Николая Яковлевича Брызгина. Есть такое замечание: "Все лица, которые имели непосредственное отношение к любой аварии на море, должны помнить о том, что их могут вызвать в качестве свидетелей в суд, который может состояться спустя несколько лет после происшествия. Они могут подвергаться перекрестному допросу, и если не смогут припом- нить многое из того, что произошло, то окажутся в глупом положении. Поэ- тому при первой возможности следует сделать подробную запись. Следует принимать во внимание, что личная запись, представленная свидетелем в суд, может быть использована как доказательство любой из участвующих сторон..." "Лорд Хэршелл в 1893 году заявил... Виконт Финлэй в 1921 году зая- вил..." - занятно встречать такие обороты. Занятно и то, что и путевые записки, даже если автор привирает в них, через десяток лет уже становятся доказательствами для любых сторон исто- рии, ибо даже ложь есть истина исторического момента. 12.00-18.00. Как раз все мои шесть часов ушли на форсирование первой перемычки. Густой черный туман при солнце и штиле. Лед толщиной до двух метров, три-четыре балла, большие поля старого льда. В самый напряженный момент прилетел самолет, и мы вышли на связь с ним на первом канале "Акации" и мило побеседовали с товарищем капитаном-наставником по ледовой проводке Виктором Семеновичем Вакулой. Он прилетел к нам из Амдермы, оглядел поле боя и дал координаты точки, куда мы и последовали, тыкаясь в поля и вы- ворачиваясь между ними. Бежевые, толстые, брюхатые, теплые нерпы или тюлени плюхались со льдин в малахитовую воду при нашем чухающем приближении. Разнообразные птички ныряли и прыгали в штилевой водичке. И все было привычно и мило. Кроме двух минут, когда мы не смогли вывернуться и дали "полный на- зад", но все равно пхнули черное ледяное поле в поддых, и оно сразу дало нам сдачи. Но мы не обиделись, ибо все так и положено. Итак, пусть маленькая и слабая, но первая перемычка позади. Это, конечно, не настоящий лед - как бы обнюхивание, но бабки подбить следует. Начнем с "Державино" Крутится отлично, чуткая лошадка и добросовестная. Плох обзор. Он плох даже с крыла мостика, не говоря о том, что с центрального окна хо- довой рубки вообще ничего вперед не видно. Мощная мачта и две мощные к ней подпорки плюс мощная стрела для тяжеловесных грузов - все это вместе не дает возможности рулевому видеть прямо по курсу ровным счетом ничего. Да и нам тяжело. Когда шофер управляет автомобилем, сидя слева или справа от оси симметрии, то это на маленьком автомобиле и на земле. Уп- равлять стометровой (высота Исаакия с крестом вместе) лайбой, вертясь среди льдин и имея возможность глядеть вперед только с краешка мостика, не очень-то удобно. Немного привыкнем, как привыкает шофер, пересевший с малолитражки за баранку КРАЗа. Но до конца, до полного удобства и уверенности тут не привыкнешь. И некоторые крепкие слова в адрес корабелов-проектировщиков на языке крутятся. Тетя Аня (Анна Саввишна) - наша буфетчица Колорит в чистом виде: "Ране дефки юпки насили, а коли в бабы выйде, так сарахван, а ноне?" Очень добрая и славная. Ей только-только пятьдесят, но считает себя этакой погибшей уже для вселенной и человечества девой. Главный бзик тети Ани в том, что панически боится насилия. Широко из- вестно, что на судах, где она работала, ее якобы пытались изнасиловать, но пока она выходила сухой из этой ужасной воды. Имеет кота Ваську, кастрата. Раскормленный, черно-белый, как гусени- ца. К коту испытывает симпатию Арнольд Тимофеевич Федоров. Ей-богу, у старпома особое отношение и к хозяйке. И это интимно-особое он переносит и на кастрированную гусеницу. Давно существует отличительный признак для определения начала сумас- шествия моряка - он стучит в дверь собственной каюты, прежде чем в нее войти. Мне кажется, что на почве застарелой девственности тетя Аня иног- да близка к этому состоянию. Ее рефрен: "Надо сало кушать - организму очищает! " Бессребреница. Обязанности, дела и всю посуду приняла у Соньки за пять минут, ничего не считая и не пересчитывая. Ребята утверждают, что Сонька возрыдала и сама выдала тайны нехваток: и сколько простыней рваных, и сколько графинов разбито. Внешняя повадка такая. Переступить порог кают-компании не может прямо и по-человечески. И с миской супа и без миски Анна Саввишна переступает порог, широко качнув над порогом бедрами, как старомодный пилот на "У-2" крыльями; одновременно она еще вздергивает голову высоко и своенравно - мол, вы! которые здесь сидите! я вам, бездельники и дармоеды, насильники и фулиганы, дам прикурить! Короче говоря, в момент пересечения порога кают-компании тетя Аня смахивает на клодтовских коней с моста ее имени в Ленинграде (имею в ви- ду Аничков мост). И каждому командиру, сидящему за столом, становится ясно, что если он полезет ее насиловать, то тетя Аня при первом удобном случае выльет претензионщику за шиворот миску горячих кислых щей. И не миновать ему этой кары, как и сковородки затем в аду. Начало насильнической мании тети Ани, по данным Ушастика, таково. Лю- бому флотскому человеку известна мазь "слоанс". Это жутчайшей жгучести и ядовитости мазь. Существует "слоанс" и в виде жидкости. На флаконах и на картонной упаковке изображен один и тот же мужчина с мощными черными усами. Моряки считают его изобретателем и зовут Трейд Марк. На инструк- ции к мази изображен во весь рост еще и голый мужчина. В том полном смысле слова "голый", что на нем и кожи нет - только мышцы. И к каждой мышце нарисована стрелка и название болезни. Чтобы вы, узнав название
в начало наверх
своей хвори, знали, куда "слоанс" втирать. Если, например, эта жуткая мазь попадает вам в глаз, то считайте, что вы его больше не увидите. Из- лечивает мазь от массы безнадежных болезней, ибо через минуту после на- чала втирания ее вы начисто забываете обо всех болях, кроме одной - от мази. Еще на заре морской карьеры наша тетя Аня предприняла попытку выле- чить легкую поясничную невралгию "слоансом". Обладая, как я уже говорил, врожденной широтой натуры, молоденькая Анечка подливки не пожалела и плеснула на поясницу с русским размахом. Дело было поздним вечером в океане, а жила Анечка в каюте одна. Пото- му обратиться за экстренной помощью, когда снадобье подтекло ниже ватер- линии, не могла ни к кому. Да и вообще положение Анны Саввишны было, по образному выражению Ива- на Андрияновича, "пикантный нюанс". Пометавшись по каюте, поподвывав, смочив всякие места водой из умы- вальника, тетя Аня открыла иллюминатор, влезла на стул и высунула обна- женную корму на ветер, полагая, что час поздний и никого на ботдеке, ку- да выходил ее иллюминатор, не будет, а океанский ветер хоть немного об- легчит борьбу с адски жгучими усами мистера Марка. На ту беду, лиса близехонько бежала... Была это, правда, не лиса, а капитан. И никуда он не бежал, а прогуливался по ботдеку, так как стра- дал весьма закономерной для моряков болезнью, имеющей причиной малопод- вижность. И капитан преодолевал болезнь променадом. Он, конечно, знал, что экипаж все про все знает, включая его хворь. Именно поэтому картинка в иллюминаторе подействовала на капитанскую психику особенно угнетающе. Он усмотрел в ней гнусный и подлый намек. И шлепнул по картинке с полно- го размаха. Именно с тех пор, утверждает Иван Андриянович, тетя Аня никогда не плавала на судах, где у капитана есть усы. Тут такой нюанс: у того капи- тана, как и у мистера Трейда Марка, были могучие черные усы. И именно после того прискорбного случая, как утверждает Иван Андриянович, у нее и началась мужебоязнь. Не следует забывать, что все анекдоты смешны только уже после того, как мы их переживем, - это заметила мадам Тэффи, кормилица Михаила Ми- хайловича Зощенко (по его собственному признанию). И потому ни я, ни Иван Андриянович не смеялись, когда обменивались информацией и наблюде- ниями по поводу тети Ани. Рублев, сын Рублева Матрос первого класса. Год рождения 1944-й - отец зачал его перед уходом в последний рейс. Учится заочно в средней мореходке в Ленинграде. Великолепный рулевой и вообще моряк, но упрям и своенравен - и тем опа- сен. Можно ожидать, что, заорав: "Больше право!", ты вдруг увидишь, что судно забирает больше лево, ибо архангелос с тобой не согласен и счита- ет, что ему, как рулевому, лучше знать, куда ехать, и вообще он один по- нимает "Державино" до глубин лесовозной души. Кажется, Фома Фомич так обрадовался тому, что я сам предложил стоять с ноля до шести не из-за того, что может спокойно ночь спать, а потому, что с архангелосом не будет иметь контактов. Рублев сделал в памяти Фомы Фомича прободную язву. Делал он ее так. Стояли они однажды на якоре далеко от берега. Там сильные приливо-отливные течения. Рублев на шлюпке с подвесным мотором шел с берега, куда был послан за кинофильмом. Уже близко от судна заглох мотор. Фомич, который наблюдал за мореплавателем с мостика, заорал, что- бы, значить, Рублев разобрал весла и догребал к борту старинным и испы- танным способом. Рублев, сын Рублева, категорически отказался в разгар научно-технической революции пачкать руки веслами. И принялся копаться в моторе. Пока он пачкал руки машинным маслом, нашел туман, и течением шлюпку унесло. Связались с берегом, объявили поиск. В море вышли катер, буксир и большой охотник. Три часа ищут, четыре, пять - нет Рублева. Ве- терок, конечно, крепчает и все такое - по всем подлым морским законам. Ясное дело: перевернулась шлюпчонка. Или - такое предположение тоже было - попал под браконьеров и они его пришили, как нежелательного свидетеля. Ночь Фома Фомич метался по мостику, терзаемый мыслью: сообщать в па- роходство или еще, значить, подождать? Под утро - стук мотора - идет из-за мыса Рублев. Ему на пересечку бросается большой охотник, палит от радости в небеса из тридцатисемимил- лиметровки, подает Рублеву буксирную веревку. Тот категорически от помо- щи отказывается, ибо знает международное морское право: "Если бы я тогда у них буксир принял, то за спасение в открытом море платить бы пришлось, а так - фиг им: "Без спасения - нет вознаграждения"..." (Закавыченные слова когда-то даже стояли эпиграфом к "Договору о спасении", и все это действительно так, но никто ничего, конечно, за спасение Рублева брать бы не стал, и все это полная чушь, то есть характер...) Оказалось, с мотором шлюпчонки был порядок, а полетела шпонка, крепя- щая винт; Рублева течением унесло в тумане к чертовой бабушке, аж за Третий остров, но до весел он все равно не дотронулся. Там, у чертовой бабушки, на Третьем острове, упрямый трескоед нашел охотничью избушку, в избушке кусок стальной проволоки, заменил шпонку, расклепал ее каким-то чудом, закрепил винт и своим ходом вернулся на родное судно. Меня удивил тем, что часто и к месту цитирует майора Горбылева, то есть читал (и крепко читал!) Щедрина, которого я купил за рупь в Мур- манске и только начинаю изучать на старости лет. Во всех несчастьях своих и мира винит тещу. Теща из глухой рязанской деревни. Отца тещи зарубили на деревенской свадьбе. Мать тещи сошла с ума от горя, задушила сына и погналась за шестилетней тещей Рублева. Та удрала. И Рублев все жалеет и жалеет об этом факте, ибо этот факт для него прискорбный. Еще Андрей утверждает, что именно его теща развязала первую мировую войну. У него удивительный талант имитатора. А может, это называется чрево- вещательством. Он говорит голо-сом любого члена экипажа и орет воплем любого зверя. Когда мы пихнули льдину в перемычке, раздалось плачущее причитание тети Ани: - Ах, тошенька! Ах, лиханька! Раз младые што папала тварят, так и старые бесяца! - А вы что тут, черт побери, делаете?! - заорал я на тетю Аню, носясь с крыла на крыло мостика. - Брысь отсюда! Но она не убралась, ибо через минуту опять запричитала: - Самалет ляти! Впяряди прямо! Ах, лиханька! Ах, тошенька! Действительно, впереди вынырнул из туч самолет с кузнецом нашего счастья Виктором Семеновичем Вакулой. И только тогда, оглядевшись, я по- нял, что тети Ани нет, а есть этот подлец имитатор, который стоял на ру- ле с совершенно бесстрастной физиономией и наглухо закрытым ртом. Второй помощник Дмитрий Александрович Строганов Младше меня лет на пять. По диплому - капитан дальнего плавания, ра- ботал старшим помощником на крупных судах, включая пассажиров. Где-то у него удрал - дезертировал с судна - боцман. И Саныча "смайнали", как го- ворится на морском языке о тех, кого понизили в должности. Работать в паре с таким моряком спокойно и приятно: за битого двух небитых дают! Он с сильной сединой, высокий и красивый. Мне кажется, что мы встречались. И это "кажется" мучает, как застрявшее в зубах волокно говяжьей жилы, когда нет ни зубочистки, ни спички... - Трудно после старпома опять грузовым помощником работать? - спросил я его. Дело не о психологии шло, а о самой работе. - Нет, - сказал он. - У меня хорошая память. Не мозг в голове, а за- поминающее устройство. Хотите, скажу цены в Дакаре на семидесятый год? Пятьдесят американских долларов - шестнадцать тысяч местных франков. Это заработок крестьянина за год. Бутылка импортного датского пива - полтора американских доллара. Сто грамм арахиса - двадцать франков. - Почему именно эти цифры назвали? - Не могу видеть голодных. Скажите, как может прожить крестьянин на пятьдесят долларов в год? Знаете, тот, кто в Сенегале имеет барана, по-нашему имеет как бы "Москвича" последней модели... Старший помощник Арнольд Тимофеевич Федоров, он же Спиро Хетович, он же Степан Разин Из шести вахтенных часов два я провожу с ним. Ловлю себя на том, что боюсь писать внешность Арнольда Тимофеевича. Рука не поднимается. Боюсь, не смогу быть отстраненным при описании, объективным. Есть мужчины, у которых плечевой пояс, сама спина, поясница и зад представляют одну плоскость, а от этой идеальной вертикальной плоскости отходит под определенным углом к горизонту длинная шея, а на шее висит голова с редкими волосами сивого цвета. У подобных мужчин нижняя полови- на тела напоминает четырехугольную арку Колизея, ибо ноги втыкаются в тулово на значительном - сантиметров в пять - расстоянии одна от другой. Сократить это расстояние никакой фасон и покрой брюк и никакой портной не в состоянии. Колизеевскую арку имеет и Тимофеич. При обострении ледовой обстановки моментально уюркивает с мостика в штурманскую рубку. Когда ситуация разряжается, возвращается и деловым тоном докладывает: "Прошли шесть миль!" (Это он рассчитывал среднюю скорость.) Или: "Нанес по "Извещениям мореплавателям" новую глубину в проливе Матиссена у ост- ровков Скалистых. Четыре метра глубинка, а ее только обнаружили! Вот и работай тут!" Я: "На кой ляд вы носитесь с глубинами возле островков Скалистых, ес- ли мы там и близко не будем? Не знаете, что корректура карт - дело третьего помощника? Еще раз убедительно прошу не покидать мостик и сле- дить за льдом с правого крыла". Отскакивает от него. Страх? Но страх чего? Ответ-ственности? Или глу- бинный, всепричинный, поедающий душу, возрастной? Кроме "Спиро Хетовича" по судну бродит и еше одна данная ему кличка: "Разин". Эта дана ему на контрапункте. Ничего бессмысленного морячки на языки не пускают, хотя внешне иногда кажется, что в их трепе полная чушь... Что прямо противоположно Степану Тимофеевичу Разину? Трус. И здесь за Арнольдом Тимофеевичем надо глядеть в четыре глаза - не по Мос- ковскому водохранилищу плывем... Пятьдесят семь лет. Бывший военный, давно получает пенсию капи- тан-лейтенанта. Служил в гидрографии на Севере в промерных партиях. Ве- роятно, отсюда недоверие к любой глубине на карте. "Я знаю, как их меря- ют! " - говорит Арнольд Тимофеевич с многозначительностью посвященного человека. И ясно делается, что сам он мерил глубины отвратительно. И по- тому не верит ни одной на карте. Главнейшее удовольствие для Арнольда Тимофеевича - посеять сомнение и поднять переполох. А на море существует закон, по которому каждый судо- водитель обязан прислушиваться и как-то реагировать на высказанное дру- гим сомнение и опасение в чем угодно. И вот про такой закон Арнольд Тимофеевич сладо-страстно памятует. Ну вот, к примеру, везут автокраны на палубе, и в море автокраны покачива- ются, ибо они, естественно, на рессорах. И тут старпом замечает, что у автокранов есть четыре штатных домкрата, но эти домкраты не опущены. И сразу он подсовывает сомнение капитану в том, что качания автокрана опасны и надо обязательно опустить домкраты. И вот выгоняются на палубу люди, и начинают изучать устройство автокрановых домкратов, и пытаются опустить их, но машины стоят тесно, и домкраты мешают друг другу опус- титься. И тогда начинают вырубать чурки и вбивать их на упор под краны и т. д. ... А ведь автокран для того и существует, чтобы качаться на своих рессорах по самой ужасной проселочной дороге. И крану и судну от качаний автокрана ничего не будет, но... а вдруг? И люди уродуются, а Тимофеич счастлив - он заметил значительное, он проявил знание и предусмотри- тельность, он - на месте! И вот, чтобы доказать самому себе и другим, что он на месте, Арнольд Тимофеевич ищет, ищет, ищет, где бы высказать опасение, посеять сомнение, - и наслаждается, если найдет. Жена старпома Арнольда Тимофеевича (Разина, Спиро Хетовича) давно неврастеничка и психопатка. На берегу в родном порту он домой не ходит. Имеет сына, с которым в "политическом" конфликте. Имеет внука, которого, конечно, любит. Стармех Иван Андриянович старпома терпеть не может. Их каюты рядом, и каждый щелчок ключа в дверях Разина бьет по ушам стармеху, а я уже гово- рил, что человек он ушастый, - иногда напоминает мне слоненка: сам ма- ленький, а уши большие. Старпом же щелкает ключом беспрерывно, ибо запи- рает каюту, даже выходя к третьему штурману за кнопкой или скрепкой. Второй механик Родниченко Петр Иванович Кое-какую информацию получил о нем от своего друга Ниточкина. Они когда-то вместе плавали. "Вполне созревший фрукт научно-технической революции, - сообщил мне Ниточкин, когда прослышал, что я получил назначение на "Державино". - Знает дело и современный мир. Был стопроцентным технократом, уже когда плавал у меня четвертым механиком. Усвоил, что подделка наукообразности под диалектику легко вводит окружающих в нужное тебе заблуждение. Помню,
в начало наверх
отвозили мы наследников в пионерлагерь. И возвращались из Рождествено на Сиверскую, уставшие, конечно, в дачном автобусе-трясучке. Успели заб- раться первыми и уселись на отдельном заднем сиденье. А вокруг набилось с полсотни дачных женщин с авоськами, бидонами и мешками. Положение ста- ло пиковым: сидеть - морально тяжело, а физически - опасно. И вот он, друг-блондин, вдруг хватает меня за рукав и орет: "Коллега, если смещать магнитный пучок по оси ординат и взять интеграл от плюс до минус беско- нечности, то можно добиться смещения географического полюса, как по "а", так и по "це"! Если же дифференцировать, введя постоянную Больцмана... Ты меня понял?" Вот так он орал, мой второй механик, и тряс меня за пле- чо. Вокруг мрачно и угрожающе дергались и качались полсотни дачных жен- щин, и ничего не оставалось, как заорать в ответ: "Нет, коллега! Нет! Ты не прав! Надо повернуть постоянную Больцмана по оси абсцисс!.." -"Тупи- ца! - заорал он мне - капитану! - и понесся дальше: - Девиация мягкого железа, измеренная на уровне малой воды методом Ландау, дает возможность обойтись без закона Бойля и Мариотта, смещая постоянную Больцмана на "це квадрат"..." Минут через десять самая вредная и дошлая баба все-таки поставила ему на плешь бидон с молоком, но он этого как бы и не заметил и продолжал сомнамбулически орать свое. Еще через пару минут другая дамочка все-таки рушится на повороте мне на колени. И ничего не остается, как с обновлен- ной силой взвыть: "Ты прав, старик! Из уравнения Пуассона и кривой Гаус- са логически вытекает вакуум Нобиле, а если разложить их всех в ряд, то можно обойтись и без дифференцирования..." Так мы проехали около часа и вылезли живыми, но я психически не сов- сем здоровым, потому что давным-давно выдохся и бормотал какую-то эле- ментарщину, что, мол, достаточно извлечь кубический корень из Метагалак- тики - и все в мире станет на место... Да, Витус, народ науку уважает, хотя и знать не знает, куда она его ведет. Главное - она ведет". Окромя вышеизложенной информации про второго механика Родниченко мне известно, что он спас кота тети Ани. Судно поставили на фумигацию, то есть накачали в какой-то зерно-семенной груз смертельного газа, и экипаж покинул пароход. И вдруг выяснилось, что Васька не эвакуировался. И пе- резревший плод НТР нацепил противогаз, облазал судовые закоулки с ручным фонариком, нашел Ваську и выволок на свет божий. На мой вопрос, что было в этой операции самым отвратительным, Петр Иванович сказал, что самое отвратительное - невозможность и бессмысленность ругаться, когда на тебе намордник... Ну, а теперь о главном герое и нашего рейса, и моего повествования. О капитане "Державино" Фоме Фомиче Фомичеве. Ему придется посвятить всю следующую главу. Она представляет собой, говоря ученым языком, контаминацию. Слово это латинское. Обозначает оно смешение двух или нескольких событий при рассказе, вкрапливание одного события или литературного произведения в другое. Для лингвиста же слово это обозначает возникновение нового выражения из двух частей или нес- кольких выражений. Например, неправильное выражение "пожать удел" есть контаминация двух выражений "получить в удел" и "пожать плоды". Ядовитая девица Соня Деткина придумала для некоторых героев из экипа- жа теплохода "Державино" определение - "нудаки". Это есть контаминация двух слов: "нуда" и "дурак". Такой контаминации и сам Щедрин бы позави- довал. Вообще-то, я всей этой книге хотел дать название "КОНТАМИНАЦИЯ". От- говорили. Литературно, мол, манерно, претенциозно, выкаблучивание; не очень образованные читатели с "компиляцией" будут путать, и так далее. Начать же книгу хотел как раз с той главы, которая сейчас последует. Опять отсоветовали. Легкомысленно для начала, пустой треп и не без безв- кусицы; будет отпугивать утонченного читателя грубостью некоторых выра- жений. А по мне: пусть отпугивается... Но, с другой стороны, вся книга дневниковая. Почему и зачем? А пото- му, что Чехов сказал: "Нужно, чтобы для читателя... было ясно, что он имеет дело со знающим писателем". Вот мне и приходится еще раз предупредить вас, читатель, что масса истинных деталек, и черточек, и происшествий, которые на самом деле были и случались, заложенная в книгу, превращается уже в так называемое в ло- гике СОБИРАТЕЛЬНОЕ ПОНЯТИЕ, то есть в совокупность, которую следует рассматривать как такое целое, которое имеет уже совсем свои особые свойства, вовсе даже иногда отличные от свойств составляющих элементов. Потому утверждения и угадывания, относящиеся к совокупности, не могут быть отнесены к этим документальным деталям, черточкам и происшествиям. ФОМА ФОМИЧ В ИНСТИТУТЕ КРАСОТЫ * 1 * 2 * 3 1 Фоме Фомичу Фомичеву снился оптимистический сон. Назвать сновидение можно было бы "Куда я еду?". Снилась ему дочка Катенька в трехлетнем возрасте. Как она впервые села на трехколесный велосипед. И поехала, но, как рулить, не знает и не понимает. И вот едет Катенька прямо в стенку дома и кричит: "Куда я еду?!" Но все крутит и крутит ножками. Вполне бессмысленно крутит, но крутит и - бац - в стенку. Фома Фомич во сне рассмеялся, разбудил смехом жену Галину Петровну, она разбудила его, он хотел рассказать супруге про сон, но она слушать не стала и выгнала его досыпать на веранду. Проснувшись утром на веранде от птичьего гомона, Фома Фомич с прият- ностью вспомнил ночной сон, а затем точно установил, что вчера утром шею мыл. Поэтому принял решение нынче ее не мыть. И по всем этим причинам день для Фомы Фомича начался безоблачно. Только не посчитайте Фому Фомича нечистоплотным человеком. Он, к при- меру, глубоко уважал общественную баню. Кто-то из великих наших мыслителей заметил, что обычай русской бани есть гораздо более замечательное историческое явление, нежели английская конституция, ибо идея равенства удивительно в ней, в нашей бане, выдер- жана. Так вот, Фома Фомич умел баню любить и что такое "легкий пар" по- нимал со всеми тонкостями, являясь, таким образом, демократом мирового класса. Но ванну и холодную воду (на даче не было теплой) Фома Фомич недолюб- ливал. Нелюбовь эта проистекала от одного из геройских поступков Фомы Фомича, о котором рассказано будет ниже. Возможно, давнее героическое происшествие обусловило и еще одну странность Фомы Фомича - во все времена года он носил кальсоны. Но пос- ледняя странность может быть объяснена и строгостью таможенной службы. Лет двадцать назад таможня свирепо пресекала ввоз в СССР гаруса и мохера клубками, то есть такого мохера, который продавали в инпортах на вес. И вот для того, чтобы обойти таможню по кривой, Фома Фомич научился вя- зать. И вязал из гаруса и мохера (в свободное от вахт и политзанятий время) нижнее теплое белье, то есть кальсоны, трусы, плавки и фуфайки. В порту прибытия он спокойно, с совершенно чистой душой, надевал три пары собственноручно связанных кальсон и всего другого, затем без всякой нервотрепки проходил досмотр и покидал территорию порта. Дома, на твердой суше, Галина Петровна распускала кальсоны на их сос- тавляющие, сматывала обратно в клубки и реализовывала среди знакомых дам. И вот так - совсем незаметно для самого себя - Фома Фомич втянулся уже и в постоянное ношение кальсон. Любуясь с веранды видом осеннего цветника, буйствующего после недав- него доброго дождя, Фома Фомич машинально и уже в который раз отметил про себя, что лупинусы растут здесь даром, а у метро в городе их продают по двадцать копеек штука. Эта мысль тоже была приятна. И приятно было привычное легкое щекотание гарусных, собственноручно связанных кальсон, когда Фома Фомич их натягивал на крепкие белые ноги. В ближайшем будущем ноги должны были покрыться стойким загаром - Фома Фомич загорал на курортных пляжах густо. И только змей-горыныч на правой ляжке неприятно кольнул хозяина напо- минанием, что нынче он едет в Институт красоты, где ему придется навеки расстаться: 1. С когтистым орлом (правый бицепс). 2. Со спасательным кругом, на котором в весьма неприличной позе висе- ла головой вниз и задом вперед то ли нимфа, то ли русалка (грудная клет- ка - от соска до соска и от сосков до пупка). 3. Со змеем-горынычем, который уже сорок один год пытался дотянуться раздвоенным жалом до коленной чашечки правой ноги. 4. И с разной чепуховой мелочью - якорьки там и сердца, пронзенные кинжалами. Все это были глупости тяжелого и далекого отрочества. К картинкам Фо- ма Фомич давно привык, не обращал на них внимания, так же как и его же- на, дочь и медперсонал бассейновой поликлиники, где Фома Фомич ежегодно проходил медкомиссию. И вот... ...Господи, до чего одинаковые словечки говорят молодые хорошенькие дочки состоятельных отцов, когда начинают капризничать! - Гутен морген, папуля! Какой ты сегодня красивый! Прямо Эдуард Хиль!.. Папульчик, я тебя люблю безмерно, но... Ты меня прости, но... Папуль, я буду говорить прямо... Там, в Сочи... возможно... ну, будет один молодой человек, и, прости, папуль, я не хочу, чтобы он видел твою эту, ну, на груди, которая в круге... Мы будем на пляже, и... ты меня понял, папульчик ты мой чудесный... Фома Фомич вышел в капитаны из семейства железнодорожного рабочего со станции Бологое Октябрьской, а в прошлом Николаевской железной дороги. Он был фезеушником в сорок втором, солдатом в сорок третьем, ефрейтором в сорок четвертом, сержантом на крайнем северном фланге в сорок пятом и сорок шестом. Затем он преодолел среднюю мореходку, вечерний университет марксизма-ленинизма, курсы повышения квалификации командного состава торгового флота, еще один университет и еще одни курсы. Кто из молодого, длинноволосого поколения думает, что преодолеть все это - раз плюнуть, пусть сам попробует! Отпустить дочь в первый ее бархатный сезон на курорт одну или с под- ругой (Галина Петровна жару не переносила по причине гипертонии) Фома Фомич и помыслить не мог. - Поедет, значить, на курорт, а привезет усложнение ситуации во всей нашей династии, - сказал Фома Фомич в минуту откровенности супруге. На просьбу дочери о сведении на нет татуировок Фома Фомич ответил не сразу. Он никогда не торопился с ответами и решениями. - А где это, ну, значить, русалочку мою ликвидировать? - спросил он дочь через недельку. - Что "ну", папуля? - рассеянно переспросила дочь, примеряя перед зеркалом мини-юбочку, которую Фома Фомич своими руками вынужден был при- везти ей из вольного города Гамбурга. - Тебя ясно спрашивают! - рявкнул Фома Фомич, раздраженный зрелищем мини-юбки на своей Катеньке (на других молодых особах они его раздражали меньше). - Где теперь с этой пошлой пакостью борются?! - заорал Фома Фо- мич, употребив и несколько крепких слов. Катенька - интеллигентка, так сказать, уже во втором поколении, сдаю- щая на пятерки экзамены за первый курс Текстильного института (за что ей и был обещан бархатный курорт), - заткнула пальчиками ушки и закрыла глазки. Папулина стрельба тяжелыми снарядами ее не пугала, но шокирова- ла. - Перестань, папка, права качать! - сказала интеллигентка второго по- коления. - Поедешь в Институт красоты. Это на бульваре Профсоюзов, возле площади Труда, - и с пленительной улыбкой открыла глазки и вынула из ушек пальчики. И от этой пленительной дочерней улыбки по лицу Фомы Фомича скользнула этакая двусмысленная ухмылка. Дочь напомнила ему супругу в юном виде в первый послесвадебный год. Да, было в такой ухмылке Фомы Фомича что-то от сатира. Тем более что и некоторыми постоянными чертами лица он смахивал на Сократа. Кроме, конечно, лба. Известно, что Сократ был из простых людей, имел лицо крестьянское, нос картошкой, а по свидетельству вечно пьяного Алкивиада, похож был то на Силена, то на сатира Марсия. Так вот, если обрить с Сократа бороду и усы да приплюснуть ему лоб до среднечеловеческого уровня, оставив нечто от Силена и сатира, то очень близко получится к Фоме Фомичу Фомичеву: был в нем сатир, был! Вы, конечно, понимаете, что никакой Сократ даже в ранней юности не стал бы выкалывать себе от сосков до пупка нимфу, а тем более не стал бы ее, на старость глядя, уничтожать; но на какие только сравнения и парал- лели современный писатель не отважится, чтобы точнее и зримее донести до читателя образ и облик любимого своего героя! 2 Одевшись в темный костюм (сразу после завтрака он решил ехать в город
в начало наверх
в Институт красоты), Фома Фомич навестил интимный уголок дачного участ- ка. И там, под росным кустом уже отцветающей калины, минут пять обдумы- вал все детали предстоящего дела. Например: стоит или не стоит сунуть докторше пачку жевательной резинки "Нейви татто"? Жвачка, вообще-то, бы- ла бы в жилу. Она американского производства, и ежели наслюнить ее об- ложку и прижать к телу, то отпечатается вроде как татуировка - пошлый, ненастоящий орел или фрегат под всеми парусами. А ежели потом плюнуть на тело и потереть платком, то вся пошлость легко исчезает. На завтрак супруга подала отварной картошки со сметаной. И Фома Фомич покушал завтрак с удовольствием и аппетитом. Катька, конечно, к завтраку опоздала; вышла, зевая и потягиваясь, сказала: "Гутен морген, предки!" По радио передавали что-то о спорте и Гренобле. Дочка уселась в качалку, взяла яблоко и спросила: - Папуль, а Гренобль красивый город? Фома Фомич сказал, что Гренобль город небольшой, даже просто ма- ленький. - А у тебя окна в отеле куда были? На Альпы? - спросила дочка. - А я и не помню, - признался Фома Фомич, подумав при этом, что самый замечательный гальюн в ихних отелях хуже его будки под калиной. Поблагодарив супругу за завтрак, Фома Фомич от-правился по росной траве в гараж. Автомобиль он приобрел давно, но в силу мокрой профессии ездил мало. С одной стороны, это было хорошо, потому что "Жигули" выглядели но- венькими. С другой стороны, это было плохо, потому что Фома Фомич ездил неуверенно и даже иногда с большими страхами. Но все коллеги вокруг, имеющие дачки и дочек в Лахте, автомобилями обзавелись и сами на них ез- дили. И Катюша доталдычила его - благомысленного отца семейства - до та- ких чертиков, что... Первым препятствием был выезд из гаража - очень узкий, по причине ок- ружающих гараж труб большого диаметра. Затем ворота, которые в этот раз Фома Фомич миновал удачно и даже в сравнительно короткий срок - минуты за три-четыре. Створку ворот придерживала дочка, вся такая свеженькая - прямо бутон розовый, и Фоме Фомичу захотелось ее поцеловать, хотя обычно он к таким нежностям расположения не имел. - Запомнил, папуль? - сказала дочка. - Бульвар Профсоюзов. Рядом ог- рада такая высокая, а на ней бюсты-скульптуры негров. По ним и ориенти- руйся. - Все будет гутен-морген! - сказал Фома Фомич и покатил в город. Вопросы эстетики Фому Фомича никогда в жизни не волновали. И потому само название заведения, куда он ехал - "Институт красоты", маячило ему всю дорогу как-то странновато, отчужденно и несколько тревожно. И он старался затушевать его радиоприемником, введя на полную мощность "Кар- мен-сюиту" Родиона Щедрина. Под "Тореадор! Тореадор, смелее в бой!" Фома Фомич миновал дом с бюс- тами негров на бульваре Профсоюзов и с облегчением убедился в том, что "Института красоты" рядом нет. Есть обыкновенная "84-я косметическая по- ликлиника". А когда в подвальном гардеробе он увидел привычные кумачовые лозунги и соцобязательства: "Выполнить производственно-финансовый план 1974 года к 25 декабря! И на отдельных участках отделений план двух лет к 17 нояб- ря!" - то и вовсе успокоился (на морском языке "вошел в меридиан"). Выяснилось, что в этом учреждении положено платить наличными и закон о бесплатной медицинской помощи в мире социализма - в мире эстетики уже не действует. "Сколько сдерут?" - полюбопытствовал в уме Фома Фомич, приглядываясь к обстановке, вникая в нее неторопливо, тщательно и осто- рожно. В гардеробе-подвале сновало взад-вперед порядочно народу. И не только женщины, чего Фома Фомич тоже по дороге опасался, но и мужчины, и даже военные. Гардеробщик сидел в пустом гардеробе, скучая и томясь: погода была еще теплая. Фома Фомич просмотрел указатель помещений, одновременно краем глаза наблюдая гардеробщика. В первом этаже поликлиники располагались: "Подводный массаж" - нечто профессионально близкое Фоме Фомичу, затем "Кишечные промывания" и "Гря- зехранилище" - довольно далекие от его опыта заведения. И, чтобы зря не путаться, Фома Фомич пошел к гардеробщику. Он всегда начинал со швейца- ра, ибо гордыней отнюдь не страдал. - Значить, в медицине работаем? - так начал Фома Фомич. - Из фельдше- ров небось? К старости-то фельдшерская работа и не под силу стала, уга- дал небось? Гардеробщик, который выше медбрата в психиатрической клинике не под- нимался даже в свои звездные часы, сразу оживился. А Фома Фомич еще под- мазал его сигаретой "Пелл-мелл". Сам-то не курил, но иногда баловался. И на всякий - такой вот - случай пачечку иностранных сигарет при себе имел. - Оченно роскошное помещение у вас тута, - намеренно коверкая и те слова, которые он мог бы произнести правильно, продолжал Фома Фомич, восхищенно оглядывая старинную лепку на стенах. - Особняк купца Родоканаки, турок из Одессы, - объяснил гардеробщик. - Богато жил. На широкую ногу. В процедурных кабинетах у нас на потолках всевозможные старинные украшения - и с голыми бабами и ангелами. - А вот люблю людей расспрашивать, - сказал Фома Фомич. И не солгал. Он действительно любил с людьми пообщаться. Даже уголовников всегда ста- рался разговорить, когда сводила его с ними судьба на восточных окраинах страны. Через пять минут Фома Фомич уже знал: 1) Косметологи происходят из венерологов. 2) Все они женщины, но если профессора, то уже мужчины. 3) Татуировки выжигают электротоком, кусками десять на десять сантиметров, и все это без бюллетня. 4) Когда в операционный день много выжигают па- циентов, то даже здесь, в подвале, ужасно воняет жареным человечьим мя- сом. 5) И даже человечьим жареным жиром воняет, ежели рисунок углубился в кожу глубоко, а пациент толстомясый. Все эти детали гардеробщик сообщил Фоме Фомичу с бодринкой в голосе, чтобы поддержать дух, помочь новичку решиться на мероприятие. Но ре- зультат пока получался противоположный. - Дома после сеанса голый будешь ходить, - про-должал информацию гар- деробщик. - Так зарастает скорее. И смазываться будешь по живому пятип- роцентным раствором марганцовки - самодезинфекция называется. В ей, в марганцовке, кислород заключается, но болеть будет сильно. Сперва-то они тебя заморозят, да и электричество боль убивает, а дома уже прихватит. Температура подскочит - не боле как до тридцати восьми. Пирамидону купи. Четвертинку засади. Но не боле. А через десять дней следующий кусок жах- нут. Теперя так. Если у тебя украшения эти очень замечательные, то иди прямо сейчас в шестой кабинет. Там такая Валентина Адамовна. Она для диссертации самые уникумы в альбом собирает. Ежели твои заинтригуют, так и без очереди пропихнет, а сама наблюдать будет и все такое, но сперва зафотографирует на цветную пленку. У тя цветные картинки или монотонные? - Монотонные, - слегка крякнув, сказал Фома Фомич. - Монотонные-то подлые - потому как старинные. А раньше-то, сам зна- ешь, добротнее делали, на всю глубь. Теперешние цветные вовсе просто вы- водить. А с монотонными в пятницу летчик-испытатель, герой настоящий, так он не только в обморок брякнулся, но, прости, друг, по секрету ска- жу: описался! - восклицательным шепотом закончил информацию гардеробщик. - Полчаса отмачивали! Фома Фомич обдумал информацию, слегка шевеля при этом губами и поче- сывая за ухом. Он, вообще-то, предполагал, что в век космоса и НТР про- цедура унич-тожения змея-горыныча и русалочки будет проще. То есть наст- роен он был, как немцы перед блицкригом и "дранг нах остен". И некоторое неприятное неожиданное переживал приблизительно так же, как немцы после разгрома под Москвой. Но духом не упал. И сказал гардеробщику: - Я очень, значить, извиняюсь, но, кореш мой драгоценный, не описа- юсь! Не на того напали. И ты, значить, тут пациентов не запугивай, ты их вдохновлять должон, а ты... Гардеробщик обиделся и даже растоптал недокуренную "Пелл-мелл". - Я очень, значить, извиняюсь, - еще раз повторил Фома Фомич, а про себя подумал: "Ну и черт с тобой, ну и обижайся, а за эту... как ее?.. Валентину Адамовну (он имена и отчества всегда хорошо запоминал, если для дела надо)... за эту ценную информацию - спасибо. Теперь курс прямо на шестой кабинет держать надо". Валентина Адамовна - толстомясая, лет сорока, вся в золотых украшени- ях и в тапочках на босу ногу, - как только Фома Фомич закатал рубашку на животе, так сразу засуетилась, помолодела лет на десять, зарумянилась даже от возбуждения и восхищения. А когда Фома Фомич совсем обнажился, то... то все организационные вопросы оказались решенными моментально: вне всякой очереди, сегодня же начнут; все, что товарищ где-то и от ко- го-то слышал про ужасы (Фома Фомич, конечно, на гардеробщика не ссылал- ся: еще тот, значить, и пригодиться может, незачем его закладывать), бе- зобразно преувеличено; конечно, запах неприятный, но она-то сама его всю жизнь нюхает, а ей молоко за вредность не выдают; от жира, действи- тельно, другой запах, но это как раз и хорошо - это как бы сигнал для врача, что пора остановиться (по-морскому "давать полный стоп"); в обмо- рок, действительно, мужчины падают, но это для них типично: а) потому что к боли непривычны, ибо никогда не рожают, а женщины - рожают; б) в обморок падают мужчины не от боли, а те, кто плохо новокаин переносят или вообще уколов боятся (Фому Фомича за морскую жизнь столько кололи от тропических лихорадок, холер, разных чум и тифов, что он хотя и терпеть уколы не мог, но к ним привык); в) кое-где его изображения можно будет и не сплошь выжигать, а только по рисунку, что вовсе не больно; г) через полчаса его покажут невропатологу для консультации и одновременно невро- патолог, друг Валентины Адамовны, его сфотографирует, но без головы: все врачи дают клятву Гиппократа и тайны хранят свято. Медкарту Валентина Адамовна заполнила на Фому Фомича собственноручно. А затем попросила посидеть четверть часика. Но сидеть не у процедурного кабинета, а где-нибудь поблизости: его потом проведут без очереди, но надо так это сделать, чтобы очередь не развопилась. "Вот вам, значить, голубчики, и гутен-морген, - подумал Фома Фомич, проходя мимо обыкновенных записанных в очередь, имеющих рядовые, пошлые татуировки или не догадавшихся покурить с гардеробщиком в подвале паци- ентов. - С черного хода, значить, всегда тактичнее заходить, а вы тут и кукуйте до петухов..." Беззлобно и благожелательно подумав так, он нашел свободное местечко в уголке под стендом с заголовком "О вреде самолечения" и засел, отирая пот с лысины, - в стрессовые моменты он иногда потел обильно. Ничего в этом хорошего, конечно, не было, ибо приходилось тратить валюту в инпор- тах на противопотные жидкости. Кроме того, из массы специальных инструк- ций, в том числе и "О поведении в спасательной шлюпке", Фома Фомич знал вред потоотделения (с потом уходит из организма соль, и вот именно из-за обессоливания люди и отдают концы, а вовсе даже и не от жажды). Когда Фома Фомич обильно потел, то невольно вспоминал эту инструкцию и испытывал сожаление по той соли, с которой расставался. - По вопросу потливости, папаша, в пятый каби-нет, - хрипловато ска- зала Фоме Фомичу девица, которая сидела рядом. Ее бесстыдные коленки он, ясное дело, видел отлично, но глаз на девицу не поднимал - еще не до конца оклемался в мире эстетики. А тут уж пришлось поднять. Рожа у деви- цы оказалась такой же бесстыжей, как и коленки. По роже тянулся от угол- ка левого глаза до середины щеки шрам. Шрам, ясное дело, был заштукату- рен всякими пудрами. "Из приблатненных", - сразу засек Фома Фомич. - Где ж это тебя, пригожая, значить, подпортили? - ласково поинтере- совался он. - И каким это, значить, перышком? - А вот, папаша, и не перышкам, - так же хрипло и высокомерно сказала девица, - обыкновенный коготь. - Ишь ты, - сказал Фома Фомич, - чуть без глаза, значить, не оста- лась. Коготь-то чистый был аль наманикюренный? - Разбираешься, папаша, - одобрила знания Фомы Фомича девица и в виде награды поддернула двадцатисантиметровую набедренную повязку к самой, простите, талии. И у Фомы Фомича даже в голове зашумело, как шумит от первой рюмки после длительного сухого периода. - Не фулигань, - хрипло, но по-отцовски тепло попросил Фома Фомич. - Расскажи лучше, как дело было, - и подмигнул по-приятельски. Девица хохотнула и приспустила пояс стыдливости на пару дюймов. - Седина в бороду - бес в ребро, - неодобрительно заметила дама, ко- торая сидела напротив в шляпке с вуалью. Вуаль была такая непроницаемая, что напоминала паранджу. - Лысина в голову - бес в ребро! - строго поправила девица завуалиро- ванную даму, самим тоном давая понять, что их разговор с Фомой Фомичом их личное дело и она не допустит непосвященных в круг их интима. "Ну, лысина у меня еще не стопроцентная, - подумал Фома Фомич, - а корни еще такие ядреные, что мне бы вас двух и на один вечер не хватило,
в начало наверх
кабы я себя из рук выпустил..." И это не были пустые мыслительные похвальбы, а абсолютная истина - корни у Фомича еще ядрились на полный ход. Но в данный момент он поче- му-то чувствовал необходимость и пользу держать себя с ободранной когтем девицей этаким папашей. Какой-то инстинкт подсказывал ему такую форму поведения. Этот "какой-то инстинкт" в Фоме Фомиче был звериной силы и спасал его всю жизнь от лишних неприятностей. Иногда спросит сосед по самолету или по купе: "Вы кто по профессии?" А Фомич вдруг: "Счетоводом я, мил человек, в совхозе". И сам не знает, почему он в данном разе не похвастался и не сказал: "Капитан я, мил че- ловек, дальнего плавания!" И вот потом оказывается, что сосед-то соби- рался его на какую-нибудь роскошную провокацию дернуть - на очко или преферанс, - а как услышал "счетовод из совхоза", так сразу и пересел к другому пассажиру, который с двумя институтскими значками на пиджаке в талию. Этот звериной силы инстинкт или внутренний голос опять же роднил Фо- мича с Сократом. С той загадочной особенностью великого философа, кото- рая в сократической литературе обозначается термином "демонион" (то есть демон). К демониону Сократ, как и Фомич, имел обыкновение прислушиваться еще с детства, и демонион даже в маловажных случаях удерживал его от неправильных поступков, никогда (что в случае Фомы Фомича Фомичева осо- бенно важно), однако, не склоняя философа к чему-либо совсем уж опреде- ленному. В частности, как всем известно, внутренний голос воспрещал Сок- рату заниматься политической деятельностью. В последнем случае мы опять видим схожесть Фомы Фомича с Сократом, ибо капитану Фомичеву тоже хвата- ло ума не залезать далеко даже в пароходскую политику. Фома Фомич пошел делать этакого "папашу" именно потому, что сидел в нем сатир, но сидел в глубоком подполье, загнанный в погреб социальными установками и служебным положением. Девица же сильно действовала прелес- тями - произошло какое-то прямое попадание ее коленок в сатирический центр Фомича - вот инстинкт-то, демонион, и сработал, уберегая от непри- ятностей. Ведь за сатирическую приятность мужчине обязательно надо платить неп- риятностью. Ободранная когтем подружки девица бесила в Фоме Фомиче беса, но в си- лу вышеизложенного (и свеженькой гардеробной информации о происхождении косметологов от венерологов) он пошлого беса намертво придавил. Однако коленки и прочие прелести соседки вызвали такое возбуждение, что он вдруг понес ей, как возил через моря-океаны абсолютно все. Даже жирафов. И вот уж кто плюется всегда не ко времени, так это не верблюды, а как раз жирафы. Но еще хуже возить подсолнечные семечки. Вот везли три трюма семечек из Архангельска в Одессу, так экипаж заплевал пароход до такой нетактичной степени, что и не сказать. Не было, нет и не будет больше такого заплеванного парохода нигде и никогда... - А что самое страшное в плаваниях видели? - заинтригованная расска- зами Фомы Фомича, спросила дама с паранджой. - Негра он видел, - ответила за него приблатненная девица. - Негра, с которого шкура слезала, потому что он в Архангельске на солнце обгорел, ясно? Вот и вам бородавки надо солнцем выводить! Только не в Архан- гельске, а в тропиках! - Не груби, дочка, - по-отцовски заметил Фома Фомич. - Чего на культурных людей бросаешься? - Привычка, - пожала плечами девица и поправила бретельку на плече под прозрачным маркизетиком. - И на тебя брошусь, папаша, если себя к культурным относишь. Культурный! На когти погляди! Да они у тебя плен- кой, как глаза у дохлой курицы, заросли! - Что ж, вы от старого морского волка еще и педикюр потребуете? - спросила дама из-под вуалетки. - С такими обгрызенными ногтями человек обязательно кого-нибудь в жизни подсидит! Подсидел кого, морской волк? - спросила девица. Фома Фомич подумал, что никого в жизни не подсиживал, а если и подси- живал, то случайно, без черных замыслов. Однако обрывать девицу и злиться на нее не стал. На почве врожденной рассудительности и жизненного опыта он каждого встречного и так и сяк поворачивал и обязательно обнаруживал самые нео- жиданные качества: и полезные для него, Фомы Фомича, и неполезные. Пото- му портить отношения с девицей по пустякам не стал и на пошлый выпад промолчал. - Молодежь! Кошмар теперь, а не молодежь! - вздохнула дама. - Вот то- варищ, - она даже чуть поклонилась Фоме Фомичу, - сразу видно, воспитан- ный человек и либерального духа, никогда без причины хамить не станет. У таких бы сегодняшней молодежи учиться!.. Здесь приходится объяснить, что в словарном богатстве Фомы Фомича об- наруживались иногда аномалии. На официальном языке, то есть на суконном, он вполне терпимо говорил. Рассказчик, когда можно было употреблять не совсем цензурные и жаргонные словечки, был даже неплохой. Отдельные сло- ва, которые входят в "Словарь иностранных слов", тоже способен был упот- ребить к месту - достаточно наскакался через языковые барьеры с лоцмана- ми и в сикспенсах (заграничных универмагах). Но случались и досадные провалы. Например, в недавнем рейсе плыл с ним в качестве пассажира на между- народную морскую конференцию знаменитый морской юрист и начальник из Москвы. Третий штурман на отходе чуть тяпнул сухонького. И московский на- чальник говорит: "Вы бы, молодой человек, поменьше языком в рубке болта- ли, а то товарищ Фомичев уже вот-вот с цепи сорвется!" Фома Фомич задумался минут на двадцать, решая вопрос: реагировать на оскорбление со стороны начальника или нет? И на двадцать первой минуте решился тактично все-таки выяснить: почему тот обозвал его собакой на глазах всего экипажа и при исполнении им, капитаном Фомичевым, служебных обязанностей? Несчастный начальник даже смутился и битый час объяснял Фоме Фомичу, что существует выражение "держать себя в руках", оно аналогично выраже- нию "держать себя на цепи", и так далее, и тому подобное... В косметической поликлинике 1 84 Фома Фомич очередной раз завалился в языковую пропасть. - Что это вы, значить, имеете в виду под "либеральным духом"? - спро- сил он не без мореного дуба в голосе. - А то, что ты, папаша, оппортунист, - дерзко объяснила (вместо дамы с вуалью) вульгарная девица. Фома Фомич насторожился и так глубоко задумался, что лик его уже пе- рестал смахивать на Сократа. И чем-то напоминал царя Додона. Про оппортунистов Фома Фомич был наслышан достаточно и в таком поли- тическом заявлении дамы усмотрел прямую провокацию. - А вы, мадам, - наконец сказал Фома Фомич, - в таком случае, гм... обыкновенный недобитый петлюровец!.. И бог знает, чем бы все это кончилось, если бы в коридоре не запахло жареным человеческим мясом, а из процедурной не донесся бы нечеловечес- кий вопль. Дама с вуалеткой заткнула уши пальчиками (точь-в-точь, как Катюша да- веча), вскочила со стула и бросилась на выход. - Слабонервная, - прокомментировала ей вслед приблатненная девица. - Такие и в гроб все в бородав-ках ложатся. За красоту, либерал, и муки принимать надо. Я вот третий раз штопаться буду. Уже в стационаре лежа- ла. Обещают так залакировать, что комар носа не подточит... Расскажи, папаша, чего еще. Вот в Париже бывал? Нельзя сказать, что запах и вопль произвели на Фому Фомича успокаива- ющее впечатление, но ему перед девицей невозможно было это показать. И он рассказал, что недавно ездил в Париж. И даже в поезде. Как один из самых перспективных капитанов в пароходстве был отправлен в командировку на специальный французский тренажер. И все это правда была, но девица не поверила, хохотала от души, весело и от избытка чувств щипала Фому Фоми- ча за пиджак на плече. - Тише ты, тише! - урезонивал Фома Фомич девицу. - Люди оборачивают- ся! Знаешь, дочка, кого мне напоминаешь? - задушевно спросил он, когда девица успокоилась. - Плавает у меня буфетчица. Сонькой зовут, - начал он новую историю, зажав руки между колен (любимая поза в отпускные до- машние вечера у телевизора). - Плавает, значить, буфетчица. Сонька, по фамилии Деткина. А матросы ее "Сонька Протезная Титька" кличут. Хотя и никаких протезов там, значить, и не числится: жаром от ее титек на милю полыхает. Но язва девка. Одно и есть положительное - рыбу готовит заме- чательно. Ежели где рыбки добудем, так она повара всегда замещает. Только Соньке доверяю рыбку. Охочий до нее. Да. До рыбки охочий, зна- чить... - Почему "протезной" прозвали? - с большим интересом спросила девица. - А не дает никому проверить - вот они и прозвали, - объяснил Фома Фомич. - Коварная и языкатая. Старпома зовут Арнольдом Тимофеевичем, а она его Степаном Тимофеевичем - Разиным, значить. Он возмущается, кричит на весь пароход: "Арнольд я! Арнольд! А не Степан! " - "Вы, - она ему объясняет, - такой смелый, как Степан Разин или даже Котовский, вот и путаю..." А Тимофеич-то мой, чего греха таить, трусоват, но документацию ведет замечательно... - Сколько ей, Соньке? - спросила девица. - Двадцать исполнилось. - И ни разу хахаля не было? - Чуть было один не определился. В Триполи стояли. И у Соньки хахаль определился - журналист из морской газеты с нами плавал. Ну, из Триполи в Вавилон помполиты всегда экскурсии устраивают. Автобус заказали. Перед отъездом Сонька опять Тимофеича Котовским или Разиным обозвала. Он - в бутылку, прихватил ее на крюк, она тоже шерсть подняла, да. Ну, задробил старпом ей экскурсию. И тогда, гляжу, хахаль тоже не едет - любовь, зна- чить, и круговая порука. Ладно. Поплыли в Англию. Кто-то пикантно мне намекает, что, значить, желтеет Сонька. Вызываю на тет-тет. Так и сяк, говорю, голубушка моя любезная. Тактично интересуюсь: ты, мол, не беременна, ядрить тя в корень? Может, думаю, ее на аборт придется, так мне потом от валютных слож- ностей и неприятностей не очухаешься. Нашим-то судовым врачам запрещено. - А она чего? - с нетерпением спросила приблатненная девица. - А она: "Как смеете про меня так пошло ду-мать?!" - "А чего, говорю, желтеешь? Мне-то, значить, из поддувала слухи доходят, что тебя и на со- леное потянуло. Я, говорю, заботу проявляю, по-отцовски, а ты все мне подлости хочешь, - травим, значить, здесь тебя, а я по-отцовски пережи- ваю, у меня, значить, дочка как раз такая..." - Товарищ Фомичев! В десятый кабинет! - разда-лось под высокими сво- дами особняка одесского турка Родоканаки. И приблатненная девица так и осталась в неведении о дальнейшей судьбе Соньки Деткиной, ибо на обратном пути, как мы увидим, Фома Фомич ни с кем уже беседовать был не в состоянии. 3 Валентина Адамовна и старик невропатолог попросили Фому Фомича раз- деться до трусов. Он смог раздеться только до кальсон. - Ничего, не переживайте, - сказала Валентина Адамовна. - Мы здесь и не такие гоголь-моголь видели. Засучите кальсончики на той конечности, где у вас змея, а где нет, там можете не засучивать. Затем старик невропатолог поставил уникума в конус света рефлекторной лампы возле откидного хирургического кресла. И пошел-поехал щелкать фо- тоаппаратом. Оптическая насадка на аппарате напоминала трубу ротного ми- номета - специальная насадка для крупномасштабного фотографирования. - Личность-то не попадет? - на всякий случай еще раз поинтересовался Фома Фомич. - Нет, нет! Обязательно без головы выйдете, то есть будете, - мимохо- дом успокоил пациента невропатолог-фотограф. - Но, должен заметить, Ва- лентина Адамовча, пациент уже в возрасте. И с нервишками не все в поряд- ке. Обратите внимание, как он на щелчки спускового механизма реагирует. Думаю, он у вас при сильном болевом шоке приступ стенокардии закатит. Такая древняя наскальная живопись - это вам не банальные оспенные следы или бородавки... - Да, - легко согласилась Валентина Адамовна. - А мы вот Эммочку поп- росим с ним заняться. Она молоденькая, нервы хорошие... - Рыжая? В брюках? Практиканточка? - спросил старик невропатолог, от- винчивая с фотоаппарата минометную трубу. - Нет. Брюнетка. Вторую неделю тренируется, и рука у нее твердая, - сказала Валентина Адамовна. Беседовали медики так, как нынче у них и принято, то есть не замечая пациента. Сегодняшняя наука установила, что чем больше наш брат будет, напри- мер, знать о своем раке, тем сильнее будет ему сопротивляться, а внут- реннее, духовное, психологическое сопротивление и аутотренинг играют в безнадежных случаях огромную роль в деле улучшения духовного настроя бе-
в начало наверх
долаги. - Я очень, значить, извиняюсь, но... - начал было Фома Фомич, испыты- вая нарастающее опасение за близкое будущее. Он хотел со смешком сказать несколько слов на тему практикантов (на них вдоволь нагляделся: в каждый рейс какого-нибудь практиканта подсовывают, а тот и нос от кормы отли- чить не может). Затем собирался попросить Валентину Адамовну самолично начать процедуру, но она после фотосеанса абсолютно утратила к уникуму интерес, перевела свет рефлектора на кресло и велела пациенту туда са- диться. Сами же невропатолог и косметолог покинули кабинет. Фома Фомич сел в холодное кресло и убедился в том, что и правая (со змеем-горынычем) ляжка, и левая (без украшений) мелко и противно вздра- гивают. Вздрагивали и коленки. А из подмышек запахло мышиной норой. "Использовала, сука, и продала", - с горечью на людскую пошлую натуру подумал Фома Фомич, по телевизионной привычке засовывая кисти рук между коленок и судорожно сжимая последние. Было тихо. За окном кабинета качались верхушки бульварных лип. На старинном мра- морном подоконнике, намертво в него вделанная, стояла буржуйская мрамор- ная ваза с золотым антуражем в виде лир. А на потолке - прав был гарде- робщик - резвились вовсе почти обнаженные ангелы, а может быть, и амуры. "Все Катька придумала! - вдруг мелькнуло у Фомы Фомича. - А сама к отцу как? Только и поцелует да прижмется, коли ей заграничную тряпку приволочешь, а так и нет никакого беспокойства и переживания за отца... Супруга тоже хороша... Раньше-то ревновала, волновалась, значить, а нын- че что? Успокоилась. И в рейс проводить не придет - гипертонии да мерца- ния разные... Они на пару меня и сюда загнали, а потом и в гроб, зна- чить, загонят..." Влетела чернявая шустренькая практиканточка Эммочка. - Ну-с, как мы себя чувствуем? Отлично мы себя чувствуем! Действи- тельно уникальные изображения! Ну-с, соски пока трогать не будем, - за- пела-заговорила Эммочка. - Корвалольчик приготовим на всякий пожарный... А вы откидывайтесь, откидывайтесь, не стесняйтесь... - Как бы, значить, копыта не откинуть, - пошутил Фома Фомич, не реша- ясь откинуться на спинку и наблюдая, как Эммочка готовит шприц и громы- хает всякими другими жутковатыми металлическими причиндалами. - Отлично мы себя чувствуем! Отлично! - пела-говорила Эммочка. - Мо- лодцом мы сидим! Молодцом! Все бы так!.. Где же моя сестричка запропас- тилась?.. Ладно, черт с ней, и без нее вначале обойдемся... Небось за мороженым помчалась... А мы мороженое любим? Любим мы мороженое, лю- бим!.. Головку-то запрокиньте, зачем вам на иглу глаза пялить, укол как укол - обыкновенный новокаинчик... Вот мы с хвоста и начнем русалочку ликвидировать... Она у нас вся сплошь штриховая, русалочка наша, с нее и начнем... Ну вот, укольчик-то уже и позади! Отлично мы себя чувствуем! Отлично! Сразу видно, что алкоголем мы не злоупотребляем... Да запро- киньте вы голову, черт возьми! Кому сказано?! Сейчас вам в нос такое ударит, а вы его туда сами суете!.. Уникум, просто уникум! Первый раз вижу, чтобы у мужчины так мало шерстки на груди было! Красота - брить не надо! А отдельные волосики мы поштучно щипчиками и повыдергиваем! Быст- рее будет... Вот мы их повыщипываем, потом спиртиком протрем и присту- пим... А чего это мы побледнели-позеленели? Ай-ай-ай! Такие мы уникумы, такие мы герои! И вдруг посинели... "Вот те и гутен-морген", - подумал Фома Фомич, откидываясь вместе с креслом куда-то в космос. И это было его последней мыслью, если такое абстрагированное, мимо- летное мелькание можно назвать мыслью. Пещерные рисунки остались в полной неприкосновенности. А через полчасика благоухающий спиртом, корвалолом и валерианой с ландышем Фома Фомич покинул особняк одесского турка Родоканаки. Почему-то вынесло его из 84-й косметической поликлиники через черный ход - туда сильнее сквозило. По дороге к черному ходу он угодил в грязехранилище и еще куда-то, а затем уже очутился в милом и тихом дворовом скверике. Автомобиля Фомы Фомича в скверике, естественно, не было, так как ос- тавил он "Жигули" на бульваре Профсоюзов возле дома с бюстами негров. Негритянских бюстов Фома Фомич тоже не обнаружил. Голова у него кружилась, и сильно тошнило. Но на свежем воздухе минут через пять уникум взял себя в руки, или посадил на цепь, и нашел дворо- вую арку, через которую окончательно выбрался из мира эстетики на бульвар Профсоюзов, пришептывая по своей давней привычке: "Это, значить, вам не почту возить!" Забравшись в автомобиль, Фома Фомич обнаружил, что из поля зрения ис- чез сегмент окружающего пространства: спидометр он на приборной доске видел, а часы, которые рядом со спидометром, не видел. Или липу на бульваре отлично видел, а фонарь рядом напрочь не замечал. Но такое с глазами Фомы Фомича уже случалось от сильного испуга. Бы- вало и похуже: вместо натурального одного встречного танкера прутся сра- зу два кажущихся... В машине Фоме Фомичу нестерпимо захотелось зевнуть - во всю ширь, со смаком, - но зевок как-то так не получался, сидел внутри, наружу не вы- лезал. А без зевка не удавалось вздохнуть на полную глубину. И Фома Фо- мич с полминуты сидел, ловя воздух ртом и пытаясь зевнуть, вернее, вспомнить движение челюстей при зевании и насильственно совершить этот акт, но не получалось. И он уже начал задыхаться и пугаться задыхания, когда наконец зевнулось. И он сразу опять спазматически и с наслаждением зевнул, и слеза бла- женно покатилась по щеке. И он, найдя, вспомня способ, который помогал вызвать зевок, все зевал и зевал и плакал негорючими, бессмысленными, неуправляемыми слезами - это выходило из Фомы Фомича давеча пережитое страшное. "Я те дам курорт! Я те такой бархат выдам, сукина дочь! Я те такого молодого человека пропишу! Я те... Ты у меня картошку весь бархат будешь носом копать! Вот те и будет гутен-морген!" К такому выводу пришел Фома Фомич, заводя мотор и отшвартовываясь от поребрика. Ему надо было еще заскочить в порт, чтобы выдавить из капита- на, принявшего судно, сто девятнадцатую записку-расписку за несуществую- щую или ненайденную документацию. В том, что он такую расписку-записку выжмет, Фома Фомич не сомневал- ся, так как капитан-приемщик был из интеллигентов уже третьего поколения и вообще, значить, порядочный дурак и слабак. И когда Фома Фомич представил, как он будет обводить вокруг пальца молодого карьериста-специалиста, настроение улучшилось. И даже невтерпеж стало скорее добраться до судна и развеять кошмар давеча пережитого при- вычно-обыденным. Но все произошло вовсе даже не привычно и не обыденно, потому что на контейнерном терминале Фома Фомич со скоростью шестьдесят километров на- садил свои "Жигули" на клыки автопогрузчика. Или (что, по принципу отно- сительности, то же самое) автопогрузчик всадил могучие полутораметровые клыки в борт "Жигулей". Причинами происшедшего можно считать: а) недавно пережитый Фомой Фо- мичом стресс; б) нарушение правил движения автотранспорта на территории морского порта, которое последовало вследствие движения с недозволенной скоростью других четырехсот "Жигулей", отправляемых на экспорт в порт Гулль на борту теплохода типа "ро-ро" (скорость экспортных автомобилей по аппарели судов типа "ро-ро" должна быть равна пяти километрам в час, но ни один шофер при такой скорости не выполнил бы план, почему все шо- феры-загонщики автомобилей носятся между контейнерами и по аппарели с космическими скоростями или уж, если не гиперболизировать, со скоростью молодых леопардов). Фома Фомич попал в круговерть молодых леопардов и понесся куда глаза глядят, а не к своему пароходу. При попытке свернуть из круговерти за угол очередного штабеля контейнеров он и насадился на клыки автопогруз- чика. Водитель автопогрузчика был опытным портовым работником, но никогда в подобные переплеты не попадал. Когда прямо перед его глазами возникла (в кошмарной близости) физиономия Фомы Фомича - а физиономия последнего в этот момент заинтересовала бы даже мастера фильмов ужасов Хичкока, - то, вместо того чтобы бережно извлечь клыки из "Жигулей" при помощи заднего хода, водитель дернул что-то не то, а сам выпрыгнул для оказания экстренной помощи Фоме Фомичу. В результате этих недоразумений клыки погрузчика поползли по направ- ляющим вверх, а "Жигули" начали подниматься над плоскостью истинного го- ризонта со скоростью метр за двадцать секунд. Пока водитель залезал обратно в будку и дергал рычаг в обратном нап- равлении, Фома Фомич достиг пика. Его взору вдруг открылась вся необъятная территория родного порта, ибо "Жигули" и драйвер оказались выше всех контейнерных штабелей вокруг. И в этот пиковый момент произошло еще два собы-тия, хотя хватило бы для полной катастрофы и одного: 1) у автопогрузчика обломался клык; 2) железо "Жигулей" над другим клыком порвалось с легким шелестом папирос- ной бумаги. Автомобиль, совершив в воздухе кульбит, упал на крышу. Фома Фомич - на голову, то есть стал на попа. Осенние облака, грязные и понурые, которые толпились над портом, как алкоголики у закрытого пивного ларька, наблюдали за катастрофой вполне индифферентно. От портовой воды возле терминала пахло мокрой бочкой и половой тряп- кой. Но прибывшие представители ГАИ и портовой охраны, склонившись над по- терявшим сознание Фомой Фомичом, обнаружили один запах - спирта. Легкий добавочек валерианового запаха еще больше прояснил для представителей власти общую картину, ибо давным-давно наивные русские пьяницы стараются перешибить запах алкоголя пошлой валерианой... ДЕНЬ ВМФ НА ДИКСОНЕ РДО: "ПРОВОДКА СЛЕДУЮЩЕГО КАРАВАНА ВОСТОК НАЧНЕТСЯ НЕ РАНЕЕ 28/29 ИЮ- ЛЯ ОДНИМ А/Л ЛЕНИН ТЧК МЕСТО ВХОДА ПРИПАЙ ПЛАНИРУЕМ СЕВЕРНЕЕ БАНКИ ЕРМА- КА ТЧК ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ ПОСЛЕДУЕТ Д/П ПОНОМАРЕВ Т/Х КОМИЛЕС ОСТАЛЬНЫЕ ЗА- ВИСИМОСТИ ЛЕДОВЫХ УСЛОВИЙ ТЧК СТОЯНКА РАЙОНЕ БАНКИ ЕРМАКА НЕСПОКОЙНАЯ ПОЭТОМУ ВСЕМ НАДЛЕЖИТ СЛЕДОВАТЬ ДИКСОН ТЧК ИСПОЛНЕНИЕ ПРОШУ ПОДТВЕР- ДИТЬ". Любимые очки Фомы Фомича давно треснули вдоль и поперек. Работать в них мучительно. Однако он, как и большинство нас, грешных, испытывает к старой вещи слабость, своего рода влечение, несмотря на наличие двух за- пасных новеньких пар. Процесс чтения радиограммы начинается у Фомича с нацепления на нос треснувших очков. Уже в этот момент его губы начинают шевелиться, хотя он еще и не начал складывать буквы в слоги, а слоги в слова. Затем следует первичный этап обследования текста, при котором Фомич еще ничего ровным счетом не понимает по существу вопроса. Он как бы про- изводит техническое обследование текста. На этом этапе Фомич любит исправить описку радиста, крупно перечерк- нув неверную букву и водрузив над ней угрожающий вопросительный знак. Он органически не способен оставить на бумаге неисправленным "Телехаво", если какое-то судно называется "Телешаво". Он исправит это проклятое "х" на "ш" даже в том случае, если от скорости прочтения радиограммы будет зависеть жизнь его дочери, а не только парохода со всем экипажем. Затем в его череп начинают проникать отдельные слова-сигналы: "гене- ральный курс"... "самостоятельно"... "следовать"... и так далее. И начи- ная с этой микросекунды в нервной системе (я намеренно не употребляю слово "душа", ибо пока не знаю, есть ли у Фомича душа), в нервной систе- ме Фомича пробуждается ощущение недоумения, там прямо-таки целый букет недоумений расцветает, переходя в устойчивое ощущение подозрения в адрес отправителя радиограммы. Фомич всей шкурой так и начинает понимать, что отправитель только и думает, как бы переложить на его, Фомича, плечи бремя ответственности, спихнуть на него планету и даже Вселенную... 27.07. 11.00. Стали на якорь на рейде Диксона. Рейд пустой. Штиль. Охра берегов. Коричневая запятая могилы Тессема (традиционный поклон ему). Полмили от Угольного причала (не самые хорошие ассоциации - шторм взасос и ободранный планширь на моем МРС-823). Прямо по носу хижи- на, где жили раздельщицы белух (с которыми в пятьдесят третьем году я танцевал падекатр). Вдруг лень стало писать, думать, мечтать. Последнее особенно плохо. Да, если раньше здесь поддерживали необыкновенные мечты, то ныне поймал себя на их отсутствии. И что оказывается? То оказывается, что и без них жить можно! Вот обедать пойду, потом вздремнуть лягу или Нагибина почи- таю... А когда-то читал здесь "Обыкновенную Арктику" - и так, помню, захоте- лось сообщить Горбатову свой буйный романтический восторг! Вероятно, не следует перечитывать "Обыкновенную Арктику". Пусть остается прежнее ощу-
в начало наверх
щение от книги. Сегодня же считаю, что романтическому автору кажется, что он уловил, ощутил, отразил поэтическую истину. И от находки поэтической истины ху- дожник-романтик делается пьян в сосиску, в стельку, в драбадан. А тому, кто действительно приближается к поэтической истине, не дано опьяняться ею. Сойти с ума, как Ван-Гог, он может, но это с трезвого ума сходят, а не с пьяного. Это уже не романтизм, а высокий реализм, то есть макси- мальное приближение к красоте и ужасу правды. От дурного настроения подначил Фому Фомича на устройство судового праздника. Коллективный ужин с выпивкой - запрещено специальным приказом министра, но пускай приказ министр проводит в жизнь на акватории минис- терства в Москве. А на судне, где экипаж с бору да с сосенки, перед ле- довым плаванием следует людей сблизить и теснее перезнакомить, пообщать за праздничным столом. Все в меру, конечно. И повод должен быть - для оправданий (в случае чего). Повод нашелся - День ВМФ. Неожиданно Фома Фомич на мероприятие согласился легко и просто. Насторожился только тогда, когда я сказал, что в арктических рейсах с некоторых пор не пью ни капли алкогольного и что беру на себя от- ветственность за вахту, связь и наблюдение во время ужина. Так я хотел его успокоить. Но... На сократовском лике Фомы Фомича так и отпечатался демонион: "Дублер, значить, сам пить не будет, а на меня телегу за коллективную пьянку?.." И вот очередной букет недоумений и подозрений расцвел на его физионо- мии. - Как так, значить, "не пью"? - А вот так. Слаб на вино. Если начну, то загужу, - продолжал я ра- зыгрывать его. - Мне или ни капли, или все, что у вас есть в холодильни- ке. - Я, значить, извиняюсь, но это... алкоголик, значить? ...Конечно, графа Меттерниха Фомич, пожалуй, не смог бы подсидеть, кабы вступил на дипломатическое поприще, но какого-нибудь Керзона обошел бы на первом повороте. Огромный дипломатический талант зарыт в этом са- мородке. И я без шуток: разговор происходил в присутствии третьего лица - ра- диста. Радист, как я успел заметить, был в микрогруппе капитана и старпома. Иметь алкоголический козырь против меня Фомичу было очень важно. - Да. Алкоголик, - сказал я, чтобы сдать Фомичу козырь и ослабить его подозрения в какой-либо злокозненности своей трезвости. - Все, кто книжки выдумывают, - алкоголики. Вот Есенина взять... - авторитетно начал радист. - Алкоголизм хорошо лечить триппером, - перебил его Фома Фомич с со- чувственным в мой адрес вздохом; добро и задушевно сказал. - У меня, значить, братан старший. У него дочь. Так ее первый муж через это, зна- чить, дело пить насмерть бросил... И на этом принципиальное обсуждение вопроса праздничного ужина закон- чилось. Были вызваны артельный и старпом, уточнены запасы в артелке, ос- татки денежных средств из культфонда и прочие практические детали. Вечер получился. Многие из нас как бы впервые и заметили друг друга (вахты и сон в разное время суток на судне иногда не дают возможности толком познакомиться и с соседом по каюте). Ребята хорошо пели. И хором, и соло. Столы выглядели красиво. Тетя Аня и дневальная Клава постарались. Повар сварил отличный студень. Ра- дист обеспечил музыкальное сопровождение. Никто не перепил. А мой напарник - второй помощник Дмитрий Александрович - пел арию Ва- ряжского гостя из "Садко" и - по требованию самых молодых - "Бриганти- ну". Просто прекрасно пел! Оказывается, когда-то мечтал о ВГИКе, но умерла мать, отец спился, есть было нечего - пошел на казенные харчи в мореходку... Знакомая дорожка... От песен Фома Фомич растрогался. И так, что отправил супругу за ин- тимно-заветной бутылочкой. Очко в пользу капитана "Державино"! Хоть по капельке добавки досталось ребятам, но она капитанская была, а это вам не понюх табаку! Силу песни ценят моряки любых национальностей. У американского моря- ка-матроса и знаменитого писателя прошлого века Дана есть такие строки: "Песня стоит десяти человек, и это знают все, кто выхаживал якорь вым- бовками". Фома Фомич выхаживал якорь вымбовками, то есть вручную. И потому выр- вал из сердца заветную бутылочку и угостил матросов. "Молодец!" - мыс- ленно отметил я, и тут же Фома Фомич допустил гафу. Он... он назвал лю- бимого старпома Степаном Тимофеевичем! Брякнул - остолбенел. И мы - почетные заседатели главного стола - остолбенели. Ибо благоразумие и благоволение к верному партнеру всегда преобладало у Фомы Фомича над злопыхательством. И вырвался у него "Степан Тимофее- вич" опять же по известному закону ассоциативности. Он как раз спорил с Иваном Андрияновичем о том, что видел фильм о Разине, и видел даже, как тот швырял за фальшборт ладьи иранскую княжну, и как принцесса цеплялась за бегучий и стоячий такелаж, чтобы, значить, не сразу булькнуть. А стармех утверждал, что такого нюанса вообще не было. И потому ничего Фо- ма Фомич не видел. Слушая спор, я отмечаю: старпом Арнольд Тимофеевич нервничает, и раз- говор про вождя крестьянского восстания ему не в жилу, а сам раздумываю о великой зримости образного слова, о том, что и я как бы видел сцену швыряния княжны за борт, хотя даже у Сурикова такого нет. Стармех Иван Андриянович спорил аргументированно, говорил, что, может быть, в двадцатые годы и сняли фильм о Разине, но видеть тот фильм Фомич не мог, а про новый фильм только шли разговоры, потому что его Шукшин собирался ставить, да вот помер... Фомич обратился ко мне за поддержкой, я склонился к точке зрения стармеха. Тогда Фомич и бросился за помощью к верному помогале и - бряк! - Степан, - говорит, - Тимофеевич, ты с тридцать девятого года, зна- чить, все помнишь... так... Вот тут-то и произошло остолбенение. Арнольд Тимофеевич не тот человек, который способен делать веселую рожу при плохой игре. Он ткнул вилкой в студень, подцепил кусок и нор- мально уронил по пути к своей тарелке в чай Галины Петровны. Галина Пет- ровна, несмотря на гипертонию и мерцания, рюмочку пропустила и потому стесняться не стала и высказала разом и в адрес супруга, и в адрес его верного помощника одно только соображение: - Старые вы уже, дурачье такое, а все о ерунде спорите! - Вот, значить, и хорошо, что старые, - выходя из остолбенения, заме- тил Фома Фомич. - Правильно я, Арнольд Тимофеевич, говорю? Чем старее, значить, тем осторожнее плавать будем! А перестраховочка-то на море-оке- ане еще никому не повредила, значить. - Да-а! - многозначительно заметила супруга. - А кто новую машину разбил? Кто на крышу поставил? Ты! А с какой перестраховочкой-то ездил! Смотреть противно было! Фома Фомич потер красный шрам на лбу и по своей привычке задумался. А мой старый соплаватель Иван Андриянович дернул себя за слоновое ухо, и что-то такое мелькнуло в его маленьких глазках, что меня вдруг озарило: весь разговор про кино и Разина возник за праздничным столом не самоте- ком, а с заранее обдуманными намерениями хитрого Ушастика. - Эт как так: на крышу поставил? - строго вопросил Фома Фомич супру- гу. - Сама она на крышу, значить, способилась трахнуться! И ты тут не к месту вопросы поднимаешь, значить! Цыть! Сдаваться капитан "Державино" не собирался. Полнейшую власть над суп- ругой Фома Фомич демонстрирует трижды в сутки - в завтрак, в обед и за ужином. Каждый раз в дверь кают-компании, широко ее распахнув, входит первым наш Фомич, а за ним супруга. Чтобы, значить, экипаж знал, что супруга капитана знает свое место и что Фома Фомичев семейственности и всяких поблажек близким родственникам не допустит. По любому трапу он спускается и поднимается первым, а сзади, как падишахша за падишахом, на приличествующей случаю дистанции следует Галина Петровна. Она мне нравится тем, что явно стесняется тети Ани - того, что той приходится подавать ей еду. И я сам видел, как Галина Петровна в начале рейса сунулась было в буфетную, чтобы помочь мыть посуду, но Анна Сав- вишна вытурила ее оттуда с цианистой, то есть женской ядовитостью, зая- вив, что для работы в буфетной надо иметь специальное свидетельство на предмет "чистоты и медицинского здоровья". ...Истинную расстановку сил в семействе Фомичевых, ясное дело, дав- ным-давно обрисовал мне Ушастик на дачном материале. "Баба Фомича не под каблуком, а под шлепанцем держит! Придет к нему товарищ-приятель на дач- ку, он: "Подай, Галина Петровна, стакан и закуску!" Она - нуль: сидит на веранде и на природу смотрит. Он приятелю: "Супруга, значить, отдыхать легла, сам соображу!" А она-то на виду на веранде сидит и на природу смотрит! Ну, а Катька ихняя - тут такой нюанс: на всех чихать хотела. Наедут к ней с магнитофонами и залезут молодые и лохматые на крышу заго- рать - как будто на земле места мало, мать их! Крыша-то в бунгало тон- кая, прогибается, а Фома с Петровной головы под крыло прячут и терпят! Страх перед молодым поколением ужасный! Где тут, скажи мне, Викторыч, здравый народный смысл? Ведь вот как бывает-то, в кино смотришь про Чи- чикова или там "Ревизора" и думаешь: литература, мол, все это, выдумки, а в натуре - иное! Нет! Все именно так! Стоит на Арнольда посмотреть, да и на Фомича, прости господи! Ну вылитые они из Гоголя!.." Однако на "Державино", на службе своего супруга, Галина Петровна обычно выказывает ему положенное по штату уважение и почтение. Так что некоторый боевой наскок на Фому Фомича за праздничным столом можно объяснить только рюмочкой, которую она приняла в честь Дня Военно-Морс- кого Флота СССР при тосте: "За тех, значить, защитников наших, которые сейчас в море, на вахте и гауптвахте!" К концу пиршества я, как непьющий, решил подняться на мостик и подме- нить вахтенного третьего штурмана, чтобы тот мог принять участие в общем веселье. Со мной на мостике остался матрос первого класса Рублев. После застольного шума и духоты особенно чисто, и свежо, и просторно было наверху. Белое полуночное солнце катилось слева направо над согбенными сопками материкового берега бухты. Штиль был полный, и тишина была полная. И бесшумно, черным дневным привидением, скользил-входил в бухту Дик- сона теплоход "Павел Пономарев". На его носу изображен белый медведь с агатовым зверским глазом, обоз- начая принадлежность "Пономарева" к судам арктического братства. Назван теплоход в честь старого полярного капитана, с которым я ког- да-то был шапочно, но знаком. Павел Акимович - первый атомный капитан. Он принимал атомоход "Ле- нин". Был час ночи, но солнце пронизывало рубку, и все, что может сверкать под солнцем, сверкало в ней. Рублев, сын Рублева, явно принял рюмку, не дожидаясь подмены, но та- кой мир и безопасность царили вокруг, что я сделал вид, что не замечаю этого неуставного нюанса. Мы смотрели, как бесшумно и спокойно швартовался "Пономарев" к Угольному причалу. И только грохот якорной цепи нарушил и еще больше подчеркнул тишину, - они швартовались с отдачей правого якоря. Северная тишина! Она особенная, как тишина гор. Второй после якоря "Пономарева" тишину нарушила тетя Аня: принесла нам в рубку кофе. По своей инициативе принесла. Значит, есть в ней врож- денное морское - заботиться о ночной вахте. Плюс тете Ане! Третьим тишину нарушил Рублев: - Входить, родима матушка, пожалуй к нам на пир-беседу! - приветство- вал он буфетчицу ее голосом. - Не боишша, что снасильничаем тебя, бабу- ля? - Янот ты бясхвостный! Тебе кофю приволокла, чтоб не локтем закусывал и командирам сивушным духом не дышал, а он... - совершила четвертое на- рушение северной тишины, обидевшись на Рублева, тетя Аня. И, заложив имитатора, ушла. И мне ничего не осталось, как нарушить тишину в пятый раз: - Что же вы, Рублев? Часик подождать не могли? Он вздохнул сокрушенно и поклялся памятью отца, что это первый и пос- ледний раз. Я с Андреем как-то говорил о его отце, интересовался тем, насколько правдивы легенды. Вот имитатор и даванул на мою психику - так мне сперва показалось. Но Рублев, сын Рублева, вдруг поведал, что День ВМФ у них в семье особый, что в море погибли в войну все мужчины семьи, что сам он отбухал на крейсере три года в посту управления планшетистом и что в такой День ему пить вместе со всеми как раз и не хочется, а хо- чется приголубить стопаря именно в одиночку; с такой искренностью он это поведал, что пришлось отпустить ему грех.
в начало наверх
ДИКСОН - МЫС ЧЕЛЮСКИНА 28.07. 19.00. Съездил в поселок, чтобы подстричься и купить для личных нужд чай и кофе. Полубокс (без одеколона) - 74 копейки. С "Шип-ром" - 158 копеек. Ин- тересно на Диксоне вспомнить, что "Шипр" происходит с Кипра. Парикмахерша хвалила местную милицию. Полярники Диксона решили подарить атомоходу "Арктика" белого медве- жонка (атомоход первым дол-жен был прийти сюда и открыть навигацию). И в ожидании прихода чуда двадцатого века медвежонок жил в милиции: "Отсидел в холодной", - сказала парикмахерша. И отказалась от чаевых, которые я совал взамен одеколонной надбавки (не люблю и никогда не любил одеколоны всех марок, кроме "Тройного"). "Тройного" не оказалось. Не удалось потом купить чаю и кофе - нет. Закончил дела на берегу за час, а рейсовый катер должен был отходить только через три. Сидел и грелся на полярном солнышке, ел апельсиновые вафли и решал вопрос: идти шестьсот метров до могилы Тессема или не идти. И не пошел, - чтобы не лгать самому себе, что, мол, мне идти туда охота. В ковше между Угольным причалом и берегом торчали из-под воды надстройки затонувшего буксира. Тихо было. На базальте прибрежных скал красовались похабные надписи мореплавателей, имена их судов и даты посе- щений. Увы и ах, но там сохранились и мои инициалы, намалеванные свинцовым суриком в 1953 году! А из цензурных надписей я обнаружил такое стихотворение: Голодный бич - свирепей волка, А сытый бич - милей овцы. Но, не до- бившись в кадрах толка, Последний бич отдал концы! "Бич" - от "бичкамер" - безработный моряк. Слово исчезло уже давно. Потому, вероятно, старомодному сочинителю ответил современный: Я в нос плевал тому поэту, Кто пишет здесь, а не в газету! На следующее утро поехали в штаб Западного сектора на инструктаж. На южных берегах острова Диксон кое-где снег. Вылезли на остров. Фома Фомич: - А земля-то в прогалинах темная, нормальная. Капитан "Софьи Перовской": - Да, чернозем. Фомич: - Вчера ходили в магазин, так она, земля, прямо теплая. Я: - Это угольная пыль, Фома Фомич. Здесь ледоколы бункеровались от са- мого дня их рождения. Идем дальше по мосткам тесовым. Травка в щелях между досок - не про- падает зеленое-то в Арктике! Торчит - живучая природа... Фома Фомич: - Трава! А? Козу нормально можно вырастить, а? Капитан "Перовской" (молодой, сдержанный, замкнутый): - И козла. Чтобы козе не скучно было. В штабе Анатолий Матвеевич Кашицкий - начальник Западного сектора. Лет шестьдесят, широкая и узкая полоса на погончиках, не курит, ни разу не надевал очки. Солнце просвечивает комнату с картами трассы на стенах. Цветные кальки шелестят под карандашами младших сотрудников. Обстановка. Тяжелая впереди обстановка. Сутки чистой воды до кромки. Потом мощная перемычка в проливе Вилькицкого, потом - черный ящик: в Восточном секторе за 125-й параллелью стеной еще стоит лед. У кромки встретит "Капитан Воронин", и будем болтаться в полыньях до конца августа. Следовало выходить из Ленинграда на месяц позже, но у Ленинграда за- дача - выпихнуть суда в арктический рейс. У Мурманска - выпихнуть из Мурманска. У штаба Западного сектора - выпихнуть из своего сектора. Об этом и говорим в кабинете Кашицкого, когда ждем обратный катер. Фомич нудит о слабости правого борта в районе машинного отделения. Рассказыва- ет о встрече в Дрогденском канале с бывшим капитаном "Державино" Шониным ("Самый знаменитый архангельский капитан!" - это Фомич путает морского Шонина с космонавтом). И как Шонин предупредил в Дрогденском канале по радиотелефону о слабости борта. И как он, капитан Фомичев, хотел из Мур- манска дать предупредительную РДО, но потом не дал, так как дублер (я) его отговорил, но теперь, ввиду тяжелой ледовой обстановки, он считает долгом - как бы чего... Кашицкий скучает, но терпит привычно. Наконец тихо говорит, что если попал в зубы ледоколу, то как к крокодилу. О том, была или не была водо- течность, ледокол спросит; про винто-рулевую группу - тоже; а вот уж ес- ли, не дай бог, что-нибудь с "Державино" случится, тогда уж ледокол бу- дет индивидуальностью вашего борта интересоваться персонально. Еще Кашицкий объясняет, что лед тает приблизительно по три сантиметра в сутки. Значит, метровая льдина, которая сегодня означает для нас про- боину, через десять суток превратится в семидесятисантиметровую - совсем иной нарзан, то есть качество: будет разваливаться под форштевнем... - А все-таки я вам, очень извиняюсь, Анатолий Матвеевич, бумажку ос- тавлю, значить, о нашем бортике... Заготовил тут... схемку... покумекал на досуге... - говорит Фома Фомич ласково. По лицу капитана "Перовской" вижу, как ему стыдно за коллегу. Кашицкий берет бумагу. Не читая, пишет синим карандашом что-то наис- косок. Фома Фомич продолжает бормотать, быстро моргая, вкрадчивым голосом: - ...Рейсовое задание... ваши интересы не затронуты... мне большая неприятность... акт только для нашего диспетчера... я очень вынужден просить... я признаю... я понимаю... опыт подсказывает... Кашицкий зачитывает резолюцию: "С документом ознакомлен и глубоко изучил". Фома Фомич прячет бумажку в портфель. Уничижение паче гордости. - Благодарю, Анатолий Матвеевич, очень извиняюсь, значить, и благода- рю от души! Пойду катерок на воздухе подожду... - И уходит, кланяясь. А в душе-то его на самом деле светится снисходительная даже какая-то ра- дость: этого-то - с широкими шевронами, седого - он, Фомич, обдурил как мальчишку. И вот рейс, "Державино" и капитан Фомичев начинают обклады- ваться, обеспечиваться, обвешиваться нужными бумажками, как портовый буксир - кранцами из автомобильных покрышек... - Думаю, неправильно, что маленькие трехтысячники идут в Арктику пер- выми караванами, - говорит старый ледовый капитан Кашицкий. - Но мы не знаем смысл приказов в общеминистерском или в общесоюзном масштабе. Воз- можно, любые затраты на проводку вас первыми оправданы неизвестными нам причинами. Не след об этом забывать. И объясните это своим людям. Он провожает нас с капитаном "Софьи Перовской" до дверей домика-шта- ба, жмет руки, желает счастливого плавания. Да, когда старый моряк желает "счастливого плавания", это звучит не пустым звуком. Впереди тяжелая работа. Под занавес приглашает зайти в гости, если на обратном пути занесет сюда. Долго ощущаю тепло и крепость рукопожатия... "Тьфу-тьфу!" - думаю, не обойтись кому-нибудь из нас без приключе- ний... На причальчике красно от красных курток - ребята из экспедиции "Ком- сомольской правды" с рюкзаками и грузом. Они который уже год ищут остан- ки Русанова. Перед отлетом из Ленинграда видел по телевизору интервью Юрия Сенкевича с их начальником. А теперь вижу парня в натуре. Знакомим- ся. Нас жарят из кино- и фотооружия со всех точек его коллеги. Еще бы: историческая встреча - морской писатель и молодые землепроходцы, искате- ли останков былых героев. Искатели без шапок, волосы вьются над покрас- невшими от холодного ветра физиономиями. Трое из них поедут пассажирами на "Державино" до ледовой кромки и встречи с ледоколами, затем вертолеты ледоколов перебросят их на Северную Землю. Пролезаем в узенькую щель между островом и материком. За нами отчаян- ная революционерка "Софья Перовская". Солнце. Ясно. Устойчивый ветер с севера. Поплыли всерьез. Отношу в сушилку выстиранные свитер и фуфайку. А вчера подстригся и час отплескался в ванне Фомы Фомича - готов теперь по всем швам к свида- нию со льдами. Так как с детства я говорю и пишу правду, всю правду и только правду, то придется признаться, что вскоре после отхода с Диксона Спиро Хетович посадил меня в лужу! И как позорно посадил! На стоянке он на берег не съезжал. И, отправляясь в парикмахерскую, я предложил старпому купить ему что надо из мелочей. Оказалось, Арнольду Тимофеевичу нужен один значок с полярным колоритом и один конверт. Я ку- пил ему пять значков и десять конвертов с жирными штампами "ДИКСОН" и силуэтами ледоколов в сумасшедших льдах. Он полчаса ходил за мной и спрашивал: "Хау мени?" ("Сколько стоит?" - Сколько он мне должен?) - и настойчиво пытался всучить мне рупь. Я не взял. И он заметно потеплел ко мне и принес электрочайник. Чайник я клянчил начиная с Мурманска, но он его зажимал, ссылаясь на отсутствие свободных. Здесь, вероятно, не пар- шивый рупь роль сыграл, а обычночеловеческое - услуга за услугу. Я ему значки для внука, он мне электроприбор. И я обеспечил себе на весь рейс чай в каюте в любое время дня и ночи - хитрый я лис и психолог. В результате потепления наших отношений я притупил бдительность и нормально сел в шляпу. Дело происходило следующим образом. Наличие у нас на борту ребят из экспедиции "Комсомольской правды" оживило интерес к прошлому Арктики. Русанов заставил вспомнить других трагически погибших здесь путешественников. А оказалось, что, в отличие от Фомы Фомича, Арнольд Тимофеевич кое-какие книжки читал. И вот на этом я и погорел. Еще в пятьдесят третьем году, когда первый раз шел на восток Северным морским путем, я интересовался Русановым. И прочитал про него все, что мог достать. Заинтриговала в первую очередь женщина, француженка Жюльет- та Жан. Русанов познакомился с ней в Париже, там они стали женихом и не- вестой. Предсвадебное путешествие Жюльетте Русанов предложил своеобраз- ное - на слабеньком судне в роли врача через всю Арктику. И сам замысел идти на восток был, если говорить правду и только правду, и всю правду, авантюрой. И взять с собой на верную смерть девушку, студентку Сорбонны, на роль судового врача тоже как-то странно выглядит. И даже название судна "Геркулес", когда мощность его керосинового мотора была тридцать лошадиных сил, звучало или юмористически, или... Погибли они где-то здесь, возле Таймыра. Вот запись, которой больше двадцати лет: "12.08. 1955 г. Борт МРС-823. 20 ч. 00 м. - время местное. Проходим шхеры Минина, остров По- пова-Чухчина. Здесь нашли остатки лагеря русановцев. Где ты, Жюльетта Жан? Какими были твои последние минуты?.. Штормит. Тучи мрачные... Обя- зательно сделать рассказ, как где-то во Франции мать ждала Жюльетту... 13.08. 1955 г. 23 ч. - время местное. Стали на якорь в проливе Фрама, измученные качкой, мокрые и грязные. Холодно. Низкий берег острова Нан- сена. Хлюпает вода. Нет шланга брать топливо. Читал Тихонова "Кавалька- ду". Эстафета чужих вдохновений: ...Окончен труд дневных забот... Вечерним выстрелам внимая... Надо писать Жюльетту!" Не родился рассказ. Но нынче на "Державино", конечно же, я считал, что лучше меня историю Арктики никто ведать не ведает. Ах и эх - эта привычка высказываться о вещах, которые только чуть по- нюхал! Я, например, часто обсуждаю кинофильмы, посмотрев афиши на забо- рах. И самое интересное, что абсолютно уверен в праве судить на основа- нии заборных афиш. И вот черт дернул говорить со старпомом о Джордже де-Лонге. Я был так уверен, что Арнольд Тимофеевич ничего об этом несчастном американце не знает! И в разговоре небрежно-безапелляционно брякнул, что могила амери- канца - в устье Индигирки. Тимофеевич сказал, что это не так: - Я с киндеров помню, когда и где погиб Лонг. В устье Лены он погиб. Вы разрешите вниз спуститься на пять минут? Я этот пошлый энциклопеди- ческий словарь принесу. - Идите, - сказал я. А что оставалось делать? Хотя я уже понял, что путаю место могилы Лонга. И он приволок словарь, и ткнул меня в него носом, и на глазах всей вахты торжественно и оглушительно повторил: - Такие вещи, Виктор Викторович, моряк с киндеров должен знать! И понес, и понес топтать меня. А шли в тумане, туман летел за дверью рубки, как выхлоп автомобиля в крещенский мороз. И хотелось сосредото- читься на окружающем мире: курс на остров Уединения, траверз острова Свердрупа - мы повторяем пока точь-в-точь маршрут "Геркулеса". Ребята из экспедиции "Комсомольской правды" отоспались и сделали эки-
в начало наверх
пажу доклад о целях и смысле мероприятия. Один парень - радиоинженер, альпинист. Второй - аспирант пищевого института. Третий профессию утаил, зато с бородой. Попутно они испытывают пищевые продукты, свою психическую совмести- мость, должны собрать плавник на террасах острова Большевик на высоте ста метров. Если на террасах плавник есть, тогда будет доказано, что Се- верная Земля последние тысячелетия стремительно поднимается из моря. Ре- бята везут специальные пластинки, которые будут укреплять в памятных местах Арктики. Очень обозлили нашего радиста, когда заявили, что у них есть радиос- танция весом всего в два килограмма и они с ее помощью держат связь в микрофонном варианте из Арктики с Москвой и вообще со всем миром. Наш начальник рации прямо весь взбаламутился. Он тратит на связь с Москвой черт знает сколько сил и времени. Арнольд Тимофеевич: - А вот товарищ адмирал Головко, командующий Северным флотом, уже в тридцать девятом году разговаривал с Москвой из любой своей точки... 07.40. Начали лавировать между ледяных полей, слышен голос "Ленина", он зовет "Комилес" - значит, они уже совсем близко. Поморы-зверобои кромку льда называют рычара. Есть в этом слове нечто грозно-рычащее, настораживающее, приказываю- щее собраться. А когда караван входит в настоящий лед, то минута эта и торжественна, и одновременно напоминает мгновение, когда двери зубного врача уже рас- пахнулись перед вами и навстречу - никелевый блеск инструментов. Свинцовое Карское море, свинцовое карское небо, на нем оловянные длинные отблески ледяных полей. Три черные черточки на горизонте - атомоход "Ленин", ледокол "Мур- манск", лесовоз "Комилес". Они лежали в дрейфе в полынье за разряженной перемычкой плавучих льдин кромки. Мы с ходу разобрались и без задержки в передней дантиста вошли в дверь его кабинета, и навстречу нам зажужжали миллионы бормашин. Дистан- ция - пять кабельтовых. Мы - за "Лениным" первыми. И сразу туман. И сра- зу пробки из огромных обломков в канале. "Ленин" тяжко переваливается с боку на бок в сплоченном льду. Его передняя мачта исчезает в сиреневом тумане. А минут через десять исчезают в тумане и три мощных, направлен- ных в корму, прожектора атомохода. Не очень приятное занятие следовать в густом тумане за ледоколом, чьи огромные винты выворачивают ледяные глыбы, каждой из которых достаточно для проделывания в твоем брюхе прободной язвы. Мы шли, еще не привыкшие к сотрясениям, еще болезненно относящиеся к каждому корабельному кряхтению и оху, еще слишком настороженные и натя- нутые. И на тридцать третьей минуте "Державино" намертво заклинивается. И здесь виноват я, ибо сдали нервы и я в пандан им сбавил ход, а этого не следовало делать: нельзя утрачивать инерцию. - Добавьте! - сказал одно слово Дмитрий Алек-сандрович, но уже поздно сказал. Деликатность в нем сработала. Мы еще не привыкли друг к другу. Это нам еще предстоит. Для успокоения моей совести еще через четыре минуты заклинивается в полосе торошения сам "Ленин" - в "ставке", как говорят ледокольщики, то есть в полосе сторошенных, многолетних льдин. Лежим в приятной тишине. "Мурманск" выкатывается из строя и дважды обкалывает "Ленина". Тот получает возможность движения назад и начинает приближаться к нам, чтобы получить впереди пространство для разгона. Потоки воды от его винтов, когда атомоход начинает разбег вперед, жмут нам в нос, давят льдинами, и мы получаем заметное движение назад: самое отвратительное, ибо это гро- зит перу руля и нашим винтам... Со скрежетом зубовным даю ход вперед, хотя под кормой битком набито тяжелого льда. Продолжаем движение. Генеральный курс от острова Кирова на остров Садко, что в островах Цивильки архипелага Норденшельда. "Ленин" оказывается вежливым лидером. Когда сотрясения от ледяного потока, обтекающего нас, делаются совсем уж трудно переносимыми, я вызы- ваю ледокол по радиотелефону и говорю бесстрастным - так положено по не- писаным традициям - голосом: - "Ленин" - "Державино"! Сотрясения сильные! - Ясно, "Державино"! Уменьшаю ход! - отвечает лидер, но, черт побери, не очень-то уменьшает. И течет, течет из глубины к нашему форштевню и вдоль бортов зеле- но-белый, громыхающий, булькающий, перекрученный поток ледяной лавы с глыбами зеленого ледяного гранита... Из-за всяких профессиональных сложностей забыл, что мы уже повстреча- лись с медведями. Итак, вначале было целых два медведя, оба разозлились на нарушителя их покоя - атомоход "Ленин", оба рычали и долго бежали впереди каравана, как зайцы перед авто, каждую секунду оборачиваясь черными носами и пре- небрежительно стряхивая ледовую пыль и снежный прах со своих лап в нашу сторону. Лапы у натуральных медведей вроде бы вовсе бес-костные и ватные, как у мишек из детского универмага. И соображают они долго и туго: только минут через двадцать галопирования наперегонки с атомоходом наконец до- перли, что следует отбежать немного в сторону и пропустить мимо себя это огромное существо. А потом, передохнув, драпать возможно дальше. Когда мишки удрали, то таким поворотом событий очень обрадовали тюле- ней, ибо тюлени получили воз-можность повылезать на лед вдоль извилистой дорожки, оставшейся среди ледяных полей от прошлых проходов ледоколов. А может быть, это и не тюлени, а нерпы. Никто у нас не знает, чем они от- личаются. Все эти звери издали очень смахивают на улиток, а иногда на одну кавычку - то есть на половину кавычки. Саныч, обнаружив очередную нерпу-улитку, обычно с сожалением бормо- чет: "Вон еще одна моя несбывшаяся шапка-мечта валяется!" А Фомича больше всего терзает "Перовская", ибо они держатся за нами в кильватер в трех-четырех кабельтовых, а задана дистанция - пять-семь. "Ну, если мы в ледокол стукнем, так у него борт толстый, а вот если "Пе- ровская" нам - так у нас-то борт тонкий! Вы уж, пожалуйста, им напоми- найте, чтобы они, эт самое, ну, вы понимаете..." И опять про очко - луч- ше недобрать, значить, и т. д. Придумываю Фомичу ласковую кличку - Забубенный Бурбон. В Париже-то он побывал! И даже Лувр посетил. Через три часа делается ясно, что надо брать нас под уздцы. В 20.20 "Ленин" берет нас, а "Мурманск" - "Перовскую". Мы опускаем человека за борт на штормтрапе, привязываем к якорям ве- ревки, стрелами затаскиваем якоря на подушку из досок на контейнерах па- лубного груза. Ослепшим, безъякорным носом суемся в транец атомохода. Он сажает корму, ибо наш нос оказывается ниже его ахтерштевня. В ре- зультате струя винтов атомохода будет с повышенной силой выбрасывать нам под брюхо утопленные им льдины. В клюза заводятся стальные буксирные троса, они соединяются на полу- баке двадцатью шлагами пенько-вого. У соединения - бензеля - ставится матрос с то-пором. Рядом аналогичную операцию проделывает "Мур-манск" с "Перовской". Я уже раздеваюсь, чтобы свалиться в койку, - ровно восемь часов на мостике позади. И наблюдаю за операцией коллег в иллюминатор каюты. Сту- ит, конечно, поглядеть, как пятится линейный ледокол к носу маленького лесовоза, а на носу лесовоза качается на штормтрапе скорченный чертиком боцманюга, привязывая за якорную лапу веревку, - задержались ребятки с уборкой якорей из клюзов. На корме "Мурманска" нахохлился вертолет. Его, было, подняли в воздух, но туман закрыл обзор, и капитаны встревожились, что вертолет потеряется, и срочно посадили его обратно. Красив и мощен линейный ледокол "Мурманск"! В ледоколах есть та зверски-зверюгская симпатичность, которая есть в белых медведях. И вот линейный ледокол пятится кормой к маленькому лесовозу, а вдоль бортов у него встают на ребро двухметровые льдины. В непотревоженных лужах на удаленных льдинах, в малахитовых студеных окнах отражается кремовая надстройка ледокола, и алый огонек бортового отличительного, и голубая полоска полуночного неба. От усталости не уснуть, хотя вставать уже через три с половиной часа. 31.07. 00.00. Солнце низко. Но ниже его - полоса черного тумана. Туман не доходит до судна, кончается в полумиле. И солнечные лучи проходят поверх полосы тумана и упираются в снежницы на льдах. И все эти извилистые, растянув- шиеся, неморгающие окна воды блестят ровным потусторонним блеском старо- го серебра. И на этой непорочной белизне - пять огромных моржей - целое святое семейство. От монотонности движения на буксире мысли делаются идиотскими. Я, например, иногда представляю себе, что оказался здесь совсем один и вот надо построить ледовый домик для защиты от ветра. И вот выбираешь подхо- дящую льдину для домика, оцениваешь ее живучесть и строишь из ледяных обломков себе домик по эскимосскому образцу, - чистый идиотизм. И еще привязались строчки, навеянные прожекторами ледоколов: ...И три огня в тумане Над черной полыньей... ...И три огня в тумане Над черной полыньей... О СУДОВЫХ ПОЖАРАХ И КАК ФОМА ФОМИЧ ИГРАЕТ В ШАХМАТЫ * 1 * 2 1 Мутный, туманный холод над проливом Вилькицкого чем-то напоминает мертвую стылость блокадного Ленинграда. Чаще всего застреваем там, где льдины имеют песочно-коричневатый от- тенок. Вздорны и упрямы такие льдины, как бычки-трехлетки. Рябые льды - покорные, как часто бывают и рябые люди. Продолжаем следовать на усах за атомоходом, подрабатывая "малым". По- ток встречного льда, перемолотого и утопленного винтами и корпусом ледо- кола, при таком варианте движения проходит под нашим днищем. Ограничили перекладку руля до пятнадцати, а иногда и до десяти градусов, чтобы ла- вина встречного льда не свернула баллер. Это приказал Фома Фомич. Я не забыл. И это уже не перестраховка, а его ОПЫТ. На всех судах каравана жизнь идет по разным часовым поясам. И потому в обеденное для нас время мы видим, как на "Ленине" кто-то на юте делает утреннюю зарядку. От раздетого до пояса морячка - пар. 15.00. Опять медведь. Но сенсационный. Сперва, пока он бежал кроликом впереди, удирал от атомохода, ничего особенного не наблюдалось. А когда догадался свернуть и, усталый, встал на ропаке, пропуская мимо себя суда каравана, то на шее мишки обнаружено было что-то черное и кольцеобразное - автомобильная покрышка! Так как Филатов на гастроли в пролив Вилькицкого еще не приезжал, можно предположить, что покрышка или свалилась на лед с какого-нибудь судна (их часто употребляют вместо кранцев), или вмерзла в лед какой-ни- будь речки и была вынесена в море. Мишки же (всех национальностей: и гризли, и гималайские, и белые) обожают играть в игрушки. Вот этот и до- игрался. Он стоял на ропаке, как маршал на парадной трибуне. Или как маркиз на старинных европейских портретах, только жабо у него было не белое и кру- жевное, а черное и резиновое. Диссертация для ученых-биологов: "Белый медведь и проблемы науч- но-технической революции". Мы на меридиане Сибирского отделения АН СССР. Потому и пришли научные ассоциации. ..Молоденький, маленький тюлененок ползет по льдине, тычется в разные стороны. Родители со страху перед медведем и нами нырнули, бросили его на льдине, а он и растерялся; брюшко совсем светлое, спинка уже тем- ная... Рулевой Рублев докладывает, что ощущается неприятный "химический" за- пах. Принюхиваемся в три вахтенных носа. Есть запах: какой-то эссенции. Решаем, что в рубку задувает выхлоп собственного дизеля, так как ветер в корму, а идем медленно. Начрации носит из рубки охапки негодных радио-ламп и выкидывает их за борт, приговаривая: "А ведь все со знаком качества, так их в душу..." Запах усиливается. На всякий пожарный проверяю станцию пожарной сиг- нализации. Внешне она в полном порядке. Звонок из машины, срочно просят спуститься старшего механика. Его нет в рубке. Спрашиваю, почему не звонят ему в каюту. В каюте его нет. Больше ничего не спрашиваю у вахтенного механика. Ставлю второго помощ- ника на руль, а Рублева отправляю на поиск деда по судну. Записываю в черновой журнал время обнаружения запаха. Через минуту из машины звонит дед и просит срочно спустить ему туда два кислородно-изолирующих аппарата. В машине что-то горит, и дело пахнет жареным. Рублев еще не вернулся.
в начало наверх
Сам становлюсь на руль. Саныча посылаю за боцманом и прошу приказать то- му открывать кладовую кислородно-изолирующих приборов, а Саныча самого спуститься в машину и выяснить обстановку - второй помощник, по уставу, командир аварийной партии. Санычу полезно посмотреть на ситуацию своими глазами. Знаю, механики не любят, когда судоводители суют нос в их дела, но плюю на это. Иван Андриянович, вообще-то, должен был доложить на мос- тик подробнее, что там у них и как. Но знаю, что иногда на доклады нет секунд. Понимаю и то, что играть пожарную тревогу, если там какая-нибудь тряпка-ветошь загорелась, глупо; особенно глупо при плавании в караване и наличии рядом ледокола - оттуда в случае нужды немедленно окажут мощ- ную помощь, а задержать караван - ЧП. И неприятность для Ивана Андрияно- вича в первую очередь. Возвращается Рублев, докладывает, что стармеха нигде нет. Разумеется, нет: он давно в машинном отде-лении. Из дверей котельного, открытых обычно, - дым, довольно густой уже. Рублев говорит, что в коридорах надстройки тоже есть дым. Дышит, как ус- таревшая собака. Пожалуй, пора тревожить Фомича. Конечно, стармеху это тоже будет неп- риятно, но я обязан это сделать. На судне всегда был, есть и, дай бог, будет один капитан. На "Державино" это Фома Фомич Фомичев, и потому ре- шаю его будить. Звонок из машины - просят застопорить ход. Это можно сделать так, что ледокол и не заметит. Мы дер-жим "малый" только для того, чтобы винт не испытывал желания самостоятельно вращаться от напора встречной воды и льда, а не в целях помощи ледоколу. Стопорю машину и звоню Фомичу. Трубку берет Галина Петровна. Прошу капитана на мостик. Звонок из машины. Звонит Саныч, докладывает, что горит или чадит - черт их, механиков, разберет - топливо в паровом коллекторе. Дым показывается уже из светлого люка машинного отделения. Прошу Саныча возвращаться в рубку и вызываю "Ленин", докладываю ему обстановку, говорю и о том, что застопорили машины. "Ленин" спокойно да- ет на это "добро" и сообщает, что тоже стопорит, пока мы не разберемся в ситуации. Благодарю. Как приятно, когда ледокол спокоен и в его голосе ни нотки раздражения. Возвращается Саныч, долго кашляет, глаза слезятся - прихватило ядови- тым дымом на верхних решетках. Тишина. Запах химии. И надрывный кашель второго помощника. Почему не сработала и не срабатывает пожарная сигнализация, если дым уже в надстройке? Прибегает Фомич - полуодетый, но ведет себя спокойно. Сам объясняет свое спокойствие: - Дед, значить, конечно, сплетник, но дело знает. У нас, значить, в дачном поселке дача отставного лоц-мана горела, так Андрияныч один ее потушил. Он, значить, с "Моржовца", когда того на иголки резали, все ог- нетушители к себе перетаскал на дачу, в сарае они у него штабелем нало- жены... Является сам дед, ничего толком не докладывает нам, но просит срочно связать его с механиком "Мур-манска" - они старые знакомые. Связываемся. Пока стармех "Мурманска" подни-мается в рубку к радиоте- лефону, пытаемся вытащить из нашего стармеха какую-нибудь информацию - черта с два! И на его ушастой физиономии тоже ничего не прочитаешь, хотя дым уже на трапе в рубку. Вот актер! И темнить умеет замечательно - по этой части у него опыт громадный: такую спецмеханическую лапшу нам веша- ет на уши, что хоть затыкай их пробками от мерительных трубок. Ньютон с Фультоном и самим великим Дизелем тоже бы ничего не поняли. Только при разговоре нашего деда с дедом "Мурманска" кое-что проясня- ется: слишком долго работали "самым малым", топливо там куда-то не туда забрасывало или отбрасывало, оно попало на раскаленные части и задымило; на ликвидацию неприятности надо полтора часа. Деды заканчивают консультацию. Ледокол дает "добро" на полтора часа стоянки, опять очень спокойно и доброжелательно это делает и говорит, что может послать людей оказать любую помощь. Иван Андриянович категорически отказывается и тепло благо- дарит. Под занавес дед с ледокола опять берет трубку и рекомендует, если де- ло будет затягиваться, использовать углекислотное тушение, обещает Анд- риянычу сразу возместить разряженные баллоны углекислоты. Дед благодарит и проваливается к себе в низы, как Шаляпин в "Демоне". У меня все время чешется язык спросить о причине молчания станции по- жарной сигнализации, но сейчас это не ко времени. Пожар на судне - одно из самых безобразных и беспардонных бедствий. Особенно когда нет рядом ледоколов, то есть в автономном океанском пла- вании. Вода в машинном отделении - игрушки по сравнению с огнем в любом месте судна. Возможности и средства борьбы с пожаром ограничены, а судно имеет сравнительно незначительную площадь, которая еще больше сокращает- ся огнем. Кроме того, на судах имеются помещения, за которыми не ведется посто- янное наблюдение, вследствие чего начавшийся в них пожар не сразу бывает обнаружен. В случае же обнаружения пожара подступы к нему часто бывают ограничены, а помещения, как правило, заполнены дымом или горючими газа- ми. Конструкции судов не исключают открытого распространения огня из од- ного помещения в другое. Во время пожара раскаленные металлические части корпуса, палуб, пере- борок и шахт из-за теплопроводности воспламеняют обшивку и теплоизоляцию судна, а также различные горючие материалы и грузы в смежном трюме или помещении. В период пожара образуются конвенционные потоки, способные быстро разносить продукты горения, огонь быстро перебрасывается с одной части судна на другую. Развитию пожара на судне могут способствовать взрывы баллонов сжатого воздуха в машинном отделе-нии, баллонов с аммиаком в холодильных уста- новках, танков с топливом и опасных грузов в трюмах. Пожар, возникший во внутренних помещениях, в большинстве случаев пе- реходит на открытую палубу и надстройку через шахту машинного отделения, световые фонари и люки, выгородки выходов, иллюминаторы, а также через световые фонари надстройки, обеспечивающие усиление тяги и горения. Краска, которой покрыты деревянные и металлические конструкции судна, является не только горючим материалом, но и распространителем огня. Во время горения краска выделяет едкий дым, затрудняющий действия экипажа в борьбе с огнем. Судовая вентиляция и система кондиционирования воздуха также являются путями, по которым распространяется пламя. Тушение пожара часто осложняется состоянием моря, силой и направлени- ем ветра, временем суток и навигационными условиями. По данным иностранной статистики, пожары, возникающие в море и в пор- тах, в среднем составляют до 5% от общего числа аварий морских судов. Вместе с тем судов всех флагов, погибших в результате пожаров или взрывов, насчитывается более 10%, а в отдельные годы около 22% от общего количества погибших судов. Фома Фомич проявляет очередные черты драйвера теперь в смысле отчаян- ного мужества - приглашает меня к себе в каюту сыграть в шахматы. Вообще-то, нам в рубке делать нечего - хватит вахтенного штурмана, тот сразу позвонит, если потребуется. И поведение Фомича мне нравится - никакой лишней суеты с пожаром. Очко в его пользу, но... Но я бы: 1) вырубил вентиляцию по всему судну; 2) ткнул электромеха- ника носом в станцию сигнализа-ции; 3) сам обязательно слазал в машину; 4) восполь-зовался случаем, чтобы собрать свободных от вахты членов ава- рийно-спасательной партии и потренировал их в задымленном помещении в кислородно-изолирующих аппаратах. Конечно, людей лишний раз дергать неп- риятно, но я бы дернул. Вероятно, все это я бы проделал, ибо работал на спасателях и аварийные каноны впитались в плоть и кровь. Или Фомич не полностью отдает себе отчет в происходящем, или он воис- тину из тех моряков, которые именно в напряженной ситуации обретают пол- ное спокойствие духа. Играем в шахматы. Галина Петровна угощает кон-фетами и кофе. Она гос- теприимная и славная женщина. Приятно сидеть на мягком диванчике, слу- шать песни из Москвы, да и запах хорошего кофе - это не чад горящего топлива. Выясняется, что Фома Фомич любит играть в шахматы только черными. Я люблю как раз белыми. Так что и разгадывать, кому какие, - не надо. Мир. Благолепие. Галина Петровна извиняется и уходит спать - приняла снотворное, не может привыкнуть к частому изменению судового времени и полуночному солнцу. После первых пяти ходов понимаю, что Фомич играет вовсе плохо. Быстро вжариваю ему мат. Он ничуть не расстраивается и расставляет фигуры для новой партии. При этом слегка прощупывает мое отношение к стармеху. Я уже давно заметил, что ему не нравится микрогруппа: я, дед, второй по- мощник. И вот Фомич слегка катит на деда бочку. Мол, тот редко пишет ему докладные бумаги по всяким неприятным случаям. Нельзя было отказать Фоме Фомичу в образности речи, когда он рассуждал о машинных делах, расстав- ляя шахматы: - Я ить капитан, значить, должун всегда знать, что у парохода в брю- хе, что в голове, что в ногах; а они, значить, темнят - сидят в своем темном нутре и темнят, думают, раз в машине ни одного иллюминатора нет, так я ничего и не вижу! Значить, я им реверансы-нюансы бросать не буду больше! Мне из поддувала после каждого случая своя информация идет... Почему они горят? Перестраховка у деда! Вовсе маленькие обороты давали - думали, так повыгоднее, а, значить, топливо-то и загорелось! Все, зна- чить, прикрыться хотят, а я их заставлю бумажки написать по каждому слу- чаю да к рапорту приложу. Тогда на будущий год сюда в Арктику "Держави- но", значить, и не пошлют. В возрасте пароход, поломки частые, деформа- ции корпуса... А дед мне бумажки не пишет... Вжариваю ему еще одну партию. Хотя в финале чуть было не проиграл. Играет он плохо, но страшно цепко и непреклонно. При ощущении близкого выигрыша тягуче зевает, а руки зажимает между колен. Я спасся во второй партии только тем, что заметил: если даже у Фомича каким-то чудом получается атака, то лишить его этой атаки просто. Следу- ет подставить под удар самую захудалую пешку в самом дальнем от атаки месте доски. И Фомич немедленно харчит эту несчастную пешку. Не взять пешку, которая находится под боем, совершенно для него невозможно. И он радостно уводит из атаки ферзя, приговаривая: - А вот мы, значить, сперва пешечку съедим! Пешечки не орешечки! И я очень, значить, извиняюсь, но ее съем... Упорство прямо рублевское. Плюс безмятежная задумчивость, когда, нап- ример, против его одинокого короля и парочки пешек у противника появля- лось уже три ферзя, тура и целая упряжка коней. В такой ситуации (я потом часто наблюдал подобное) Фомич думал над неизбежным матом, не обращая никакого внимания на противника, и чет- верть, и полчаса. Но не сдавался. Я ни разу не слышал из его непреклон- ных уст слова "сдаюсь". Нет, Фомич мыслил до конца. Вы могли ему говорить, что мат неизбежен, и все вокруг это видели с отчетливостью прямо-таки сверхреальной, но Фомич не сдавался. Противник, которого отделял от апофеоза один ход плюс временная бес- конечность Фомичовых раздумий, вместо положительных победных эмоций на- чинал испытывать какое-то угнетенное, подавленное и даже уже беззлобное ощущение безнадюги... Третью партию я ему проиграл. Обычное дело, когда зазнаешься и перес- таешь относиться к любой игре серьезно. В утешение Фома Фомич сказал мне, что в момент начала катавасии в ма- шине спал очень крепко и супруга не могла его долго добудиться, потому что перед сном он начал читать мою книгу "Среди мифов и рифов". И так сразу - на четвертой странице - вырубился, что, значить, и вовсе теперь не помнит, с чего моя книга начинается. Действует на Фомича моя проза посильнее, чем ноксирон с люминалом на его супругу: из спальной каюты доносился ее ровный и солидный, гостепри- имный храп. Смешно, но я расстроился и оттого, что проиграл, и оттого, что Фомичу скучно читать мою книгу. Воздействие печатного текста на физиологию Фомы Фомича, как я смог потом заметить, было всегда определенным. Если, к примеру, в руки ему каким-нибудь чудом попадала книга классика, то уже через четверть печат- ной страницы Фома Фомич полностью отрывался от действительности и на добрых семь часов погружался в глубокий, ничем не замутненный сон. Види- мо, слишком велика была нагрузка на мозг от классики. Добиться такого результата с помощью современной советской прозы Фоме Фомичу удавалось только на второй или даже третьей печатной странице. Вообще, с самого детства буквы оказывали Фоме Фомичу яростное и тягу- чее сопротивление в те моменты, когда он начинал складывать из них сло-
в начало наверх
во. Но с еще более яростным, прямо-таки сталинградским ожесточением сра- жались за свою полную автономию и самостоятельность именно уже слова, когда Фома Фомич начинал складывать их в предложение. Чтобы связать сло- ва какого-нибудь всемирного классика по рукам и ногам, заткнуть им глот- ки и уложить в штабель предложения, Фоме Фомичу приходилось напрягать бицепсы и даже брюшной пресс. При всем при том за жизнь у Фомича было всего два ляпа и один выговор в приказе, ныне снятый. Это он сам мне сказал. А я Фомичу верю. Без большой нужды он не врет. Темнить может, конечно, замечательно, не хуже Ушастика, но по натуре не лгун. Ляп 1 1. В Роне пятнадцать лет назад наехал на баржу-грязнуху. Конеч- но, были всякие разбирательства, но даже до суда дело не дошло, ибо на грязнухе не горели огни и плыла она на приливном течении без управления. Оборвалась якорь-цепь, когда шкипер спал. Грязнуха и поплыла. Фомич очень смешно рассказал, как прилетел наш сухопутный представитель из консульства и все путал понятия "смычка якорь-цепи" и "смычка между го- родом и деревней". Рыльце у Фомича, вообще-то, было в пушку, потому что долбанул он грязнуху на левой стороне фарватера. "Однако я, значить, всегда помню, что курс к сердцу солдата лежит через его брюхо, как ска- зал Иван Грозный, то есть, прошу извинения, не Иван Грозный, а ихний Бисмарк. И напоил я шкипера с грязнухи так, что он и название моего па- рохода забыл скорей всего навсегда..." Ляп 1 2. В Англии. Не хватило при контрольном пересчете содержимого какого-то разбитого ящика семи будильников. Фомич тогда грузовым помощ- ником плавал. И все это дело скрыл. Британские капиталисты прислали в коммерческий отдел пароходства вульгарные претензии и кляузы. Коммерчес- кий отдел с яростью принялся отрицать претензии, так как не имел никаких с судна сообщений на данную нехватку. Тем временем Фомич и весь экипаж судна, как это и положено, получил премии за безрекламационную сдачу груза. И вот на этом нюансе Фомич и погорел. И влетел в приказ начальни- ка пароходства, потому что обе стороны - английские буржуи и наши ком- мерческие специалисты - потратили на переписку из-за семи будильников добрую тысячу фунтов, и еще две тысячи отечественных рублей пошли на премию. За давностью времен выговор с Фомича снят. И чист он перед богом и сатаной даже и не как заячьи лапки, а как новорожденный теленок. 2 ...И два гудка в тумане Над черной полыньей... Траверз острова Фирнлея в двадцати милях. Курс на острова Гейберга. На этих островах четырнадцать лет назад радист Камушкин нашел деревянный кораблик. Чересполосица грязных льдов и ослепительно бли-стающих на солнце снежниц. Невысокие горбики островов Гейберга, адски черные. И куда с них снег сдуло? Виден гидрографический знак. Стамухи - севшие на мель большие льдины - торчат застывшими разрушенными корабликами-привидения- ми. Выходим в полынью, отдаем буксир с ледокола. Мы первые и пока единственные. Остальной караван застрял в перемычке. "Мурманск" уходит его выкалывать. Веду "Державино" к противоположной стороне по-лыньи, врубаю нос в ры- чару, получается курс около ста градусов. Так и стоим, подрабатывая впе- ред "малым", - чтобы не остывал дизель. Вода в полынье прозрачна, изумрудна и независима. Она кажется обнаженной. И не стыдится наготы. Перед тем как расстаться с ледоколом, высадили на него ребят-"красно- рубашечников" из экспедиции. Страшно было смотреть, как они тащили по мосткам через баррикады палубного груза на бак рюкзаки, каждый по сорок семь килограммов. С нашего носа они перелезали на корму ледокола по штормтрапу. Заходили на мостик прощаться. Пожелал им найти Жюльетту Жан и: "Бог в помощь". Они: "К черту! К черту!" - на то ребята и комсомольские прав- дисты. Потом нашел в каюте сюрприз - огромное фото героев на Новосибирских островах, 1974 год. Черные очки на глазах и лбах - от снежной болезни. Все на лыжах и одинаково бодро, жизнеутверждающе лыбятся. Фото испещрено автографами и: "Карское море, т/х "Державино", 1975 год. Мы найдем Жюльетту!" 04.30. Отхожу от кромки полыньи и ложусь за "Лениным". Старпом явля- ется на вахту и спрашивает, где экспедиция. Я говорю, что высадили на ледокол. - А деньги вы у них взяли за питание? - А почему это я у них брать должен был? - Кто за них теперь будет платить? - Сегодня дам вам десятку, а пока управляйте судном! Он ходит взад-вперед по рубке и считает полупросебя шепотом: - По рупь девяносто с двадцать девятого, трое... - Будете вы управлять судном? Он посылает матроса искать второго помощника и сам становится на руль. Дмитрий Александрович денег с ребят тоже не брал, ибо это не его дело и не в его характере. Арнольд Тимофеевич звонит куда-то по телефону. Судно входит в тяжелую перемычку, туман, види-мость три-четыре ка- бельтовых, впереди всплывают из-под "Ленина" злобно-мрачные льдины, зу- дит вертолет, взлетевший с "Мурманска". У старпома старчески-испуганные, полные муки глаза, но при этом он старается держать на физии свирепо-напряженное выражение отчаянного му- жества и решительности Харитона Лаптева. Наконец будят третьего штурмана, и выясняется, что ребята деньги за питание отдали еще вчера и третий предупредил старпома. Забыл Арнольд Тимофеевич или под этим соусом уклонялся битый час от ответственности вахты во льду? Скорее последнее. Проходим мыс Челюскина. Арнольд Тимофеевич (повеселевший и успокоившийся): - Вот у нас в тридцать девятом... Тогда еще торжественно отмечали пе- ресечение меридиана Челюскина. И все перепились. Один я трезвый был. Сам капитан заставлял спирту выпить, я отказался. Никогда пошлой гадости не пил... Со свистящим, вращающимся шумом зигзугит над башкой вертолет, отыски- вая проход в перемычке. И каждый раз страшно себя представить на месте вертолетчиков. Выходим на чистую воду под южным берегом острова Малый Таймыр. Пролив Вилькицкого позади. Впереди море братцев Лаптевых. Конец второго этапа пути. Перед сном наношу на обыкновенную, "для домашнего употребления" геог- рафическую карту мира точки и даты. Полезно иногда поглядывать на карту всей Земли, а не только в морскую путевую. Глянешь вниз по меридиану - даже нечто похожее на высотное головокружение ощущается. Вся планета где-то под ногами, когда ты в арктических водах. Садись на салазки и... до самого моря Моусона в Антарктиде - к пингвинам в гости. Сперва по тундре, по тундре, потом встряхнет тебя на медных пиках хребта Удокан, мимо Читы (не забудь снять шапку над могилами декабрис- тов), мимо Улан-Батора и Сурабаи (не забудь вспомнить так старательно забытую песню: "Морями теплыми омытая, лесами древними покрытая..."). Когда после вахты ложишься спать, то под закрытыми веками все продол- жает мощными лавинами и струями катиться поток зелено-белого перемолото- го льда, среди которого вдруг становятся на попа "кирпичи" (по выражению второго помощника) весом в десятки тонн. Расставание с ледоколами Западного сектора было довольно будничным, ибо никто друг друга не видел - туман. И не получилось обычно впечатляю- щего прохождения ледоколов обратно - от головы каравана, мимо всех судов на контркурсе. Слышались только радиоголоса. Голос "Ленина" спрашивал претензии к проводке и замечания, другие от- вечали, что претензий и замечаний нет, благодарили за проводку и желали спокойного рейса. Когда-то в такие моменты гудели друг другу. Гудели и на отходе в рейс от причала. Я помню, как на отходе пожилые моряки предупреждали своих маленьких провожающих внучат, чтобы те не испугались, что сейчас пароход заревет, как слон, как носорог, как бегемот... Теперь это бывает редко. Только уж в самых торжественных случаях. Соблюдение традиции вызывает опасение, как бы в сентиментальности не за- подозрили... как бы гудки за "Прошу обратить на меня внимание" не посчи- тали и нарушение "Правил по предупреждению столкновения" не пришили... Я спросил у "Ленина", есть ли на мостике капитан. Оказалось, что Вла- димир Константинович отдыхает. На мостике дублер. Жаль. Хотел поблагода- рить за гостеприимство, - когда-то застряли во льду, и я лазал смотреть атомоход. Разговорились об автоматизации судовождения. На атомоходе на- бито электроники полным-полно. Я сострил, что скоро уже и медведи смогут водить такие суда через океаны: один медведь - на мостике, второй - у реакторов. Владимир Константинович подумал и сказал, что я не прав. Один будет медведь. И на мостике и в машине будет один и тот же медведь. Я сказал, что это, мол, уже фантастика. А он объяснил: "Второго медведя сократят! Система взаимозаменяемости профессий тоже не стоит на месте! И рано или поздно, но достигнет апогея". Туман. Туман. Туман. Градус чистой воды впереди до очередной ледовой перемычки. Следуем самостоятельно в назначенную точку. И вдруг в особенной, туманной тишине дикий вопль моего верного напар- ника Дмитрия Александровича. Он вопит где-то в надстройке: - Я не реаниматор! Не реаниматор я, товарищи! За что ж вы Ваньку-то Морозова?! И опять тишина. Это Саныча механики, вероятно, опять попросили заварить щель в кожухе выхлопной трубы. В машине нет дипломированных сварщиков, а Саныч хотя и штурман, но варит железо замечательно и даже имеет диплом. И механики часто просят его продемонстрировать талант. У меня вопль "не реаниматор я!.." почему-то вызвал в памяти порт Ка- сабланку. И опять ощущение, что в зубах застряла говяжья жила, - где я уже встречал напарника? Никогда не бывает так вкусен обыкновенный растворимый кофе, как ту- манным, зябким, ночным полярным часом в рубке лесовоза. Расходимся с гидрографическим судном. Все обычно, все так, как было тысячи раз: экран радара, круги дальности, зеленая отметка, бритвенная черточка визира... Два долгих гудка впереди, отсчет секунд, рев своего гудка - тоже два длинных... Туман на стекле окон в рубке конденсируется в крупные капли. Скорость умеренная, и потому капли не сдувает и не расплющивает встречный ве- тер... - От горшка два вершка, а гудит басом, - говорит Рублев о встречном гидрографе. Он говорит детским, сопливым голосом Рины Зеленой. Арнольд Тимофеевич: - Мы в тридцать девятом вместо радиолокатора использовали эхо. Идешь у берегов в тумане и гудишь, а сам на мостике с секундомером. Так всю вахту и дышишь на крыле свежим воздухом. Аппетит потом прекрасный. И для легких полезно - я до сих пор не кашляю. С радарами этими пошлыми и не дышит никто свежим воздухом, сигареты только смолите... Меня настырно тянет увидеть в тумане огни встречного судна. Не нужны они мне, а тянет. И даже определенное усилие над собой делаю, чтобы ска- зать: - Еще пятнадцать право! Существует старая морская приговорка: "Стоп! - себе думаю, а за те- леграф не берусь!" Корявость оборота намеренная. Так звучит по-одесски, смешнее: "себе думаю". Смысл же большой. Человек понимает, что надо остановить движе- ние, чтобы избежать уже очевидной опасности, но не берется за телеграф, не останавливает движения. Почему? Огромность массы судового двигателя вызывает и огромные перенапряже- ния при резкой остановке его и переводе на обратное движение. И ты испы- тываешь дурацкую стеснительность перед дизелем и перед механиком. И ста- раешься избежать опасного сближения со встречным судном только изменени- ем курса. При хорошей видимости и достаточной свободе для маневра это вполне логично. При плохой видимости и наличии радаров отмечаются случаи парадок- сального поведения судоводителей. Капитан Бухановский исследовал шестнадцать случаев документально за- фиксированных судовых аварий-столкновений.
в начало наверх
"Создается впечатление, - пишет он, - что некоторые судоводители как бы искали близкой встречи, как будто не существует никакой разницы между условиями расхождения в тумане при радиолокационном наблюдении и при хо- рошей визуальной видимости и как будто с каждой милей сближения не воз- растает риск столкновения. Похоже на то, что субъективность суждения че- ловека делает риск взаимных опасных действий бульшим при плавании по не- ограниченному водному пространству, чем при движении в стесненных райо- нах". Я думаю, что стремление увидеть судовые огни встречного судна и визу- ально определить его ракурс подсознательно играет главную роль. Жаль, что Бухановский не приводит биографических и психологических данных ка- питанов, участвовавших в анализируемых столкновениях. Особенно интересен их возраст и продолжительность плавания без радиолокации в какие-то мо- менты и периоды работы в море. 02.08. 12.00. Пока самая трудная вахта. Шли за атомоходом "Арктика". Лед, не пропитавшийся еще водой, не тронутый разложением, звонкий и крепкий, как нержавеющая сталь, пронзительно-изумрудный на двухметровых изломах; отдельные торосы земляного оттенка толщиной до четырех-пяти метров. Мы опять угодили первыми в караване - сразу за атомоходом. Кучиев предложил такую тактику. Он жарит во всю ивановскую, а мы дер- жим минимальную дистанцию. Но мы боимся огромных, крепких, ядреных льдин, которые иногда взлетают у него из-под винтов посредине канала. Когда такая штука оказывается в ста метрах и ты идешь средним ходом, то затормозить уже не представляется возможным. Кроме этого. На малых дистанциях струя от винтов атомохода (их три) так могуча, что сбрасывает наш нос с курса, с середины канала, и рулевой не способен держать судно. И вот шла война нервов с осетином и с крепчайшим льдом. Кучиев - ученик Павла Пономарева. Теперь он ведет "Павла Пономарева" в караване. И попутно рычит на меня, то есть на лесовоз "Державино". А я не боюсь! За Юрием Сергеевичем семьдесят пять тысяч индикаторных лошадиных сил, за мной - дюжина тигров! Прямо и не знаю, что и как сложилось бы в моей жизни, если б не тиг- ры. Как мир стоит на китах, так я стою на тиграх. Пятнадцать лет они ме- ня выручают из самых запутанных ситуаций. И сейчас скажи я запретное слово: "Полосатый рейс!" - и дело в шляпе. Двоюродный брат Кучиева Казбек Михайлович Хетагуров - мой брат по тигриной крови. Капитан "Арктики" когда-то соблазнил двоюродного брата Казбека на авантюристическую морскую профессию. И тот получил полную порцию экзоти- ки и авантюризма, когда на его пароход "Матрос Железняк" посадили дюжину тигров, льва и обезьяну. Казбек Михайлович был капитаном этого несчаст- ного судна. Он первым начал полосатый рейс. - Нет, Евгению Леонову я не завидую, - говорил Казбек тысячам коррес- пондентов-альпинистов, которые со всех сторон лезли на него и на "Матро- са Железняка". - Нет, товарищи, я артисту не завидую! Правда, и нам, мо- рякам, не сладко. Шутка ли, товарищи корреспонденты, спускаешься в куб- рик, а там во всю длину обеденного стола живой тигр лежит! Во всю длину! Или за чем-нибудь высунешь голову в иллюминатор, а перед носом - пасть льва. Клыкастая, товарищи, пасть! Обезьянка, конечно, симпатичная, доб- ренькая - недаром ее Пиратом назвали. Недаром ее, товарищи корреспонден- ты, назвали Пиратом! То ночью из графина воду на голову стармеху выльет, то мне брюки в узел завяжет... Ныне Казбек Михайлович Хетагуров работает сдаточным капитаном Бал- тийского завода. Годика через два поведет на ходовые испытания атомоход "Сибирь", чтобы не отставать от двоюродного братца... Стоит мне произнести заветное слово, и "Арктика", обвешанная гроздьями корреспондентов, сфотографированная во всех ракурсах, обложен- ная кипами статей и очерков, как новогодняя елка ватой, - первый рейс флагмана ледокольного флота! - эта "Арктика", это атомное сверхсущество, станет мне родной по крови, ибо нас сблизит юмор. Есть единственное средство против перепутанности и сложности мира - юмор. Не бог, не царь и не герой. Все эти ребята не помогут. Только юмор, лучше безымянный: "Она съела кусок мяса, поп ее убил..." Юмор - обыкновенная маска, но она помогает преодолевать растерянность от сложного и непонятного вокруг. Смущение души реализуется в материи звуковой волны: "хи-хи" или "ха-ха". В юморе, конечно, есть ложь, но это ложь жизневерия. Колпак клоуна помогает шуту преодолеть страх и ляпнуть царю из-под стола правду-матку. НЕОБЫКНОВЕННАЯ АРКТИКА * 1 * 2 1 Три часа сорок пять минут ночи, и в нашей рубке раздается абсолютно натуральный, чуть сонный, но уже победительный, вызывающий кукарек пету- ха - полнейшая иллюзия предутренней деревни, и петух-передовик орет, а потом хлопает крыльями и сваливается с насеста. Это матрос первого класса Андрей Рублев приветствует близкий конец вахты - до сдачи пятнадцать минут. Одновременно крик петуха обозначает просьбу к вахтенному штурману стать на руль, а его, Андрея Рублева, от- пустить на парочку минут в низы будить смену. Хлопанье крыльев он имитирует не примитивным хлопаньем себя по бокам, например, а падение петуха с насеста не банальным притоптыванием сапога - нет! До такого примитивизма наш Рублев никогда не опускается. Все изображается только при помощи языка, губ, глотки и черт знает еще чего, но сам "петух" неподвижно застыл у рулевого устройства и глядит вперед, ни на секунду не ослабляя внимания и даже не смахивая пот со лба. - Вот зверь! - говорит Дмитрий Александрович не без восхищения, ста- новится сзади и левее "петуха" и с полминутки присматривается к пейзажу впереди по курсу с точки зрения рулевого, потом перенимает руль в свои руки. "Петух" радостно блеет веселенькой козочкой и сматывается с мостика. Конечно, таланты Рублева врожденные, но проявились они после того, как он некоторое время работал в зоопарке. Отпуск оказался чересчур длинным, деньги он промотал и вместе с дружком нанялся в зоопарк подра- ботать. Дружок - звериным поваром, а он - его помогалой. Оголодали ребя- та, вероятно, к этому моменту здорово. Потому что уже в первое утро зве- риный кок задумался: зачем это крокодилу надо кашу на молоке варить, кроме всякого мяса и рыбьего жира? Кто ему на воле кашу варит? Никто не варит! Ну, кто будет в Африке крокодилу этому кашу варить? Взяли сами и выпили молоко. В обед выясняется, что белым медведям положены кроме мяса и рыбы еще и яблоки с морковью. Полное хамство! Яблоки - белому медведю! Может, ему и бананы подавать? Сожрали по яблочку сами. К ужину отхватили от львиного рациона кусочек посочнее и соорудили нормальный шашлык. Короче говоря, во-первых, надо самому слышать, как Рублев возмущается всем этим звериным баловством; а во-вторых, через неделю дружочков отту- да, ясное дело, с позором выгнали. Но за эту неделю он и обнаружил в се- бе талант звериного имитатора. Так что наш Рублев вышел из зоосадной ис- тории чем-то даже обогащенный. А дружок его так потом хвастался перед соплавателями отпускным прошлым, что повел целую компанию в Калининграде в зоопарк, был под сильным газом и, перечисляя продукты из рациона белых медведей, положенные полярным существам в условиях жаркого или умеренно- го климата, свалился в бассейн к медведям. Медведи на него серьезного внимания не обратили, а в отделе кадров - обратили и прихлопнули визу намертво. Происшедшее Рублев объясняет так: - Когда мы львиные шашлыки жрали и нас зоотехник накрыл, мы как раз о происхождении человека спорили. Я утверждал, что мы от ленивых обезьян происходим, типа, например, бабуинов. Корешок уперся, как баран, и твер- дит, что, мол, от шимпанзе или макак. Вот и допрыгался... А старпом сегодня рассказал, как был на приемке судна в ФРГ, купил дешевое мужское белье. В гостинице обнаружил, что ему дали дорогой женс- кий комплект. Дойдя до этого места рассказа, он захихикал. - Чего хихикаете? - поинтересовался Саныч, сдавая ему вахту. - Приме- рили, что ли? Перед зеркалом? Здесь я тоже хихикнул, ибо представил фигуру нашего морского мерина, нашего плоскозадого Арнольда Тимофеевича в нежном и пенном женском доро- гом белье перед зеркалом в гостинице. - Зачем примерять? - изумился вопросу Саныча старпом. - Зачем мне та- кой пошлостью заниматься? Я тогда только подумал, как тот господин, ко- торому мой пакет выдали, жену обрадует. Разворачивает она пакет и... мои кальсоны! - Так ты не вернул белье? - спросил Саныч. Он очень редко говорит Ар- нольду Тимофеевичу "ты". - Дурака нашел! Господин пойдет в магазин, и ему все обратно восста- новят. Пускай капиталист страдает, - объяснил Арнольд Тимофеевич. Дмитрий Александрович умеет владеть собой. И процедил одно: - Капиталист у девчонки-продавщицы высчитает, которая напутала. Вам с обстановкой все ясно? Я вахту сдал, Виктор Викторович, разрешите вниз? - Да, пожалуйста. О, как громко и тоскливо кричат чайки, когда выслушаешь такую испо- ведь Арнольда Тимофеевича, и при этом еще застрянешь во льду, и на нес- колько минут затихнет двигатель, и ты выйдешь на крыло - в озноб, сты- лость и сырость. И сразу услышишь, как тоскливо они кричат... Чтобы не обижались моряки, уравновешу Спиро авторитетным литературным деятелем, с которым ездил в Польшу. Начнем с того, что я боялся повесить брюки рядом с его в двухместном купе. Почему я боялся? Я боялся, что мои брюки набьют его брюкам морду! Я-то могу держать себя в руках, думал я; на то я и человек, я даже с этим подонком разговариваю о поэзии, но у моих брюк такой выдержки нет! И они обязательно набьют морду его брюкам, и получится форменный скан- дал! Он вез из Москвы чемодан еды. Когда на второй день пять яиц протухли, то он долго ругал жену за то, что она плохо их сварила, а потом еще часа два мучился вопросом: выкинуть их в мусорную урну или немного подождать? После просмотра прелестного и игривого француз-ского фильма, когда мы вернулись в гостиницу, он все жаловался мне, что в левой ляжке у него "затвердение". После того как мы побывали в известном всему миру католическом собо- ре, он заметил, что собор отремонтирован хорошо, но ему не понравилось, что там много посетителей - и туристов, и прихожан. Я спросил, что луч- ше: ходить в пивную или в католический музей-храм? Он сказал, что полез- нее для нашего дела, чтобы ходили в пивную. Я не шутки сейчас шучу. Я правду говорю. В Кракове он питался московской колбасой. На какой-то станции в каком-то старинном городке поезд застрял неп- редвиденно, и поляки предложили нам поездку по интересным местам. И он побоялся оставить чемодан в купе - в закрытом купе, при наличии провод- ников и прочего. И решил оттащить на время поездки чемодан в камеру хра- нения. Замечательная получилась сцена. Кладовщик спрашивает у пана, во сколько тысяч тот оценивает вещи. Мой литературный брат: "Пять тысяч злотых!" Кладовщик, выписывая квитанцию: "Прошу, панове, тридцать зло- тых!" Это за хранение, как вы понимаете. Мой литературный брат схватил чемодан и поволок обратно в купе. Но прежде чем он его схватил и пово- лок, сцена была чисто клиническая: выпученные глаза, спазм, сердечный приступ и т. д. В конце поездки я обнаружил, что от ненависти к этому человеку и от необходимости при этом долгого на него глядения на хрусталиках моих глаз образовались мозоли - такие, как на его ногах... Остров Русский при низком солнце. Остров напоминал католическую монашенку - черное, белое, розовое и опять черное при отчаянном желании взбрыкнуть ногой. Почему вообще возможно писательство и актерство? А потому, что в каж- дом из нас есть все бывшие, сущие и будущие люди, со всеми чертами их характеров, только в разной степени их развития. РДО: "СЛЕДУЙТЕ СОВМЕСТНО ТОЧКУ ВСТРЕ-ЧИ Л/К 7500 13035 ГДЕ НЕ ВХОДЯ В СПЛОЧЕННЫЙ ЛЕД ЖДИТЕ УКАЗАНИЙ КМ АБРОСИМОВА ЗПТ ВОЗМОЖНО ПРИДЕТСЯ НЕС- КОЛЬКО ДНЕЙ ПОДОЖДАТЬ ПОЭТОМУ НЕ ОЧЕНЬ ТОРОПИТЕСЬ ЗПТ ДО ПРИХОДА УКАЗАН- НУЮ ТОЧКУ ВОЗМОЖНЫ ВСТРЕЧИ ОТДЕЛЬНЫХ ПОЛЕЙ ТЯЖЕЛОГО ЛЬДА БУДЬТЕ ОСТОРОЖ- НЫ". Кроме этой служебной пришла частная радиограмма в адрес Фомы Фомича. Радист принес ее, чтобы посоветоваться: отдавать или не отдавать капита- ну. "Дорогой любимый жду не дождусь встречи твоя Эльвира". Радист встревожен, ибо: 1) некогда у них плавала буфетчица Эльвира;
в начало наверх
2) на борту ныне супруга Фомы Фомича. Фома Фомич вырос в моих глазах на целую голову, но что бы то ни было советовать я отказался, ибо не очень-то понял, почему именно меня радист выбрал в советчики. Адресат же чувствует себя безмятежно. Нынче ему очередной раз приснился сон про дочку, как она на трехко- лесном велосипеде едет в стену и кричит: "Куда я еду?!" И все крутит и крутит ножками и - бац! - в стену. И вот Фомичу во льдах хочется вдруг заорать: "Куда я еду?!" И он честно рассказывает про все это в кают-компании за ужином в тот момент, когда у всех разом и вдруг улучшилось настроение - солнце вышло после суток тумана и все и вокруг судна, и в кают-компании сверкает от солнеч- ного блеска. И вот Фомич рассказывает сон и хохочет при этом до слез в глазах - и очень симпатичен в этот редкий момент (РДО от Эльвиры радист ему не отдал, подозревая какой-то неуместный розыгрыш). Мы на меридиане реки Оленек (левее дельты Лены) и на параллели бухты Марии Прончищевой (где есть радиомаяк ныне). Солнце с северной стороны горизонта, низко, градусов пятнадцать; небо в зените безмятежное и голубое, ниже сплошное кольцо серости и мрачнос- ти, море - чистейший холодный ультрамарин, и в густой синеве клинья сверкающего хирургически-белого накрахмаленного льда. И мы идем полным ходом, огибая ледяные клинья, а далеко впереди пилит двенадцатиузловым ходом "Капитан Воронин" и говорит с нами с архан- гельским окающим спокоем. Где-то тут умер - в рейсе, на мостике - сам Владимир Иванович Воронин. И я вспоминаю его сына Пеку Воронина - однокашника по Военно-морскому подготовительному училищу, и других друзей-доброхотов, и вообще раннюю юность, и даже детство. Полярное солнце все-таки греет воротник казенной меховой капитанской куртки, подбородок то и дело ощущает тепло нагретого меха, и потому, ве- роятно, вспоминается детство. С довоенных времен у меня никогда больше не было пальто с меховым воротником, потому и ласковое тепло у подбород- ка так далеко возвращает в прошлое. Я завидую способности Фомича до пятидесяти пяти лет сохранять све- жесть страха. Он, например, радировал Шайхутдинову уже две РДО, где ка- нючит на неправильность ранней посылки в Арктику слабых судов нашего ти- па. Мы уже стрела в полете, никто наше движение остановить не может, и смысла в стенаниях Фомича никакого нет. Правда, если быть честным, мне тоже иногда кажется, что наша "опера- ция может оказаться опаснее болезни", как говорят хирурги. Очень уж трудно идем. Арктика ныне тяжелая - беременна льдами, как ля-гушка ик- рой. В 02.00 расстаемся с "Ворониным" и "Пономаре-вым" - они продолжают идти на юг, к Хатанге, а мы ложимся на восток вослед за "Комилесом". Льды идут за нами с левого борта, то исчезая, то вновь показываясь, как голодные волки за стадом карибу. И точат зубы, мерзавцы. В двадцати часах ждут нас уже дальневосточные ледоколы "Адмирал Макаров" и "Ермак". ...Когда ледяное поле тихо-мирно дрейфует в глубоком летаргическом сне и год, и два, а потом вдруг с полного хода наезжает на него груби- ян-ледокол, то льдины встают на попа с таким ошарашенным видом, что вспоминается картина великого Репина "Не ждали"... Сегодня ненароком сказал при Дмитрии Александровиче, что меня заинте- ресовала знаменитая их Сонька и что она как бы плывет с нами, потому что ее каждый и часто вспоминает (есть, например, подозрение, что РДО "Эльвиры" - ее работа). Мы редко стоим с Санычем на мостике рядом. Если во льду, то мы на разных крыльях, если вне льда, то у вахтенного штурмана хватает дел. А тут ему нечего было делать, и мы стояли рядом, и глядели на чаек, и следили за кромкой льда с левого борта, и, вероятно, он, как и я, думал о том, придется ли нашей вахте прихватить льдов или проскочим вахту чис- то. Полярные чайки знают, что черные огромные существа - корабли - полез- ные звери, потому что переворачивают льдины, а пока с перевернутой льди- ны стекает вода, из нее легко выхватывать рыбешку. И потому чайки летят и ждут не дождутся, когда мы пихнем очередную льдину. Перед посадкой на воду у полярных чаек ноги бол-таются совершенно разгильдяйски - как пустые кальсоны. Еще необходимо отметить, что поляр- ные чайки на воде отлично умеют давать задний ход. В этом они ближе к млекопитающим, нежели их южные собратья. И вот мы стояли рядом на левом крыле и смотрели на чаек, и я сказал про Соньку, назвав ее "Соня" - мне нравится это имя. Саныч помолчал до- вольно долго. Потом сказал: - Она плавала у меня на пассажире в семьдесят втором - совсем девчуш- кой была. Влюбился в нее. Тя-желый случай. Я старпом, я женат, жену люб- лю, и в нее тоже влюбился. Он сказал это просто - очевидно, уже перегорело у него. Или такое то- же случается: сильно битые люди замыкаются в мрак или так крепнут душой, что позволяют себе открываться бесстрашно и просто. - Ну что надо делать? Списывать надо - вот и все. Дураку ясно. А си- туация такая, что списывать - сильно ей повредить. Мы в каботаже работа- ли. И у нас девчонки как бы предвизирный период проходили - чистилище своего рода. Спишешь без причины - пришьют в кадрах ярлык нехороший... Рублев! Оставьте эту льдинку с правого борта! - Я и так ее с правого хотел оставлять! Рублев не был бы Рублевым, если бы не отбуркнулся. Он и сам все зна- ет! На Саныча его отбуркивания совершенно не действуют, а меня все-таки иногда раздражают. - И прицепиться не к чему, - продолжал Саныч о Соне. - Работала она хорошо, старалась. Кукольный театр организовала в самодеятельности. Бу- ратино играла. Думаю, хоть бы шторм к концу рейса ударил и чтобы она укачалась - причина будет. Нет, погоды нормальные... Рублев! Проходите все-таки подальше! Она маленькая, но мы же "полным" жарим! Рублев: - Я от вас, Дмитрий Аляксандрыч, аблаката най-му! - это он говорит голосом тети Ани. - Ты лучше немного зеброй поори, - советует Са-ныч. - Чтобы пар вы- пустить. - Не буду! - мрачно отказывается Рублев. - На-строения нет. Для зеб- ры. А "Комик" оборотов шесть прибавил. Чуть отставать начнем. - Будем добавлять? - для порядка спрашивает у меня Саныч. И он и я знаем, что Ушастик послушно скажет, что добавит, но черта с два свыше ста пятиде-сяти восьми оборотов добавит хоть половинку. - У кромки догоним, - говорю я. - А саксофоном когда она начала увле- каться - еще при вас, на пассажире? - спрашиваю про Соню. Мне интересно продолжить разговор о ней. - Какой саксофон? - А я на судно приехал, она с саксофоном у трапа сидела. - Может, спутали? У нее корнет-а-пистон. Дед у Котовского воевал. А Котовский музыку любил. И больше всего корнет-а-пистон. - Что это за штука? И впервые за разговор Саныч оживляется. До этого он говорил как-то равнодушно и пережито, как о постороннем и отброшенном. И по тому, как он говорит о корнет-а-пистоне, становится ясно: он про Соню знает все, что один человек может знать о другом, если он его любил или любит. - Небольшой металлический духовой инструмент. Короче трубы. Три вен- тиля-пистона. Партия к нему пишется в ключе соль. В строе "В" он звучит на большую секунду, в строе "А" - на малую терцию ниже писаных нот. Мо- жет все, что и кларнет. Тембр корнета мягче и слабее трубы. Он может применяться и в симфоническом оркестре. Там их обычно вводят два... По- жалуй, я все-таки позвоню в машину? Туманчиком попахивает, а " Комик" сильно наддал. - Попробуйте. - Сейчас сделаем деду реанимацию, - говорит он и уходит с крыла в рубку. А я смотрю на чаек, и почему-то опять крутится в голове Касабланка. Что за черт?! ...Так. Шли с Дакара домой... Цикады довели до ручки - налетела ог- ромная стая цикад, облепили пароход... Вдруг РДО: зайти в Касабланку и отдать изли-шек топлива "Пушкину". За ужином принесли эту ра-диограмму, когда мы обсуждали, поедая блинчики с мясом, варианты встречи Нового го- да - семидесятого года; решили как раз отойти в сторонку от главных морских дорог в океане, лечь там в дрейф и встречать Новый год без лиш- ней нервотрепки, и вдруг - Касабланка... Так, Марокко так Марокко. Все-таки - к северу идти, в домашнем направлении... В ночь под Новый год мой рулевой матрос так перепугался, что убежал с мостика! Честно говоря, я тоже напугался: вдруг появилась в дожде и теплом тумане с левого борта белесая и чуть светящаяся в ночном мраке полоса, уперлась нам в правый борт в безмолвии и бескачании. Если бы не множество попутных и встречных судов, то я бы решил, что мы нормально вылезаем на береговой накатик и сейчас загремим брюхом по камням. А это, вероятно, были фосфоресцирующие полосы пены, взбитые пролетевшим узким дождевым шквалом на штилевой ноч- ной гладкой воде... Бр-р! Даже вспоминать противно... Увидишь такое и потом поверишь в летающие тарелки - что-то бесшумно-космическое и зау- нывное. Недаром морские смерчи в районе Марокко называют "танцующими джиннами"... Так. Были все-таки елка, флаги в столовой команды и дед Мо- роз. На деда Мороза набросился наш корабельный пес Пижон - не узнал сво- его в таком чудище, облаивал его с ненавистью, хотя всех своих узнавал безошибочно среди десятков чужих где-нибудь на стоянке в порту. Так. На подходах к Касабланке сильный шторм, тяжелая качка, и мне довольно тош- но, так как я, пусть простит начальство, встретил Новый год крепко... Дальше... Что, и зачем, и почему "дальше"?.. Скособоченные ураганным прибоем молы гавани. Тесная гавань. Возле нашего "Александра Пушкина" - нос в нос итальянский суперлайнер "Микеланджело", водоизмеще-ние сорок шесть тысяч тонн, модерные прозрачные трубы, специальный собачник, где установлен фонарный натуральный столб, чтобы собачки туристов чувствова- ли себя в привычной обстановке... На "Пушкине" полно английских ста- рух... Старухи сидят в шезлонгах и дуют рашен водку через соломинки под сигареты, между ними ездит на детском велосипеде английский воспитанный мальчик, как Катька Фомича... Старухи часто режут дуба с перепоя... Реа- нимация!!! "Поймите, не реаниматор я! Я обыкновенный судоводитель!" - Дмитрий Саныч! - заорал я. Он ракетой вылетел на крыло мостика. - На новый семидесятый год где был? - В Касабланке. - Так мы же знакомы! - Конечно, - совершенно спокойно сказал Дмитрий Александрович. - Да я измучился, вспоминая, где и что! - А вы бы у меня спросили. Рублев, не лезь на льдинку! Оставь ее сле- ва! И почему я, действительно, у него не спросил? А бог знает почему. А почему так долго его вспомнить не мог? А потому что плох был со встречи Нового года, и он мне подлечиться дал - бутылку великолепного шот- ландского виски. Вот мне и отшибло память. А Саныч из деликатности не хотел напоминать. Какое облегчение испытываешь, когда вытащишь из зубов застрявшую там жилу! Все становится на места. Я даже вспоминаю, как перелезал с "Пушкина" на "Невель" (мы стояли борт к борту) с драгоценной бутылкой в кармане. Была уже ночь, и "Пуш- кин" и "Микеланджело" залились веселыми, новогодними огнями иллюминации, а мой "Невель" зиял абсолютной чернотой без палубного освещения. Даже над трапом не горела люстра, и я чуть было с трапа не сверзился. И зару- гался в полную мощь, опасаясь, естественно, более всего за целостность виски в кармане, а не за шею. Во тьме схватил за руку третий штурман Же- ня: "Молчи, Викторыч! Молчи, бога ради!" Оказывается, этот коварный хит- рец вырубил огни специально, чтобы цикады убрались с нашего скобаря на шикарные лайнеры - насекомые летят на свет. И они, действительно, понем- ножку летели на иллюминацию. - Женя, пожалей туристов! - сентиментально попросил я. - А там не наши, - объяснил Женя. - Там сплошь британцы. Они колони- альные песни поют! И действительно, туристы пели грустную песню. Известно, что для того, чтобы стать настоящим англи-чанином, то есть убежденным шовинистом, чуж- дым всякой сентиментальности коммивояжером, сквернословом, но человеком честным, надо попасть в изгнание - так утверждает Грэм Грин (а может быть, Пристли). В Касабланке англичане-туристы ощутили себя изгнанниками. И запели старинную песню: "Далеко, далеко на родном берегу, помолитесь, друзья, за душу мою..." Певуньи-старушки печалились о былом мужестве первопроходцев, колони-
в начало наверх
заторов и моряков. В их душах взбалтывался коктейль из деятельного прош- лого, бездельного настоящего и рашен водки. - А помните, о чем мы разговаривали, когда я к вам потом пришел чай пить? - спросил Дмитрий Александрович посередине моря Лаптевых (на жар- гоне: "Море лаптей"). - Помню. Только что померла старуха туристка. И вы намучились с тру- пом. - Это мелочи, - сказал Дмитрий Александрович. - Я другое запомнил. Вы очень интересно про собак рассуждали. Тогда "Аполлон-двенадцать" недавно только вернулся с Луны. Сели они еще спиной вниз, в оверкиль. И вот вы переживали: будут теперь собаки и волки выть на луну или не будут? Пото- му что мол, месяц теперь опошлен, и космос замызган, и влюбленным смот- реть на луну уже как бы бессмысленно, и что придется переписывать старые сказки, где действует месяц, потому что оттуда американцы сперли камушек и луна уже не луна, а черт знает что такое. Очень интересно вы рассужда- ли. - Н-да, действительно, интересно... - согласился я на этот сомни- тельный комплимент. ...Первым отвалил из Касабланки "Микеландже-ло" - двести семьдесят пять метров стали, каждый метр - образец изящества и элегантности... Да, а все-таки жаль, что авиация прихлопнула эти прекрасные лайнеры! За "Микеланджело" отвалили в моря от борта "Пушкина" мы. Отшвартовка происходила под взглядами английских туристов. Пришлось нацеплять форму и вообще изображать морской театр - с архичеткостью команд и лихостью выборки тросов и т. д. И я тогда в какой-то степени вдруг понял, что у неморяков существует особенный интерес к морякам, какой-то завораживаю- щий интерес. Англичане - морская нация, а лезли друг через друга, чтобы посмотреть на обыкновенную отшвартовку одного судна от другого... Через час после того, как Касабланка - фигурные пальмы, опутанные цветущими растениями, кокетлиные паранджи женщин, лукавые и веселые женские глаза в прорезях паранджей, причудливые фонтаны и пришедшая из пустыни поглазеть на водяное изобилие бродячая голь, сувенирные лавки, ятаганы, пуфы, ковры, пушистые и ослепительные овечьи шкуры, кувшины, и т. д., и т. п. - осталась за кормой нашего скобаря, нас догнал и перег- нал "Пушкин", следуя попутным курсом - на Саутхемптон. Он был отчаянно красив - в огнях, в пене, в брызгах, - он бы понравился Александру Сер- геевичу, и, пожалуй, Александр Сергеевич воскликнул бы: "Ай да "Пуш- кин"!" 2 Щедрина открываю редко. Я и восхищаюсь огромностью и постоянностью его издевательского потенциала-запала, и скучаю по красоте, когда читаю. Когда художник обозлен социальной действительностью до колик, он спосо- бен сохранить до конца чувство смешного (ибо это одна из инстинктивных форм самозащиты и самоспасения), но теряет эстетическую ариаднину нить искусства. Сам юмор, конечно, несет частицу красоты, но непроявленной, растворенной в сложной смеси, как золото в морской воде. Душа же просит красоты с тем большей тоской, чем труднее обстоятельства. Помню, как долго не мог понять, чем настораживает пейзаж Голсуорси, точный, с настроением, с ритмом близких и дальних планов, отлично сде- ланный пейзаж. Кажется, теперь понял. Он пишет не вольную природу, а подстриженные садовниками деревья частных парков, парковые, сделанные рабочими водоемы, розарии и ирисы вокруг сделанных декораторами лужаек. И чириканье садовых птиц... Нам изменили точку встречи с дальневосточными ледоколами к северу. Идем курсом восемьдесят пять. По-видимому, будем пробиваться в Восточ- но-Сибирское море проливом Санникова. Да, как бы фанфаронски это ни звучало, но надо идти навстречу жизни, надо идти на нее грудью, подставлять себя под поток ледяной лавы. И тог- да хотя бы на мгновение чувствуешь крепость в ногах. 03.08. 18.00. Легли в дрейф среди голубой непорочности и тишины. Не верится, что в шести милях мрачный и тяжкий лед. Длинная и почти незаметная зыбь с запада перете-кает по морю Лаптевых в чистейшей голубизне. Три усталых судна покорно и чутко кланяются при каждом его вздохе, как благоговейно кланялись наши языческие предки, когда их заносило в чуждые, но прекрасные миры. Тончайшим белым штрихом далекий лед отчеркивает голубые воды от голу- бых, нежно вечереющих в покое небес. И, разжалованный из старших помощников шикарного лайнера, второй по- мощник лесовоза "Державино" чуть слышно пробормотал: - Мы у ворот Снежной королевы... Да, живет в его душе артистизм, и жаль, что судьба пронесла его мимо ВГИКа. Я использую момент всеобщей размягченности и спрашиваю: - И как вы вышли из положения с Соней? - А! Списал. Нашел повод и списал. Потом пере-горело. - А здесь как встретились? - Так она же ничего не знала. Мне в те времена грешить никак нельзя было. И не только из моральных соображений. Особенный момент был, когда или вот-вот станешь капитаном, или не станешь никогда. Понимаете? - Да, - сказал я. - Момент этот характеризуется поразительной неус- тойчивостью. Легчайший ветерок от локона судьбы способен толкнуть чашу весов с тобой и твоим будущим в любую из сторон света. - Точнее все-таки сказать: в зенит или в надир. - Да, так точнее. В подобной позиции все время думаешь: "Как бы чего не вышло!" - и ведешь себя удивительно миролюбиво, и послушно, и нравственно. - Именно так я веду себя и ныне, - сказал Дмит-рий Александрович. - Я еще не потерял всех надежд. Не имею права терять. И стало ясно, откуда у него такая выдержка при общении со старпомом и Фомичом, - его судьба в их руках. Они будут сочинять послерейсовую ха- рактеристику, как он сочинял на сонь, маш, нин и роз. И вспомнились "Воровский", невозмутимый капитан-эстонец Каск. Он сох- ранял полнейшее спокойствие не только в ураганах, но даже когда музыкан- ты сфотографировали голенькую нашу уборщицу и пустили фото-"ню" по рукам и глазам всего экипажа. Помню, Михаил Гансович вызвал меня и приказал расследовать дело. "Да, - сказал он. - Это не Бегущая по волнам. Небось сама попросила. А теперь музыканты ее шантажируют. Расследуйте. Только, пожалуйста, деликатно. И так плачет и переживает. Утешьте и ободрите". Когда он произнес "расследуйте", я уже собрался лезть в трубу или в бутылку: я здесь не следователем работаю и прочее... А потом понял, что он думает не об официальных вещах, а жалеет девчонку и хочет помочь ей в той дурацкой ситуации, куда ее занесло по глупости. Помню, как засел в каюте, вытащил паспорта всей нашей женской составляющей - паспорта у ме- ня хранились как у четвертого помощника, ибо мы без заходов в инпорты работали. И я искал паспорт "ню". И замелькали штампы прописок, мест рождения: город Дружковка Донской области... село Землянки Глобинского района Полтавской области... дерев- ня Бушково... село Заудайка Игнинского района Черниговской области... А вот и литовка, татарка, украинка (26 листопада 1946 - это родилась. 25 травня 1966 - уехала в Мурманск). Посмотришь, у иной весь паспорт уже синий от штампов прописок и работ, замужеств и разводов - а ей двадцати еще не исполнилось. И где ее уже на мотала судьба. И сжалось нечто в ду- ше. Вот они качаются там, внизу, под сталью палуб, посуду моют, картошку чистят, погоду заговаривают, чтобы ветер стих и вечером танцы состоя- лись, мечтают на танцах богатого рыбачка подцепить, еще разок замуж выс- кочить... Как в них залезть, в их души простые? Как об их жизни правду узнать, написать? И ясно тогда вдруг почувствовал, что это не проще, не- жели о проблеме времени и пространства. Попробуй представь провинци- альные исполкомы и военкоматы, сельсоветы и больницы, милиции и домоуп- равления, штампы которых украшают паспорта уборщиц, корневщиц, горничных и дневальных... Помню, оторопь вдруг взяла от четкого сознания, что ни- когда не сможешь описать художественно обыкновенную, каждодневную жизнь; не сможешь украсить поэзией вывеску отделения милиции в городе Дружков- ка. Помню, смотрел на штампы о разводах в девятнадцать лет, видел за ли- ловым кругом больницы, аборты, измены разные и обыкновенный разврат. Но там ведь и радости, и записи детишек, и подвенечные платья, и графские дворцы бракосочетаний. И как все это написать, в это вникнуть, выяснить хотя бы одно - что девчонок мотает по белу свету, заносит в Мурманск на теплоход "Вацлав Воровский"? И вот восемь лет прошло, а ни во что я не вник, ни-чего толком не уз- нал, кроме тонкой пленки поверхности жизни. Да, велика и безнадежно глу- бока Россия - шестой океан планеты. Тяжело разобраться... Пролежали в дрейфе у кромки льдов до шести утра. Начальство Восточного сектора вводить нас в сплошные ледяные прост- ранства не решилось. Приказ идти на Тикси и ждать там у моря погоды. В сборнике "Судьбы романа" на двухстах восьми страницах ни разу пока не произносились слова "красота", "наслаждение от чтения романа", "эсте- тическое впечатление"... Авторы сами не замечают, что, защищая роман от неведомых угроз, они смотрят на все глазами психологов или социологов, а не художников. Если в романе Роб-Грийе или Саррот есть красота и если появляется желание возможно дольше находиться в мире героев или автора, то и все в порядке. Но от "нового романа" (если я что-то про него чув-ствую) нельзя ожи- дать эстетического переживания. Тогда для чего утилитарные анализы про- изводить? Иногда мне хочется читать философию, иногда заниматься ею, читая ро- ман. Я наслаждаюсь, например, Фришем или Базеном. Но я не люблю покойни- ков и никогда не испытывал желания общаться с покойниками. Из этого сле- дует, что современный роман не покойник. Тогда почему по нему плачут и голосят на миллионах страниц? И голосят умные, блестящие люди! Что из этого следует? Что я туповат. Как монотонно из века в век идет спор о синтезе и анализе, и о смерти поэтического духа человечества, и о способах его реанимации! Еще полтора века назад Бейль писал: "Поэтический дух человечества умер, в мир пришел гений анализа. Я глубоко убежден, что единственное противоядие, которое может заставить читателя забыть о вечном "я", кото- рое автор описывает, это полная искренность". Так что Феллини не открывает никаких америк, когда заявляет, что даже в том случае, если бы ему предложили поставить фильм о рыбе, то он сде- лал бы его автобиографическим. А критики уже поднимают тревогу о том, что взаимопроникновение мему- арной и художественной условности зашло так далеко, что мемуарист, лице- дей такой, не перестает чувствовать себя в первую очередь писателем. Так же и в автобиографиях. Например, вспоминают критики, Всеволод Иванов - а он, от себя замечу, серьезный был в литературе мужчина, не склонный к анекдотам и партизанским наскокам на литературу, - так вот он несколько раз писал... новую автобиографию, непохожую на предыдущую. И на вопросы, почему он так поступает, сбивая с толку настоящих и будущих исследовате- лей, отвечал: "Я же писатель. Мне скучно повторять одно и то же". И кри- тики со вздохом вынуждены признавать, что прошлое всегда остается одним и тем же, но вспоминается оно всегда по-разному. ПОВСЕДНЕВНОСТЬ И НЕКОТОРЫЕ ИСКЛЮЧЕНИЯ ИЗ НЕЕ Но если определяемое Волей Неба наше беспомощное судно будет прибито к берегу, то от водяной могилы наши мореходы на побережье могут спас- тись, коли веслами и мужеством владеть будут. Гамалея П. А. Опыт морской практики Вместо вчерашней непорочной и сияющей голубизны небо набухло влажной мутью - "серок" по- поморски. - Блондинка! - докладывает с военно-морской четкостью Андрей Рублев, пялясь в цейсовский бинокль на близкую корму ледокола и облизываясь под окулярами. Он докладывает об этом факте так, как сигнальщик об обнаруже- нии перископа вражеской подводной лодки. Блондинка раздражает нашего ру- левого тем, что око ее щупает, а зуб неймет. Блондинка разгуливает по ледокольной корме без головного убора. - В парике? - спрашиваю я. - Нет, крашеная! - с презрением докладывает Рублев. - Откуда у этих ледобоев валюта на парики? - Так что, Копейкин, она на палубу сушиться вы-лезла? - спрашивает наблюдателя Дмитрий Саныч. - Сушка вымораживанием? - Нет. По другому поводу она вылезла, - мрачно не соглашается Рублев. И мы все трое машем блондинке. Она отвечает ледяным презрением и даже отворачивается. И в довершение кто-то из ледобоев обнимает ее и тискает сквозь ватник. С досады на та- кое вопиющее безобразие мой сдержанный напарник нарушает наш уговор - ругаться только в самые напряженные моменты проводки. Правда, он ругает- ся на английском. Для оценки нервно-психического состояния моряка судовые психиатры вы- деляют девять категорий: настроение, психическая активность, контроль
в начало наверх
над эмоциями, внутренняя собранность, тревожность, общительность, агрес- сивность, потребность достижения (желание делать все так быстро и хоро- шо, как только возможно), потребность в информации. Вероятно, при выработке этой шкалы психиатры изучили все виды морских стрессов. Но не учли стресс от зрелища объятий на корме ледокола с точки зрения, подобной нашей. - Пари, что она в парике! - предлагаю я, чтобы снять стрессовые наг- рузки с коллег. - Давайте! - соглашается Рублев и орет через все море Лаптевых: - Эй, куртизанка!!! Такое обращение появилось в его лексиконе потому, что Саныч пять ми- нут назад рассказывал про Котовского. Оказывается, тот не только играл на корнет-а-пистоне, но и увлекался французскими романами. В результате в одном из приказов (в мирное уже время) он написал буквально следующее: "Ваша часть после маневров выглядела, как белье куртизанки после бурно проведенной ночи". Тип, который обнимает блондинку, оборачивается на глас Рублева и по- казывает всем нам кулак. - Кобра! - шипит Рублев. Вахтенное время, когда лежишь в дрейфе и бездельничаешь, тянется мед- ленно. И я рассказываю коллегам историю с женским париком. Как однажды шел через мост над Дунаем в прекрасном городе Будапеште, рядом с прекрасной, прелестной, нежной и, видимо, страстной дамой, с этакой белокурой Гретхен. И все во мне екало от быстро нарастающей влюб- ленности. Она отвечала кокетством утонченным и вообще сногсшибательным. И мы уже вдруг касались друг друга руками, и сталкивались плечами на хо- ду, и прекрасно дурели. А в сорока метрах под нами струил синий Дунай, вспененный крепким по- путным ветром. И, вероятно, ветер, высота моста, огромность пространства усиливали восхитительное мое возбуждение. Я поглядывал за перила и на спутницу, чередуя эти взоры. И ее лицо, ее белокурые волосяные волны как бы мчались мне навстречу. И вот в очередной раз эти волосяные волны на самом полном серьезе помчались мне в глаза, и в рот, и в нос. И сквозь мертвый холод волос до меня донеслось: - Держите! Держите его! Господи! Ах!! Волна волос перехлестнула через мою голову и с высоты сорока метров полетела в синие волны Дуная. - Дурень! - орал рядом кто-то черный, встрепанный, осатанелый. - Он из Парижа, настоящий! Прыгайте! Почему вы его не удержали?! Какой ду- рень! Ах, боже мой! Первый (и, вероятно, последний) раз в жизни я наблюдал такую метамор- фозу, такое мгновенное и абсолютное перелицовывание физиономии. Только что был " + ", и вдруг выскочил " - ". Парик Гретхен спланировал в синие дунайские волны и исчез под мостом. Несмотря на полное обалдение, я, к счастью, не сиганул через перила. А мог бы. Трансформация нежнейшей и очаровательной женщины в черномазую мегеру потрясла все мои логические центры, ибо произошла мгновенно! При- чем и внешняя и внутренняя: из Гретхен - в мегеру и из пленительного ко- кетства - в "Прыгай! ". Рублев отвечает на мою новеллу новеллой о теще. Та работала троллей- бусным кондуктором и беспрестанно заявляла, что там и сям видит его с разными посторонними женщинами, хотя близорука и даже под своим му- равьедовским носом ничего не видит. Рублев однажды попал в ее троллейбус, и на беду еще мелочи не оказа- лось. И он своей родной теще дал рупь и, естественно, попросил сдачи. Теща подняла ужасный гвалт, ибо родственничка не узнала, не разглядела, рупь схватила, но сдачу давать отказалась. Он рупь обратно вырвал, тут весь троллейбус решил задержать хулигана за безбилетный проезд, и даже когда теща наконец его разглядела и билет дала, то вытряхиваться приш- лось до нужной остановки - такая создалась в троллейбусе вокруг него бе- зобразная обстановка. - Аферизма беззаконная! - заканчивает Рублев свою новеллу голосом те- ти Ани. И они оба сдают вахту. Саныч - старпому, Рублев молоденькому парнишке Ване. Англичане таких салаг определяют: "Еще не вытряхнул сено из во- лос". Большинство матросов приходили на моря из крестьян, прямо от самой земли. Море требовало обстоятельности. Крестьянский труд способствовал этому качеству. Арнольд Тимофеевич, приняв вахту у Дмитрия Александровича, берет би- нокль и тоже смотрит на ледокол. Но блондинка не попадает в сферу его внимания. - К этим бы мощностям да хорошие головы! - заявляет он. И в его тоне так и звучит подтекст, что, мол, в тридцать девятом году у них-то головы были на несравненно более высоком уровне, нежели у моряков современных атомоходов. - Обойдите судовые помещения и понюхайте! - приказывает старпом Ване. Это он придумал после пожара в машинном отделении. Ваня послушно превращается в станцию пожарной сигнализации и отправ- ляется по пароходу. Вернувшись, докладывает, что нигде ничем не пахнет. - А под полубаком двери закрыты? - спрашивает старпом. Ваня мнется. Ему не пришло в голову идти на нос. - Почему молчите? Отправляйтесь и проверьте! - Есть. Ваня кувыркается под дождем и снегом через палубный груз по скользким мосткам к полубаку проверять закрытие там дверей, а полубак не оранже- рея, и ничего там от незапертых дверей произойти не может. Попробовал бы старпом приказать такое моему Копейкину! Тот облаял бы его натуральной немецкой овчаркой. И Арнольд Тимофеевич это отлично знает и учитывает. РДО: "ИЗ ПЕВЕКА ВЕСЬМА СРОЧНО 3 ПУНКТА Т/Х КОМИЛЕС Т/Х ДЕРЖАВИНО Т/Х С ПЕРОВСКАЯ ВАС НЕ ПОСТУПАЕТ ДИСПЕТЧЕРСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ ТЧК СОГЛАСНО УКА- ЗАНИЯМ ПО СВЯЗИ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ДАВАТЬ ДПР 00 ЗПТ 12 МСК ПРОХОДЕ МЕРИДИАНА 115 ТЧК ПРОШУ ВСЕ ВРЕМЯ НАХОЖДЕНИЯ ВОСТОЧНОМ РАЙОНЕ МОРЯ ТАКЖЕ СТОЯНКИ ПОРТАХ РЕГУЛЯРНО ПОДАВАТЬ ДИСПЕТЧЕРСКИЕ СВОДКИ АДРЕС ПЕВЕК ЗНМ ПОЛУНИН". Опять ощущение застрявшего в зубах говяжьего сухожилия. Так. Экспедиционное судно "Невель"... Полунин? Нет, капитаном был Се- менов и вечно пел: "Мать родная тебе не изменит, а изменит простор голу- бой..." Индийский океан, архипелаг Каргадос-Карахос, гибель спасательно- го судна "Аргус" Дальневосточного пароходства... "Радиоаварийная Влади- восток. Последний раз слышали "SOS" шлюпочной радиостанции "Аргуса"... указал свои координаты... больше наши вызовы не отвечает. Т/х "Владимир Короленко" КМ Полунин"... Тот Полунин или не тот? Тот был назначен старшим спасательной операции. "Подошел месту аварии "Аргуса" широта 1635 южная долгота 5942 восточная. Восточной кромке ри- фов сильный прибой. Лагуне за рифами бот с экипажем. Передали светом светограмму. Снимать будем западного берега. Вероятно поняли. Бот пару- сом пошел западную кромку рифов. Связи ними не имеем подробности пока сообщить не могу. Следую западной кромке. КМ Полунин"... Далее произошел такой диалог между нами и Полуниным: - "Короленко", я - "Невель"! Какого цвета видите парус? Почему счита- ете бот принадлежащим "Аргусу"? - "Невель", я - "Короленко"! Парус белый. - "Короленко", я - "Невель", парус треугольный? - Да! - "Короленко", я - "Невель"! На спасательных вельботах паруса оранже- вые. Вы, очевидно, наблюдаете парус местных рыбаков. Они здесь иногда шастают на пирогах. Как поняли?.. И Полунин вторично подошел к месту аварии "Аргуса". И мы хорошо представляли себе состояние капитана, который подводил свой здоровенный, в полном грузу теплоход к рифовому барьеру фактически без карты, чтобы точно разглядеть, что там за шлюпка мечется на волнах и кто в ней. И только когда разглядел, дал "полный назад" и вытер лоб... Мы спасли тог- да людей с "Аргуса", и вахтенный штурманец "Невеля" со свойственной ему легкомысленной манерой объявил по трансляции: "Членам экипажа бывшего спасательного судна "Аргус" приготовиться к пересадке на теплоход "Коро- ленко"!" В книге "Среди мифов и рифов" я, описывая грустную историю "Аргуса", убрал из объявления легкомысленного штурманца слово бывшего. Оно, конеч- но, точное, но звучит не по-морски. Если есть экипаж, значит, все еще существует и судно. Вот если судно погибло со всем экипажем, то тут уж действительно оно "бывшее". Из письма старого дальневосточного моряка: "Предпринятое в дальнейшем обследование остатков "Аргуса" показало, что судно конструктивно разру- шено, и снятие его с рифов признали нецелесообразным. Пострадал в основ- ном капитан Быков, получил восемь лет, отсидел половину, выпустили; но обратно в пароходство не взяли; где он сейчас, не знаю. Старпома и вто- рого тогда уволили из пароходства с лишением дипломов на год". Не очень суеверный я человек, но есть все-таки мудрость или тайна в старинных морских традициях. Имею в виду запрет называть новые суда име- нами погибших. Не успел "Аргус" окончательно развалиться на рифах Каргадоса, как уже его именем назвали новый мощный спасатель во Владивостоке. А не успел этот новый спасатель сделать первый рейс, как погиб теплоход "Тикси" - тот самый, который тащил когда-то на буксире бывший "Аргус". История эта настолько трагическая и столько в ней совпадений и вся- ческих пересечений, что напиши такой рассказ, и все в один голос скажут, что автор наверчивает трагизм сверх всякой художественной меры. Когда "Тикси" буксировал "Аргус", капитаном был Бойко: "...связь "Ко- роленко" поддерживаем. Он 09.00 МСК должен быть месте аварии "Аргуса". При получении ясности немедленно информирую т/х "Тикси". КМ Бойко". Когда "Тикси" погиб недалеко от Японии, командовал теплоходом уже другой капитан, но вторым помощником работал сын Бойко. Он погиб вместе со всем экипажем. А дальше уже трагическая нефантастика. Из письма старого дальневосточного капитана: "Бойко-отец стоял под разгрузкой в Йокогаме и смотрел в каюте телевизор. Японцы передавали прямую передачу с вертолета, показывали рыболовные суда на лове, и в кадр попал "Тикси"! Показывали, как он опрокидывается! Можете себе представить переживания отца! А японский оператор моментально перевел объектив и запечатлел все, что можно, с воздуха, на расстоянии около ми- ли. В этом году японцы, при проведении каких-то исследовательских работ с помощью подводного телевидения, обнаружили на глубине около трех тысяч метров корпус "Тикси", в японских газетах прозвучала сенсация, были опубликованы снимки, правда, пришлось поверить японцам на слово: на снимке я не смог опознать, было ли это "Тикси", или какое другое судно. Сейчас Бойко-старший, Иван Архипович, капитан-наставник нашего паро- ходства. Всю вину за гибель "Тикси" свалили было на покойника - подменного ка- питана. Но теперь дело вернулось из Москвы на новое разбирательство". Люди любят рассказывать про загадочное, про чертовщину или про чужое мужество и подвижничество, и про юмор во время смертельной опасности, ибо отблеск чужой нравственной красоты тогда ложится и на них. ...И три огня в тумане Над черной полыньей... Корабль, вернувшийся после спасательной операции в северных водах, всегда грязен, обросший льдом и производит впечатление смертельно устав- шего, небритого шахтера, поставившего мировой рекорд продолжительности работы в вечной мерзлоте... Главное для профессионального спасателя, как и для профессионального вояки, - некоторая врожденная беззаботность по отношению к будущему че- ловечества и своему собственному. Его единственная забота - об очередном объекте спасения. Нас догоняет "Великий Устюг". Надоело повторяться, но видите, как связано все на свете. "Великий Устюг" погиб 13 марта 1968 года в Атлантике, - потеря остой- чивости. Весь экипаж спасся. Через несколько недель над могилой "Великого Устюга" пришлось пройти нам на старике "Челюскинце". Неприятное ощущение. Запомнилось для своего профессионального, что катастрофа т/х "Великий Устюг" показала, что, несмотря на благополучный исход спасательных опе- раций, в результате которых в исключительно тяжелых и опасных условиях весь экипаж был спасен, в организации спасения имел место ряд упущений. Судно вышло в океан из порта Кайбарьен, не имея в спасательных шлюп- ках требуемого снабжения, согласно нормам Регистра СССР. В момент возникновения опасного крена судна 40-45 градусов на правый борт, то есть когда реально сложилась аварийная обстановка, не был подан сигнал тревоги, предусмотренный Уставом службы на судах Морского Флота СССР и Временным наставлением по борьбе за живучесть судов Морского Фло- та СССР. Команду капитана о сборе экипажа у шлюпок, погрузке в них про- довольствия и воды и приготовлении их к спуску, переданную старшим по- мощником капитана по трансляционной сети, услышали не все члены экипажа. Отсутствие в спасательных шлюпках требуемого запаса пресной воды и
в начало наверх
продовольствия привело к необходимости производить их погрузку в крайне тяжелых условиях. В спущенной на воду шлюпке правого борта не оказалось тента, который в момент аварии находился во внутренних судовых помещени- ях. При спуске шлюпки на воду не было выполнено требование о своевремен- ной разноске и креплении на борту судна фалиней, в результате чего, пос- ле того как были оборваны носовые тали и выложены кормовые, шлюпку сразу отнесло от борта. В шлюпке не оказалось четвертого механика, который, согласно расписанию, обязан был осуществить своевременный запуск мотора. Плот, находившийся на ботдеке с правого борта, своевременно не был под- готовлен и поэтому не мог быть использован в нужный момент. Плот, нахо- дившийся на правом крыле ходового мостика, был использован не на полную вместимость. Я слушаю разговоры нового "Великого Устюга" с ледоколами и вспоминаю, как над могилой старого ночами не полыхают лучи маяков. Все эти воспоминания, все эти размышления рождают во мне совершенно неожиданную мысль: "Надо бы нам сыграть шлюпочную тревогу! И хорошо бы сыграть ее на морозе, когда блоки шлюпочных талей прихватит льдом". Главная подлость любой аварии в том, что она, ведьма, прилетает на метле или в ступе всегда неожиданно. Если увеличить необходимость принятия решений в пять раз в данный от- резок времени, то количество человеческих ошибок возрастет в пятнадцать. Так говорит наука. Наконец наступает момент, когда на обдумывание реше- ния просто-напросто нет физического времени - цепь умозаключений не строится, логика не успевает слагать силлогизмы; вместо подчинения себя логическим выводам ты начинаешь действовать по свойственному тебе харак- теру-стереотипу, который в этот момент реагирует не на объективную ре- альность, а на свойственные тебе представления о реальности. В такой си- туации самое правильное - вообще не принимать решений. Умение не прини- мать решений по трем четвертям возникших вопросов - это и есть Опыт. Ибо решение не принимать решений есть самое тяжко-трудное решение из всех. Мы привыкли решать и поступать с первого вздоха. Когда мы потянулись к материнской груди - мы приняли свое первое решение в жизни. Когда мы попросили морфий у доктора на смертном одре - это мы приняли последнее решение. Не принимать решений в сверхсложной ситуации может только очень сильный человек, ибо отказ от принятия решений не записывается в судовой журнал и не служит никаким прикрытием для судебных последствий. Если че- ловек, отказавшись от принятия решений по трем четвертям вопросов, не испытывает при этом удрученности, растерянности, депрессии, то есть сох- раняет даже повышенную, какую-то радостную готовность к принятию любых решений (когда сочтет их нужными), - это и есть настоящий человек пос- тупков. У такого человека не должно быть сильно развито воображение. Хо- рошее воображение подсовывает слишком много вариантов будущего. Обилие вариантов ведет к утере цельности. Есть у англичан "Руководство по надувным спасательным плотам". Ско- рее, это не руководство, а коммерческая реклама. На английских рекламных плакатах люди с погибшего судна, сидя на пло- ту, задорно и широко улыбаются. Плоты выглядят уютно. Хочется самому залезть под брезентовый полог и отправиться в хорошей компании на рыбалку. Фирма "Бофорт" составила инструкцию для терпящих бедствие на море. Она рекомендует, например, вычерпывать из плота воду, бояться акул и помнить о них; курить, но осторожно обходиться со спичками, есть рыбу только тогда, когда за день можно выпить полтора литра воды. Фирма "Данлоп" составила свою инструкцию. В отличие от "Бофорта", она рекомендует ухаживать за находящимися на плоту ранеными или потерявшими сознание людьми, помнить, что газ и воздух от жары расширяются; после высадки на пустынный берег использовать плот для жилья; не курить, так как курение увеличивает жажду, делает воздух спертым и вызывает у неко- торых тошноту; помнить, что при всех условиях самым трудным для спасаю- щихся является тяжелое моральное состояние; "для поддержания в них воли к жизни рекомендуются игры в карты (имеющиеся в снабжении плота) и раз- гадывание загадок". Заключительная статья инструкции касается естественных отправлений: "Действие кишечника и мочеиспускание будут ненормальны. Не тревожьтесь! Это результат недостаточного количества принимаемой пищи и воды и огра- ниченности движений". Таким образом, если естественные отправления застопорятся, не впадай- те в панику, а продолжайте играть в карты или отгадывать загадки. Вообще, фирмы "Бофорт" и "Данлоп" демонстрируют настоящий английский юмор. Правда, они это делают всерьез. Кроме индивидуальных инструкций фирмы в соавторстве с фирмой "Эллиот" сочинили коллективное "Руководство для терпящих бедствие на море". Там тоже много полезного и много юмора. Вопрос курения перестает быть спорным. Соавторы курить разрешают (очевидно, табачные фирмы свое дело сделали). От морской болезни рекомендуются патентованные таблетки. Если они не помогают, нужно "лечь и крепко упереться головой в какую-нибудь часть плота". Последний способ мне кажется дешевым и удобным. Он вполне досту- пен даже пассажиру третьего класса. В разделе "Наблюдение" сказано, что "для поиска чего-либо ночью, в темноте, необходимо пользоваться карманным фонариком". Очевидно, фирмы считают нецелесообразным использование гибнущими мощных дуговых прожек- торов. "Встретившись с местными жителями, необходимо обращаться с ними доб- рожелательно, но избегать близкого общения". О, Британия! "Нельзя устраивать лагерь под кокосовыми пальмами, так как упавший орех может убить человека". "Черепах ловят следующим образом: надо напасть на черепаху внезапно и быстро перевернуть ее на спину". Короче говоря, предупреждать черепаху о том, что ты собираешься напасть на нее, не следует. Тем более не следует предупреждать черепаху о том, что ты собираешься потом, "вытянув ее шею из панциря, перерезать горло или отрезать голову". Начинается руководство фразой, которая дышит сдержанной силой и ти- пично британским оптимизмом: "Терпящие бедствия должны знать, что для спасения одной человеческой жизни на море не жалеют ни средств, ни времени". Правда, последняя фраза инструкции несколько противоречит первой: "Помните, ваша изобретательность и находчивость - залог вашего спасе- ния!" А у американских подводников в жаргоне есть выражение: "Поправка на И". Употребляется выражение в пиковых ситуациях и расшифровывается как "Поправка на Иисуса". Навертелась в этой главе такая масса ужасов и страхов, что сам вздра- гиваю. Потому замечу, что сегодняшний торговый моряк рискует в сто раз меньше, нежели вы, когда едете в такси по Москве в февральский гололед и, опаздывая на самолет, торопите и понукаете шофера. А крупные аварии на море - с полной гибелью судна и экипажа - чрезвычайно редки. Именно потому они так и заметны. И еще потому заметны, что при взгляде со сто- роны есть в морских катастрофах нечто особенно романтическое. Нигде в мире вы, например, не найдете специальных монастырей для вдов погибших в гололед таксистов. А монастыри для вдов погибших в море моря- ков - есть. Один расположен на берегу Босфора. Другой (я сам видел в би- нокль, на проходе) - на маленьком островке в Ионическом архипелаге, на южном его мысе. Все суда, которые проходят между Критом и Грецией, про- ходят и мимо этого монастыря. Морские вдовы живут на высокой горе, вокруг места пустынные и произ- водят впечатление дикости. Видна тропинка в кустарнике, она сбегает к морю извилистой змейкой. Говорят, в монастырь принимают тех вдов, у которых мужья не только погибли в море, но и трупы которых не обнаружены. Море не оставило таким вдовам возможности прийти на могилку и попла- кать. Как мрачно сказал один английский моряк: "Море не ставит побежден- ным кресты". ТИКСИ Булунский район расположен на крайнем севере Якутии, в низовьях Лены, на островах моря Лаптевых. Территория 235 тыс. кв. км. Население 25 тыс. (Территория ФРГ 245 тыс. кв. км. Население 50 миллионов). Приказ Полунина следовать в Тикси и там ждать неделю или больше, пока изменится ледовая обстановка в проливе Санникова и в восточной части мо- ря Лаптевых. Полунин тот самый. Сейчас он работает в Арктической службе ("Холодной службе" - на жаргоне дальневосточников). Опять амурная радиограмма Фоме Фомичу: "Списалась с судна живу родственников Ленинграде возвращайся скорее жду твоя Эльвира". Радист начинает серьезно тревожиться. По всем законам он обязан вручать радиог- раммы адресатам, тем более капитану. Третий день продолжаются распри Арнольда Тимофеевича с Дмитрием Алек- сандровичем. Исчезло некое специальное руководство. Старпом валит это на моего напарника и, принимая у него вахту, не расписывается в приемке спецкарт. Саныч несколько раз сдавал ему их без расписки. Но это и нару- шение положения, и достаточно опасная штука. Тем более для погоревшего недавно человека. И Саныч перестал сдавать карты вообще - прячет их где-то в тайниках лоцманской каюты, где хранятся у нас все навигационные пособия и где сам черт сломает две ноги, две руки и шею вдобавок, если попробует там копаться. В результате и я попал в дурацкое положение. Мне-то два часа плыть со старпомом, а карт нет. Дело кончилось тем, что за пособия стал расписываться я. - Вы сырое мясо употребляете? - спросил меня после этого Андрюша Руб- лев голосом нашего "шефа", то есть повара. - Ну, фарш с солью и перцем? - Нет. - Татарские бифштексы за границей где кушали? - Нет. Противно. - И мне тоже. Даже тогда, когда их кто при мне чавкает. Существуют такие живоглоты. Еще сырым яйцом польют. И вот старпом у меня такое ощу- щение вызывает, как будто он при мне сырое мясо пожирает. - Будьте любезны, держите себя в рамках. И оставьте свои соображения о старшем помощнике при себе! - цыкнул я на Рублева, поразившись однов- ременно тому, с какой точностью он сформулировал мое собственное отноше- ние к Арнольду Тимофеевичу. Двести восемь миль к Тикси шли в тумане и еще сразу забрались в ледо- вую ловушку. Поля толстых, грязных, как неухоженные свиньи, льдин. К счастью, они оказались и такими же рыхлыми, как перекормленные свиньи. Вероятно, лед сильно опреснен водами Лены. Но от этого нам не намного легче. Особенно в тумане. Генеральный курс - сто восемьдесят - юг. Чем ближе к дельте Лены, тем грязнее лед. Механики считают по долгу службы количество изменений хода, даваемое им нами с мостика: "Особое внимание судоводители должны обращать на мак- симальное сокращение числа реверсов. За секунды пуска двигателя и ревер- сов его возникает такой же износ, как при нескольких часах работы полно- го хода". Пока судоводители "Державино" держат пальму первенства по количеству реверсов на судах каравана. Стояночная тишь и отдохновение. Тусклый пейзаж - все время находит холодный и мокрый туман. До зданий поселка и порта так далеко, что они почти и не видны. Когда волна тумана проходит, из иллюминатора открывается вид на по- лярную землю. Ее берега устроены господом по принципу театральных кулис. Каждый ряд сопок, горушек, гор выступает над или из-за другого и имеет различные оттенки синего, сизого, голубоватого, а прибрежная полоса воз- ле рампы, то есть возле самого моря, - бурая, как гнилая картофельная ботва. 06.08. 07.08. На рейде Тикси. Вдруг жара - плюс двадцать шесть градусов. Марево по берегам. Сплошные сквозняки на судне. Самая опасная погода на севере. Просквозило. С ходу начал борьбу за здоровье: наглотался аспирина и решил залечь после обеда в койку до вечера. Не тут-то было. Является Дмитрий Саныч, расфуфыренный и возбужденный, просит подменить его с полдня до шестнад- цати. Довольно неуместная просьба, но у него здесь старый друг работает. Подменяю. Четыре часа читаю в рубке на жутком сквозняке то Белля "Город привыч- ных лиц", то биографию композитора Прокофьева. В пятнадцать возвращается Саныч. Привез щенка чукотской лайки. Вык- лянчил у местной девочки. Полуторамесячный, симпатяга, ясное дело, до невозможности. Назвали Шерифом. Составил на Шерифа выписку из судового журнала - первая бумага щенка для законного существования в этом бумаж- ном мире. Приезжает капитан-наставник. Звать Константин Владимирович, воевал на лидере "Ленинград", медали Нахимова и Ушакова, красивый, сильный, часто
в начало наверх
летает по долгу службы на ледовую разведку. Черт дернул меня попроситься с ним в очередной полет. Он взглядом взвесил меня - имею в виду вес в килограммах - и сказал, что это вполне возможно. - Как одеваться на разведку? - интересуюсь у капитана-наставника. - По-полярному? - По-городскому, по-домашнему. - Что брать с собой? - Жевательную резинку возьми. Пилоты любят жевать за штурвалом. Есть резинка? - Да. - Вот и все. Рассказывает, что при полетах на ледовую разведку - очень длительные полеты, двенадцать, а то и более часов - попадают в аварийные ситуации те пилоты, которые начинают торопиться на курсе к дому и проходят над мысами на малых высотах, срезая углы. Потоки нисходящего воздуха на гра- нице суши и моря, резкая потеря высоты - шлепок о тундру. Будут мои пилоты послезавтра торопиться домой или нет? "Державино" не спит. По судну бродит бессонница. Время "дернули" сра- зу на три часа, и у всех сдвинулись стрелки биологических часов. На вахте Саныч и Шериф. Шериф спит на ватнике Саныча в ведре тети Ани. Саныч докладывает, что ледокол "Челюскин" прошел вдоль нашего борта в десяти метрах. И капитан голосом просил вызвать меня. Когда услышал в ответ, что меня нет, попросил передать мне, что "Виктор Викторович самый хитрый и счастливый человек на свете". Он просил Саныча записать это в черновой вахтенный журнал, чтобы Саныч, не дай бог, не забыл передать мне его слова. Что он хотел этим сказать, этот незнакомый мне капитан местного ледокола "Семен Челюскин"? И ныне не знаю... Все восьмое августа на якоре в Тикси. Ледовая обстановка на востоке, на местном жаргоне: "Глухо, как в танке". Болею. Почему-то каждый резкий скачок в пространстве, вернее, начало нового прыжка всегда связано для меня с насморком. Завтра рано утром ле- теть в разведку, а я расхлюпался. Валяюсь с температурой, начиненный ас- пирином, вечером док-хирург неумело ставит горчичники через белую плот- ную бумагу. Вставать в четыре пятнадцать утра, катер придет в пять, вы- лет на разведку в восемь. Почему я лечу? 1) Потому что не хочу лететь. 2) Надо близко посмот- реть море с птичьего полета. Видел только в юности, когда нас мотали над акваторией морских баз Северного флота, дабы мы могли ощутить их "в це- локупности", по выражению Гегеля. И еще, чтобы мы прочувствовали, как хорошо видны подлодки с самолета, когда идут даже на приличной глубине, и как беззащитно выглядят с ястребиного полета кораблики на глади океана - ни тебе складок местности, ни окопов, ни блиндажей. Летали тогда мы на "Каталинах". 3) Надо наконец "привязать" значки и символы на картах аэ- роразведки к натуральным льдам и запомнить эти штуки уже навсегда. 4) Посмотреть на работу летчиков. Они меня интересуют и вызывают почтение, хотя Галлай, например, всегда убеждает меня в том, что глупее моряков только летчики, а я его убеждаю в том, что глупее летчиков только моря- ки. Во времена ранней, молоденькой авиации самолет давал возможность пи- лоту соединять бога с геометрией, романтизм с рационализмом. Такое полу- чалось и у моряков парусного флота. Пример первого - Экзюпери. Второго - Конрад. На судне траур. Сдох Васька - кот тети Ани. Глупо, но это на всех действует как-то гнетуще. В корпусе современных судов бродит слишком много всяких электрических токов и магнитоэлектрических полей. И кошки приживаются редко. Тетю Аню предупреждали о возможных горестных последствиях. Но она из людей такого типа порядочности (я определяю их словом "порядочники"), которые характерны удивительным умением смертельно вредить любому добро- му делу, оставаясь глубоко порядочными и, естественно, глубоко себя за это уважая. По морскому закону на тетю Аню обрушились в жестокой последова- тельности три драмы или даже трагедии подряд. Во-первых, она не перевела свой будильник, а матрос не перевел часы в кают-компании. В результате она встала в три ночи по судовому времени вместо шести, пошла в буфетную и накрыла завтрак. Его слопали ночные вахтенные, которые завтракают в четыре с минутами утра. Во-вторых, она воспользовалась общесудовой приборкой, которую затеял Арнольд Тимофеевич, и залезла в душевую механиков, где от души решила помыться. Старпом обнаружил запертую душевую и решил, что кто-то из мо- тористов уклоняется от аврала. На стук тетя Аня не отвечала, решив, ис- ходя из своего корневого психоза, что к ней хочет проникнуть насильник. Арнольд Тимофеевич вызвал боцмана. Тот заявил, что против лома нет прие- ма, кроме лома. И с его помощью Спиро ворвался в душевую, где его встре- тил не вопль и не крик, а струя горячей воды из шланга. "С женщинами не соскучишься, значить, - приговаривал Фома Фомич, ког- да тетя Аня явилась к нему с жалобами на насильников. - Вот тебе, Анна Саввишна, значить, и гутен-морген!" И, в-третьих, на тетю Аню обрушилась смерть Васьки. Давно я не слышал такого безутешного плача. Довольно пронзительно действует женский голос, плачущий по умершему существу, на фоне металли- ческой тишины ночного судна. Во всяком случае, мне вспомнилась мелодия трубы в финале "Дороги" и Джульетта Мазина. И еще почему-то подумалось, что Соня, которая оставила на судне такой неизгладимый след, прикрывала своим дерзко-шутовским поведением какую-то драму и горесть. Проснулся около четырех в холодном поту. Да, женский плач на судне - не колыбельная песня. Потому, вероятно, и приснилась чепуха. Старый товарищ, однокашник по училищу Володя Кузнецов, с которым дав- но не встречался и в рейсе его не вспоминал, якобы командует крейсером (он командовал сторожевиком). Крейсер Вольдемара (такая у Володи Кузне- цова была кличка в училище) стоит на суше на прямом киле без кильблоков. Из такого положения он съезжает в воду, а когда надо, въезжает обратно. Крокодил, а не корабль. Я стою вместе с Вольдемаром на берегу. Крейсер выдвигается из воды на нас. Хорошо вижу огромный, все более нависающий над нами форштевень и носовую часть днища. Понимаю, что корабль двигается с креном. Говорю Вольдемару, что при крене изменяются осадка и константы остойчивости и как бы чего не вышло. Он отвечает, что ерунда и все будет тип-топ, то есть в ажуре и порядке. Но махина крейсера начинает крениться и рушится на борт. К счастью, в противоположную от нас сторону... Проснулся и с омерзением подумал, что через пятнадцать минут вставать и лететь на ледовую разведку. Грудь болит, нос - плотина Днепрогэса, настроение хуже некуда, кости ломит, как на дыбе. Оставалась одна надеж- да - с вечера была нулевая видимость. Может, полет отложат? Нужно мне это приключение, как черепахе коробка скоростей. Еще шею свернешь с ле- тунами. На всякий случай решаю запрятать кое-какие записки и заметки по- дальше. Лежу и отсчитываю минуты. Точно в четыре пятнадцать в дверях голова вахтенного: - Виктор Викторович, просили разбудить! - Какая видимость? - спрашиваю с тающей надеждой. - Растащило все. Нормальная. - Хорошо. Спасибо. Встаю, тянусь к сапогам, но вспоминаю слова Константина Владимирови- ча: "По-городскому". Неудобно лезть в самолет в сапогах, если летуны бу- дут в ботинках. Условности сильнее нас. И надеваю ботинки. Они тропичес- кие, легкие, с дырочками для вентиляции: только в помещениях судна хо- дить. Снимаю ботинки, натягиваю три пары носков, впихиваю ноги обратно в ботинки. В карман шерстяных новеньких брюк - санорин, анальгин, от кашля что-то, пачку жевательной резинки, блокнот. Съедаю вафлю, закуриваю, кашляю, жду катера. Он еще не вышел. Бреюсь перед каютным зеркалом. Болезнь не украшает человека. Выгляжу, как Ван-Гог, который уже решил, что одно ухо ему мешает. Тошнотворные мысли, что ничего серьезного не совершено, что художест- венного ничего не получится. Хочется треснуть по зеркалу электробритвой. Я катастрофически не похож на того, которым представляюсь себе сам. Это несоответствие раздражало всегда. С возрастом больше и больше. Женское увядание и мужское старение - жуткая тема. Ее не напишет и гениально та- лантливый молодой писатель. Надо самому причаститься. Но очень приятно быть в новых, хорошо сшитых брюках. Даже в болезнен- ном состоянии они чем-то помогают. Пять утра. Катера нет. Думаю уже самые банальные думы: ну зачем ты куришь, если грудь разрывает, потерпеть не можешь? А ведь все это сокра- щает, сокращает тебе время сеанса... А на кой ляд ты вообще летишь? Ведь тебе вечером радист принесет и на стол положит факсимильную карту этой дурацкой разведки, и будет она лежать перед тобой, как скатерть-самоб- ранка... На катере болтливый шкипер. И к тому же ура-патриот. Просвещает меня: "Наша суровая северная природа по-своему щедра и богата животным ми- ром... Наш район славится пушниной, первосортными породами рыб, много- численными табунами диких оленей..." Болтает подобное все тридцать минут до берега - скучно ему в ночном дежурстве. Вокруг серая промозглость. Знобит. Тыкаемся в гнилое дерево притопленной баржи-причала. Недавно прошел дождь. Клейкая, безжизненная грязь на суше. Полная ночная пустынность. В здании управления порта вахтерша-якутка. Пугается меня. Спрашиваю, где собираются на ледовую разведку. Таращит глаза, пятится к дверям бли- жайшей комнаты, захлопывается, кричит через дверь: "Не знай!" - Как пройти к гидробазе?! - Не знай! - Можете позвонить в метеоуправление? - Не знай! Шлепаю по грязи к центру поселка тропическими ботинками, чувствую, как сквозь хлипкие подошвы и вентиляционные дырочки процеживается подк- репление к моим атакующим микробам. Сапоги надо было надеть, черт бы этого наставника побрал! С этого и начинаю нашу встречу, когда нахожу Константина Владимирови- ча в предбаннике гостиницы под названием "Маяк". - Чего ж ты, такой-сякой: "по-городскому"! - Ничего! Я коньячку прихватил бутылочку. - Нужна мне ваша бутылочка... Сидим с ним в предбаннике, простите, холле отеля "Маяк". Дежурная администраторша, пышная хохлушка, поштучно ловит тараканов в своей будке. Полумрак, дощатые мокрые после утренней приборки полы, тяжелый запах, помятый титан, который, ясное дело, не работает. Курим. Ждем летчиков - экипаж живет в гостинице. Здесь же живут науч- ные сотрудники одного из институтов Сибирского отделения АН СССР - кос- мофизики, что ли. - Пора бы этим космофизикам отправить всех тараканов на Юпитер, - го- ворю я Константину Владимировичу, когда он со сдержанной гордостью сооб- щает мне о близком присутствии ученых. Он говорит, что лучше бы они сообразили, как из этого разрушенного титана сделать самогонный аппарат и как его установить на борту самолета ледовой разведки. Тогда пилоты стали бы летать в любую погоду и садиться хоть на сами облака и в любую видимость. Дежурная администраторша внима- тельно слушает и подтверждает, что из титана аппарат запросто можно сде- лать. Она так вкусно говорит, что в тиксинской гостинице начинает попа- хивать украинским летом, то есть борщом. - С-пид Полтавы? - спрашиваю. - Не, с-пид Киеву. Зарабатывает жирную пенсию в Арктике. Спускаются дружной кучкой летуны - два пилота, радист, штурман. Нас- тавник представляет меня им как "морского журналиста". Так мы услови- лись. У подъезда автобус. В нем уже сидят гидрологи и начальник научной группы. Автобус изнутри покрашен ярко-алой краской. За спиной шофера здоро- венная фотография - чайный клипер в штормовую погоду под всеми парусами. Медленно едем по колдобинам, полным жидкой, поносной северной грязи. Вообще на Севере нет грязи. Ее творит здесь человек. Всякое челове- ческое жилье на Севере окружено сгустком грязи. Отойди сто метров в тундру - все в скупой спартанской гармонии и мокрой, но стерильной чис- тоте. Проезжаем бетонный якорь, укрепленный вертикально. Над ним: "Т и к с и". Парадные ворота поселка со стороны аэродрома, который обслуживает
в начало наверх
трансконтинентальную союзную авиатрассу. Фоном для якорно-архитектурного излишества служит кладбище. Кособокие по причине раскисшей почвы надгробия на кособоком холме. Интересно, какие ассоциации вызывает этот якорно-кладбищенский натюрморт у приезжающего сюда впервые человека? То ли архитекторы демонстрировали черный полярный юмор, то ли суровое полярное бесстрашие, то ли вечное наше хамство. Семь утра. Останавливаемся у медпункта. Летчики вылезают, идут через дорогу по лужам, по-бабьи подняв подолы плащей и прыгая по камушкам и обломкам досок. За час до полета летуны в обязательном порядке проходят медконтроль. Ждем их. Шофер рассказывает о недавнем отпуске. Ехал с пьяным дружком на мото- цикле за добавкой. Их сшибла упряжка двух взбесившихся лошадей. Дружка увезли в больницу с тяжелыми ранениями. Рассказчика повели на экспертизу в вытрезвитель, но он со страху оказался трезвым. Капитан-наставник: - А лошадей на экспертизу возили? После этого замечания я прощаю ему ботинки. И вспоминаю, что в войну он служил на лидере "Ленинград" и награжден медалью Нахимова. Если я когда завидовал награжденным, то матросам, получившим эту медаль. Она удивительно проста, благородна, красива - голубое с серебром - и очень редка. До семи сорока сидим в здании пассажирского аэровокзала, чего-то ждем. Строгая якутка-уборщица перегоняет из угла в угол и наших пилотов, одетых в форму (при галстуках и запонках), и отлетающих в Москву пасса- жиров. Раскосенькие девушки тридцати двух национальностей уже в ярких расклешенных брюках, обтягивающих их симпатичные попки, готовы не уда- рить лицом в грязь на улице Горького и в Сочи - все по моде. А провожаю- щие мамы и папы в звериных не первой свежести одеждах заметно робеют пе- ред авиационным лицом НТР и якуткой-уборщицей. Уборщица, наконец, заго- няет нас в угол, то есть в буфет, где очень грязно и ничего съедобного за модерными стеклами нет. Выпиваем по стакану брандахлыста - какавы. Я вдруг взрываюсь и говорю о вечной неприютности наших северных посе- лений, о мерзости, в которой здесь существуют прикомандированные люди, утешая совесть тем, что пребывание их здесь - временно. Монолог звучит не очень уместно, так как выясняется, что Константин Владимирович здесь не в командировке, а живет двадцать один год, хотя в Ленинграде у него, ясное дело, кооперативная комфортабельная квартира. Начальник научной группы с жаром и азартом поддерживает меня в обли- чениях местных порядков и хвалит за откровенность. Говорит, что первый раз слышит, как проезжий человек вместо дурацких слов про полярную геро- ику несет правду про здешнее неприютство и скотство. Гидрологи нас не слушают. Они гадают о том, выкинут завтра в магазине маринованные помидоры в банках или все это враки. Наконец идем к самолету. Обычный ветер и холод взлетной полосы. Позади гигантский фанерный щит на фронтоне барака-аэровокзала: силуэт современного самолета на фоне конного богатыря с картины Васнецова. ИЛ-14 с красными оконечностями крыльев и красным зигзагом на фюзеля- же. Встречает бортмеханик. Докладывает командиру: - Шеф, все в порядке! Можно ехать! Командир: - Я не Гагарин. Будем летать, а не ездить. Левый чихать не будет? Бортмеханик: - Точно, командир, нам еще далеко до космоса! Левый чихать не будет! Но, граждане, сами знаете: эрэлтранспорта келуур таба... - И заливисто хохочет. Наставник переводит тарабарщину бортмеханика: "Единственный на- дежный транспорт здесь - оленья упряжка". Лезем по жидкому трапику в простывший, хронически простуженный само- лет полярной авиации. Измятый металл бортов, кресел, столов. В хвостовой части три огромных выкрашенных желтой краской бензобака. Они отделены от рабочей части занавеской. На ней табличка: "В хвосте не курить!" На од- ном баке два спальных мешка - тут можно спать тому, кто слишком устанет в полете. Штурман затачивает цветные карандаши в пустую консервную банку из-под лососины. Вспыхивает спор науки с практикой. Наука хочет лететь на север и на- чинать оттуда. Капитан-наставник хочет лететь к западу, туда, где заст- ряли во льду кораблики, и помочь им выбраться на свободу. В простывшем самолете накаляются страсти и идет нешуточная борьба воль. Бортмеханик мелькает взад-вперед по самолету, комментирует спор тоном Николая Озерова: "Хапсагай тустуу!" - и опять хохочет так, как никогда не разрешают себе наши комментаторы, даже если они ведут репортаж о со- ревновании клоунов в цирке. "Хапсагай!" - национальная северная борьба, в которой, кажется, раз- решается все, кроме отрывания друг другу голов. Штурман заточил карандаши, вздыхает и говорит: - О, эта наука! О, эти кальсонные интеллигентики, которые видели за жизнь только одно страшное явление природы - троллейбус, у которого сос- кочила с проволоки дуга! Когда мы наконец поедем? Никто ему не отвечает. Командир подсаживается ко мне, интересуется: - Так чего летим? - Надоело плавать. - Законно. Пора тебе проветрить мозги. Вон какой зеленый. Варитесь там на пароходах в своем соку. - Долго будем проветривать мои мозги? - Часиков тринадцать. - Как раз до Антарктиды долететь можно. - Нет. Только до Австралии - дальше не потянем. - И уже спорщикам: - Значит, победила практика? Владимирыч, пойдем по нулям? В их разговоре многое непонятно - свой жаргон. Спрашиваю: что значит "пойдем по нулям"? А значит вовсе просто - взлет в ноль часов ноль минут по Москве. Рассаживаются кто куда. Моторы уже гудят, чуть теплеет, самолет тря- сет. Желтые кончики пропеллеров сливаются в желтый круг. Даю бортмеханику американскую жевательную резинку, ору: - Сунь в пасть пилотам! Он: - Они у меня шепелявые! Их на земле и на судах и так никто понять не может, когда они в микрофоны лаяться будут! А со жвачкой в пасти! Тут и я их не пойму! - Давай, давай! Идет к летунам и сует им жвачку. Взлет. Никто не смотрит в иллюминатор. Начальник науки читает "Вокруг света", наставник - почему-то журнал "Здоровье". Вспоминаю слова Грэма Грина: "Странные книги читает человек в море..." В воздухе тоже читают странные книги. Смотрю вниз и не могу понять, каким курсом мы взлетели и куда исчезли наши кораблики в бухте - их не видно. Совсем другие законы ориентации по сторонам горизонта в воздухе. Проходим береговую полосу. Полет мягкий, в самолете еще больше теплеет, бортмеханик накрывает на стол завтрак - банки с мясным паштетом, с гусиным, с молоком, огромная буханка свежего серого хлеба. По-домашнему все, по-доброму. Но я-то чувствую себя чужим и лишним. Никакой я не журналист и не соглядатай - еще раз остро убеждаюсь в этом. Надо начинать расспрашивать людей, хоть их фамилии записать. Начинаю (и кончаю) с науки. Подсаживаю к себе начальника оперативной группы. Тридцать девятого года рождения, в шестьдесят втором окончил ЛВИМУ, океанограф, до семидесятого восемь лет жил и работал в Тикси, те- перь в Ленинграде в Институте Арктики и Антарктики готовит диссертацию: "Ледовые условия плавания на мелководных прибрежных трассах от Хатанги до Колымы", под его началом двадцать шесть человек, среди них два канди- дата... Здесь я допускаю ляп. Гляжу вниз и говорю, что море под нами совсем штилевое. Оказывается, под нами никакого моря нет. Идем над тундрой. То, что я умудрился спутать тундру с морем, вызывает у научного начальника выпучивание глаз и даже какое-то общее ошаление, но почтительное: как у всех нормальных людей, которые разговаривют с сумасшедшим. А эта дурацкая тундра смахивает при определенном освещении на застыв- шее при легком волнении море с полупрозрачным льдом. Крутой вираж, стремительный крен, ложимся на первый трудовой, разве- дывательный курс - на устье реки Оленек. На двадцать третьей минуте проходим основное русло Лены, идем метрах на двухстах пятидесяти. Видны створные знаки и два речных сухогрузика - бегут, вероятно, на Яну или Индигирку. Огромный одинокий остров-скала, этакий разинский утес посреди речной глади - Столб, а недалеко от Столба полярная станция, видны ее два домика. Отчуждение и одиночество утеса. Мелкость домиков. Желтый прозрачный круг от пропеллера. Пьем кофе, еда мне в глотку не лезет. Температура, вероятно, уже большая, тянет лечь, невыносимо тянет, но неудобно. Проходим песчаную косу, очень аппетитную сверху, пляжную, кокосовых пальм не хватает. На тридцать третьей минуте пилоты зовут в кабину, хотят показать мне могилу де Лонга. Пролетаем над ней метрах в пятидесяти. На левом высоком берегу Лены или какой-то ее широкой протоки, на ска- ле Кюсгельхая - шест-палка, воткнутая в небольшую груду камней. Как всегда на Севере, огромность одиночества одинокой могилы среди безжизненности волнистой тундры. Пилоты говорят, что американцы просили разрешения вывезти прах, а на- ши не согласились... Это неверно. Останки де Лонга и его товарищей еще в 1883 году были вывезены в США. Я вспоминаю проигранный Спиро Хетовичу спор о месте гибели де Лонга. Как безобразно мы позволяем себе относиться к памяти героев и мучеников. Де Лонг отправился на поиски Норденшельда, от которого давно не было известий. "Жаннетта" вышла из Фриско 8 июля 1879 года. Судно выдержало две зимовки в полярном бассейне, за время дрейфа были открыты острова Жаннетта и Генриетта. 11 июня 1881 года судно погибло. На пешем пути к материку по дрейфующим льдам открыли еще островок Беннеты. С Беннеты пошли на ботах. Шторм разметал боты. Судовой инженер Мелвилл, близкий друг де Лонга, оказался на самом удачливом боте - китобойном в прошлом. Он и его группа спаслись с помощью якутов, старосту якутов звали Николай Чагра. Мелвилл ринулся на поиски друга. Ему помогал в организации поис- ков русский ссыльный Ефим Копылов. Был ноябрь, метели. Ничего не нашли, вернулись в Булун. Русские власти открыли американцам неограниченный кредит для снаряжения новой поисковой группы. В марте 1882 года Мелвилл обнаружил остатки костра и понял, что пос- ледняя стоянка де Лонга где-то близко. Затем он увидел чайник и, накло- нившись, чтобы поднять его, нашел наконец своего друга. Из снежного нас- та торчала рука человека. "Я сразу узнал де Лонга по его верхней одежде. Он лежал на правом боку, положив правую руку под щеку, головой на север, а лицом на запад. Ноги его были слегка вытянуты, как будто он спал. Под- нятая левая рука его была согнута в локте, а кисть, поднятая горизон- тально, была обнажена. Примерно в четырех футах позади него я нашел его маленькую записную книжку, по-видимому, брошенную левой рукой, которая, казалось, еще не прервала этого действия и так и замерзла поднятой квер- ху". Вот что прочитал Мелвилл в записной книжке де Лонга: "22 октября. Сто тридцать второй день (со дня гибели "Жаннетты"). Мы слишком слабы и не можем снести тела Ли и Каака на лед. Я с доктором и Коллинсом отнесли трупы за угол, так что их не видно. 23 октября. Сто тридцать третий день. Все очень слабы. Спали или ле- жали целый день. До наступления сумерек собрали немного дров. У нас нет обуви. Ноги болят... 30 октября. Сто сороковой день. Ночью скончались Бойд и Гертц. Умира- ет Коллинс". На этой записи дневник де Лонга обрывается. 30 октября, в сто сороко- вой день со дня гибели "Жаннетты", в живых остались только де Лонг и доктор Амблер, и, по-видимому, ночь на 1 ноября была последней в их жиз- ни... Я глядел на медленно проплывавшую внизу скалу Кюсгельхая с остатками креста на могиле де Лонга. И хотя могила была пуста, но душу щемило сильно. И вдруг раздался вопль нашего весельчака бортмеханика: - Тиэтэйэллэр!! И мы вонзаемся в солнце. Над нами просвет в облаках, и солнце полыха- ет со всей своей водородно-синтетической мощью. Сороковая минута полета. - Тиэтэйэллэр - это, по-ихнему, солнце! - орет мне в ухо бортмеханик.
в начало наверх
Внизу чересполосица синих гор, синих теней от облаков на них, фиоле- товые заливы, прибрежные полосы, блеклые, как сгнивший силос. Затем солнце начинает мешаться с туманом и просвечивать его болезненным стран- ным светом и наконец вовсе скрывается. Идем в молоке, в белом жире. Иногда - окна, края окон заворачиваются, как жир на ране кашалота, и в просвете - густо-синее море. Перекрученные названия на карте. Например, остров Арга-Муора-Сисе. Через час двадцать появляются первые льдины - белые дредноуты и кильватерный след за ними, - плывут под ветром. Бортмеханик рассказывает про мускусных быков. Участвовал в их переб- роске с Аляски на остров Врангеля. Явное лингвистическое дарование у ме- ханика. Он называет их по латыни и объясняет, что это плохое название, так как обозначает "овцебык мускусный", а никакого мускуса в быках нет. Эскимосы зовут его "умингмак" - "бородатый" - вот это точное название. Звери очень симпатичные, добрые. Имеют одну странность: всегда живут в стаде, но иногда уходят куда-нибудь, упрутся рогами в скалу и так стоят, думают, отдыхают от общества. На Врангеле один так ушел, все зоологи ис- пугались, искали вертолетом и вертолетом же пригнали обратно в общест- во... 13.30 - внизу уже ледяные поля, на карте длиннится дорожка, закрашен- ная в голубой и зеленый цвета со значками, обозначающими характер льда. Солнце слепит с ледяных полей, и невыносимо хочется спать. Стыд притуп- ляется, смущение прячу в карман, говорю ребятам, что болен, иду в корму и залезаю на бензобак. От него, даже сквозь два спальных мешка, тянет холодом, как вечной мерзлотой, но я сразу проваливаюсь в воспаленный сон - какое счастье! В одиннадцать окончательно отворил глаза. Надо же - уже трижды из Ле- нинграда в Москву налетали. Солнце бьет в плоскость и слепит. Долго смотрю на ряды заклепок - на современных судах давно отвыкли от них; когда видишь аккуратные самолетные заклепки, почему-то вздыхаешь. Желтый прозрачный круг от пропеллеров и черный номер в солнечном блеске на кры- ле: 04199. Идем над каким-то островом. Островная тундра похожа на инфу- зорию под микроскопом. Слезаю с бензобака, наполненный приятным ощущением взбрыкивающей бод- рости и абсолютного сверхздоровья - такое часто случается в первые мгно- вения после сна при простуде. Недавно узнал, что у заболевших деревьев тоже повышается температура организма. Удивительная штука! А у меня при болезни голова работает пря- мо на износ, если, конечно, нет болей, но температура высокая. Оказыва- ется, при температуре расширяются капилляры мозга. И вот начинают мелькать в воображении сверхгениальные рассказы и гигантские замыслы. На борту 1 04199 при общем отвратительном состоянии возникает наметка рассказа: опытнейший профессионал, мужественный и добросовестный человек получает приказ на опасное и сложное дело. Духовно готовится к делу, проигрывает все внутри, задавливает неприятные опасения, - наконец пол- ностью готов, собран, настроен. И в процессе выполнения задания попадает в обычную, ненапряженную, облегченную даже ситуацию. И не справляется с ней, с чепуховой повседневностью. Гибнет. Я наблюдал такое у сильных лю- дей... Командир читает в салоне. Машину ведет второй пилот. В пилотском кресле командира утвердился Константин Владимирович. Голубая и зеленая полосы на карте обстановки уже пересекли все море Лаптевых. Бортмеханик уже закончил варку щей. Сетует на отсутствие картошки и просит не взыс- кать. При виде пищи сразу понимаю, что оживление во мне чисто наркозное, обманное. К тому же и есть с незнакомыми людьми мне всегда тяжело - бло- кадное - не могу себе налить, намазать по-человечески. Курю, рву грудь сигаретами. Внизу мыс Пакса - язык ящера. В 12.15 спрашиваю штурмана: - Когда Косистый? Он слева будет? - А может, и справа, - говорит штурман. На воздусях это мелочь и даже, может быть, буквоедство - справа там или слева будет мыс Косистый. Радист зовет "Лачугу" - славный у кого-то позывной. Подходим к Хатанге. Льда мало. Внизу "Павел Пономарев", с которым мы выходили с Диксона, и борт к борту с ним "Капитан Воронин". По внешнему виду этих корабликов всем на борту 04199 становится ясно, что их капита- ны чувствуют себя в данный момент очень уютно, спокойно и тянут рюмку друг у друга в гостях. Такое благолепие наставник считает порочным. Сос- тавляется РДО о том, что ледоколу "Капитан Воронин" в западной половине моря Лаптевых делать совершенно нечего, и в штаб передается рекомендация об отправке его на восток. Командир съедает таз щей. Радиус таза сантиметров двадцать. В центре - айсберг вареного мяса на полкило. Бортмеханик смотрит на командира влюбленно. Во-первых, как мне кажется, все бортмеханики влюблены в своих коман- диров, во-вторых, какой повар не радуется, когда его щи едят тазами? Я опять невыносимо хочу задремать. Но лезть на бензобак совсем невоз- можно - слишком стыдно лежать, когда все работают, во всяком случае не спят. И я мгновениями вырубаюсь, сидя в кресле, и благодарю бога за свое умение спать в любом положении. Самолетный гул бродит в теле и будит эхо в пустом желудке. Очухиваюсь в 17.30. Мы летаем уже девять часов тридцать минут - из Москвы в Нагасаки короче и быстрее. Внизу довольно сплоченные ледовые перемычки. В одной тащится буксир с лихтером на веревке. Иду к пилотам. В правом кресле наставник с мегафо- ном - выводит буксирчик на чистую воду. Трижды проходим над игрушечными корабликами на высоте метров в восемьдесят - своим курсом показываем буксирчику разводье. Тот торопливо поворачивает. Командир напряжен за штурвалом, чуть трогает странные какие-то рычаги в центре приборной доски, эти длинные рычаги обмотаны изоляционной лен- той и выглядят чужеродными. Тыкаю пальцем: - Вас ист дас? - Ленивчики. - Вас ист дас "ленивчики"? - Чтобы не тянуться! Наконец понимаю: на верньеры, управляющие чем-то, насажены штыри, чтобы не тянуть руку далеко, чтобы подкручивать их, не меняя позы, - ра- ционализация, самодеятельность любящего бортмеханика... Убеждаемся в том, что буксир с лихтером твердо осознали курс, ведущий к истине, и ложимся на Тикси. Меня все-таки заставляют похлебать щи. Мне тошно от сознания, что я весь полет был лишним и клевал носом. Мне тошно, что я так и не записал фамилии, имена, отчества всех ребят. 18.00. Садимся, командир рулит к бензобазе на заправку. Дорулили, выключены моторы. В тишине - фонтан ругани в три глотки: командира, вто- рого пилота и бортмеханика. На заправке стоит вертолет. Теперь этой тро- ице - пилотам и механику - полтора часа ждать очереди. А самолет ледовой разведки должен быть заправлен под завязку сразу после приземления. Та- ков закон. И закон требует присутствия экипажа при заправке горючим. Везде свои законы. Уже без прежней веселости бормочет бортмеханик, констатируя ситуацию: "Табаны маннык туталлар!" Что означает: "Так ловят оленей!" - Спасибо, ребята! Счастливых полетов! До встречи! - Счастливого плавания! До встречи! Наука и я покидаем фонтанирующих летунов. Ждет автобус с чайным клипером. Шофер сообщает мне, что на караване полундра из-за моего отсутствия, ибо пришел приказ на срочный выход ка- равана к ледовой кромке. Шофер гонит без моих просьб или понуканий. Только брызги летят. Гостеприимный якорь на въезде в поселок - старинный символ Надежды - на фоне кладбища. Славные и мужественные люди лежат там, став навечно на мертвые якоря. И невозможно пожелать им традиционного: "Пусть земля вам будет пухом". Это прозвучит кощунственно - нет здесь земли, а то, что есть, нельзя представить пухом даже при наличии сумасшедшего воображе- ния. ТИКСИ - ПЕВЕК В караване шесть судов. Все заняли места в ордере четко. Лидирует "Комилес". Очень нравится капитан Конышев. Он не командует, а ведет себя по типу барометра - бесшумно показывает самим собой, то есть своим суд- ном, что, когда, как делать. Ушастик торчал на мостике и вежливо, тактично отравлял существование старпому. Облако яда окружало Ушастика. Прямо анчар. И он разряжал свою ядовитость в Спиро. Начал стармех с того, что тетя Аня после скоропостижной смерти Васьки нетрудоспособна и за ужином опрокинула на Ивана Андрияновича тарелку с макаронами. Тогда же за ужином выяснилось, что в момент прорыва старпома и боцмана в душевую для насилия над тетей Аней последняя прикрывала ин- тим резиновым ковриком. И Арнольд Тимофеевич при разборе происшествия уже "на ковре" у капитана заявил буфетчице (буквально): "Резиновые ков- рики в душевых кабинах располагаются на предмет защиты от удара электро- током, потому использовать их в других целях запрещается". Высказывание это повторяют на судне, как заклинание. И вот, когда мы вытягивались с тиксинского рейда, Ушастик начал дово- дить старпома: - Тимофеич, я тебе прямо скажу. Главный нюанс ты из виду упускаешь. Конечно, Анна Саввишна за кота переживает. И мы переживаем. Вот Рублев даже гробик соорудил. И ты молодец, что Рублеву доску не пожалел. Только, правда, расписку надо было за доску взять, но это я так, к сло- ву... Из радиотелефона голос Конышева: - Впереди редкие перемычки льда, сплошной туман. Войдем в него через часик. Прошу немного сократить дистанции. - Я - "Державино"! Вас понял. Спасибо! Все суда каравана в порядке очередности повторяют то же. Ушастик (задушевным шепотом): - Нынешняя буфетчица, Тимофеич, в трагической ситуации, если на- чальник не умеет ее физически успокоить... Спиро, который никакого юмора не сечет, и даже Леонов вместе с сол- нечным Поповым и грустным Никулиным из него улыбки не выжмут: - Что лучше вот нынче, чем в тридцать девятом, так это связь радиоте- лефоном. Попробуй в мегафон покричи на морозе - губы к медяшке примерза- ли, с кровью отдирали от раструба... Ушастик с последовательностью и цепкостью старого удава: - От души советую, Тимофеич. Если хочешь, чтобы на пароходе все в ме- ридиан вошло, соберись с силами. Поднапрягись, чернослива поешь, женьшень в Певеке купи, для нервов чего глотни - и валяй! А то сожрет нас Саввишна, хуже Соньки доведет, щами окатит. Видит бог - уест! Я ж по старой дружбе... Я все ждал, когда Арнольд Тимофеевич взорвется, но он вел себя как-то странно, даже с некоторым смущением. Задрал башку к небесам, к клотикам мачты и соображал что-то, открыв рот. Вообще-то, все люди, задирающие башку круто вверх, открывают при этом рот. Так, вероятно, нас устроил бог. Но когда задирает башку к верхушке мачт Спиро, то его пасть отворяется прямо-таки до невероятных растворе- ний - напоминает двери во Дворце бракосочетаний. Наконец Арнольд Тимофеевич опустил взгляд долу, затворил пасть и уко- ризненно прошепелявил: - У меня сыновья чуть не ее возраста, а ты такие пошлые советы подс- казываешь. Я (хотя мне очень интересно, куда и зачем клонит дед, но порядок есть порядок): - Прошу в рубке потише. Лишние разговорчики! Рублев, ты чего уши раз- весил? Вперед смотри! Здесь Ушастика срочно вызвали вниз. Еще через минуту дед из машины позвонил мне и доложил, что у них там тепловые перегрузки, возникающие по причине мелководья, и, чтобы не вый- ти за пределы ограничительных характеристик, ему надо часа три. А у кромки ждали два огромных ледокола, и РДО на отход начиналось словами "весьма срочно!". Но что поделаешь? - "Комилес", я - "Державино"! - "Державино", слушаю вас! "Комилес"! - Скисла машина. Механик просит три часа. Причины уточняются. Доложу, когда сам пойму, что там у них. - Вас понял. Буду докладывать ледоколам. По каравану! Всем сбавлять обороты! Четным выходить вправо! Нечетным влево! Ложиться в дрейф! - Вас понял... Вас понял... Вас понял... Вас понял... Вас понял... Вероятно, хвастаюсь, но уверен, что чувствую двигатель верхним чутьем и эпителием кожи. В том смысле чувствую, что жалею его не в силу инструкции, а как жалеют работающего тяжелую работу подростка. Отроками на "Комсомольце" нас гоняли на вахты в кочегарках и в машине, у мотыле- вых, упорных, дейдвудных подшипников, хотя готовили не в механики, а в
в начало наверх
судоводители. Никакой пользы с точки зрения понимания механики и меха- низмов это мне не принесло - плохо "вижу" нутро любого, даже простого механизма, плохо "вижу" чертежи. Пространственное видение в астрономии - небесной сферы, например, - приличное, но тоже не очень. Зато ощущение двигателя как живого, требующего и любви, и строгости, и справедливости, и поощрения, есть, и каждый лишний реверс напрягает душу. 11.08. 00.10. Встретились с "Ермаком" и "Владивостоком". Восход. Небеса нежны, как крем-брюле, море студено, как торт-пломбир. Солнце поднимается в эту кондитерскую кровавым сгустком, рассечено сизы- ми тучами, как Сатурн кольцами, и такое же огромное. Следуем прямо в это солнце - на восток - в пролив Санникова. В 01.30 у "Гастелло" тоже поломка - завис пусковой клапан в машине. "Владивосток" остается с ним, мы идем за "Ермаком". В 05.30 "Владивосток" и "Гастелло" догоняют караван. И "Владивосток" занимает место перед всеми нами. Очень красиво срезает угол по сплошному полю, лед летит от его черного носа ослепительной волной-веером брызг, глубокое седло в середине борта между носовой и кормовой волнами. Он идет мимо нас на полном ходу сквозь утреннюю синь, которая охвачена по горизонту двумя кривыми белыми саблями льда. Андрияныч по секрету сообщил мне, что слышал, как тетя Аня назвала старпома в уюте камбуза "Кутей". И это ее ласкательное обращение так потрясло деда, что ночь он не спал, держа под наблюдением дверь старпо- мовской каюты... Сонька особенно бесила Арнольда Тимофеевича, заявляя, что в тот мо- мент, когда его зачинали, в дверь спальни его родителей кто-то сильно постучал... В полдень застряли на траверзе Земли Бунге и Малого Ляховского, на юге которого есть "Изба Толля". Ледовая обстановка определяется выражением Рублева: "Глухо, как в женской бане". Можно подумать, что Андрей женские бани знает не хуже кухни зоопарка. Лед десять баллов, пятьдесят процентов двухлетнего, отдельные глыбы до четырех метров толщиной. Все шесть судов застряли одновременно и очень тесной компанией. Лучше бы нам в такой ситуации находиться друг от друга подальше. "Ермак" берет на усы "Софью Перовскую". "Владивосток" лупцует "Держа- вино" кнутом волевых понуканий, как надсмотрщик на плантации несчастного дядю Тома. Но дядя Том застрял намертво. Рядом безнадежно завяз "Коми- лес". "Владивосток" пятится задом нам в нос, чтобы брать на усы. С него до- носится полуплачущее объявление: "Дорогие товарищи! Горячей воды для личных нужд не будет до утра. Ремонтируется магистраль. Просьба к экипа- жу закрыть все краны! Будьте сознательными!" На вертолетной площадке в корме "Владивостока" бегает вокруг вертоле- та полноватый морячок. Он бегает точно по белому пунктиру, нанесенному по зеленому фону взлетно-посадочной площадки вокруг синей стрекозы-вер- толета, - жирок морячок сгоняет. До суровой Арктики ему как до лампочки. Вдруг "Ермак" обнаруживает, что, пока ледобои поштучно таскают нас на восток, восточный ветер сносит всю остающуюся компанию на запад с большей скоростью. Возникает угроза выдавливания нас на мелководье у острова Котельный. А на малые глубины туда ледоколы для оказания нам по- мощи вообще не смогут подойти. И потому "Ермак" приказывает вылезать на- зад в точку, где были в 11.30 утра. В 16.00 выходим в нее и ложимся в дрейф. Ветер с востока. Ветер летит в трубу между Малым Ляховским и Землей Бунге. Баллов семь. "Комик" - так давно уже называется "Комилес" - стоит на якоре. Мы трое болтаемся, как некоторое органическое вещество в про- руби. Только вместо проруби - полынья. Безнадюга ожидания погоды у моря. Серятина. И небеса и вода напоминают грязные бутылки, которые стоят на кухне холостяка уже второй год. Из инструкции по психогигиене на судах морского флота: "Стресс от "неопределенности обстановки" следует рассматривать как замаскированный спутник почти всякой психической травмы у моряков дальнего плавания". Мы бездельничаем, а в миле от нас бегает взад-вперед могучий "Ермак". С какой целью бегает, нам не ясно. Но вид у него такой деловитый, как у собаки, которая трусит через пустынную городскую площадь ночью и которая знать не знает, куда и зачем она бежит, но сохраняет на морде выражение озабоченной деловитости для собственного вдохновения, самоуважения и ду- шевного спокойствия... Как просили старые полярные моряки, чтобы старый "Ермак" не резали на металлолом! ("На иголки" - на жаргоне.) Старики хотели поставить "Ермак" на вечную стоянку в Архангельске. Не получилось. Даже адмирал Макаров не помог. Незадолго до вылета в Мурманск меня занесло в Кронштадт. Я давно там не был. И вообще никогда не был на Якорной площади возле памятника Мака- рову. Площадь почему-то оказалась совсем пустынной, как будто в городе-кре- пости объявили воздушную тревогу. Огромная площадь. Огромный Морской собор Николы Чудотворца - старин- ного покровителя мореходов. Собор напомнил Босфор. Он в плане повторяет Святую Софию в Константинополе. Над огромной площадью, которая служила когда-то свалкой отработавших, уставших якорей, стоял в полном одиночестве бронзовый адмирал Макаров. Восемь могучих якорей Ижорского завода по девяносто пять пудов пять фунтов каждый крепили его покой и его надежды. По необтесанной скале-пьедесталу взметнулась черная штормовая волна, достигнув самых ног Степана Осиповича. Скалу для памятника подняли со дна морского на рейде Штандарт. Хорошо придумали - поставить адмирала, боцманского сына, внука солдата на под- водном камне с рейда Штандарт. На цоколе памятника знаменитое: "П о м н и в о й н у". Вокруг мощенная булыжником площадка. К булыжникам и торцам у меня симпатия. Когда прошлые скульпторы и ар- хитекторы задумывали свои творения, они, естественно, учитывали фактуру тверди. Бесполая стерильность асфальта гармоничность их замыслов наруша- ет. Степан Осипович Макаров - один из самых замечательных наших моряков. Когда "Ермак" уже сходил в Арктику, а потом спас уйму судов в Ревеле и броненосец "Генерал-адмирал Апраксин" и когда имя Макарова уже гремело на весь свет, адмирал издал приказ "О приготовлении щей". От века цинга среди матросов и солдат в Кронштадте была обыкновенным делом. Так вот, Макаров командировал на Черноморский флот врача-гигие- ниста, а оттуда выписал аса-кока. Кроме того, он приказал периодически взвешивать всех матросов, чтобы командиры кораблей всегда знали, худеют их "меньшие братья" (такое выражение было принято о рядовых в "интелли- гентской среде") или толстеют. Мне это понятно особо, ибо когда-то пришлось участвовать в походе к Новой Земле подводной лодки, где нас тоже взвешивали два раза в сутки специально командированные из Москвы врачи... На памятнике Макарову выбита эпитафия: Твой гроб - броненосец, Могила твоя - холодная глубь океана. И верных матросов родная семья - Твоя вековая охрана. Делившие лавры, отныне с тобой Они разделяют и вечный покой... . . . . . . . . . . . . Ревнивое море не выдаст земле Любившего море героя... И тучи, нахмурясь, послед- ний салют Громов грохотаньем ему отдадут... Как будто слышишь разом все наши старые морские песни и обоих "Варя- гов": "Чайки, несите в Россию..." и "Наверх вы, товарищи...". И морские песни последней войны: "Севастопольский камень" и "Гремящий" уходит в поход"... И видишь огромный "Петропавловск", который в одну минуту перевернул- ся, показав над волнами обросшее водорослями и ракушками днище, - го- рестное и жуткое зрелище. "Чтобы удержать революцию, нам нужна маленькая победоносная война..." Это сволочь Плеве сказал. Пользуясь тем, что площадь пустынна и никто моей сентиментальности не увидит, я стал на колено и помянул адмирала, и Верещагина, и матросов "Петропавловска", и всех матросов Цусимы, которые семь десятков лет тому назад снялись из Кронштадта на помощь адмиралу и своим порт-артурским братцам. Потом по древнему подвесному мосту перешел Петровский овраг, любуясь чистотой зелени на острове. Вообще, приморские парки, леса, луга особен- но зелены - влажные ветры и частые дожди промывают травы и листву. И стволы приморских деревьев по той же причине особенно черны. И контраст первозданной зелени с чернотой стволов заставляет взглянуть на обыкно- венное дерево с каким-то даже восторженным удивлением. 12.08. 20.30. Снимаемся с дрейфа. Приказ Москвы ледоколам: следовать в лед на вос- ток. "Владивосток" берет на усы "Державино". "Ермак" предлагает то же "Перовской", но молодой капитан отчаянной революционерки отказывается. "Комилес" и "Гастелло" оставляются в полынье в ожидании, когда ледо- колы проволокут сквозь перемычку нас. Мы начинаем ехать за "Владивостоком" сквозь булыжники пролива Санни- кова. Зависти к покинутым в проруби товарищам никто не испытывает, хотя приходится нам туго - лед очень тяжелый. И капитан "Владивостока" не из тех мужчин, которые танцуют па-де-де в "Лебедином озере" на сцене Большого театра. Он еще обозлен тем, что Фомич напросился к нему на усы. Сюда бы живого психолога. Отличная тема докторской диссертации: "Ка- питан турбоэлектроледокола + капитан лесовоза". Тема кандидатской: "Пси- хологические нюансы подачи буксира с ледокола на застрявшее судно". Любой ледокол терпеть не может подавать буксир. Так судовые радисты терпеть не могут подавать членам экипажа надежду поговорить с домашними по радиотелефону. Чтобы взять на усы, капитану ледокола надо подвести корму к носу ле- совоза - тютелька в тютельку подвести. Затем вызвать на мучительную, грязную работу боцмана и матросов, у которых полным-полно внутрисудовых дел. Ну, и управлять ледоколом, когда у тебя появляется стометровый, весом в 5580 тонн хвост, намного труднее. Раньше бытовала уничижительная фраза: "На ледоколах служат, на транс- портах - работают". "Служащий" - нечто такое с портфелем, в очках, в трамвай не способен прыгнуть впереди старшего по чину... Конечно, на ледоколе не то что на малом рыболовном сейнере или на стареньком сухогрузе: ни тебе рыбы и во- ни, ни тебе грузов, ни погрузок, ни разгрузок, ни ругани с докерами, ни отчетов за каждую сепарационную доску; все штурмана при галстуках и крахмал скатертей. Но... Попробуй прими-ка ответственность за сотни слабеньких судов, за каждую дырку в их днищах и бортах, за каждые сутки опоздания в порт, где ждут грузов как манны небесной, и за много-много еще кое-чего! Такой красоты еще не видел. Солнце в левый борт с чистого норда низкое и огромное над сплошным паком. Лед с правого борта ярко-розовый до далекого горизонта, чернильно-фи- олетового от туч и тумана. По розовому льду извивается огромная, метров двести в длину, синяя тень - профиль нашего судна. Отдельные торосы так изощренно коррозированы дождями, туманами, вет- рами, что напоминают огромные кораллы - розовые, нежнейшие кораллы высо- той в несколько этажей. И среди этой красоты мы, идущие за ледоколом, испытываем такие жуткие удары о лед, что трудно печатать на машинке. Бедный Фомич - он ведет пароход. А мне до этого удовольствия еще пол- тора часа. Алые пожарные машины, обреченные волею судеб тушить певекские пожары, пляшут от сотрясений шаманскую пляску на крыше третьего трюма. "Перовская" упрямо идет за "Ермаком" без буксира. И без жалоб, стонов и причитаний идет. Пожалуй, все-таки тут есть элемент мальчишества - мо- лодой совсем капитан на "Перовской". И вот иногда ловишь себя на мысли, что неплохо бы этому парню покрепче разок стукнуться лбом. Это такая подлая мыслишка, которая знакома всем неотличникам в школе по отношению к отличникам. Ведь когда отличник хватает кол, то вся школа, включая не только лоботрясов, но и учителей, получает некоторое удовольствие. ЕДИНСТВО И БОРЬБА ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ В ФОМЕ ФОМИЧЕ ФОМИЧЕВЕ Сентябрьским днем девятилетний бологоевский школьник Фомка Фомичев с собакой Жучкой отправился на прогулку в лес, который начинается сразу за чертой поселка. К вечеру домой он не вернулся. На поиски школьника и Жучки были подняты сотни людей - местные жители, охотники, работники ра-
в начало наверх
боче-крестьянской милиции. Спустя 16 дней Фомка, худой, оборванный, наткнулся на грибников. За это время он прошел десятки километров. Пи- тался плодами шиповника, желудями, ягодами. За 16 дней "путешественник" потерял "Не пал духом..." - заметка в районной газете (хранится в архиве семьи Фомичевых) Простуда терзает кости тупой болью. Потому нынче после дневной вахты ничего не стал записывать и завалил- ся спать. Но уже через полчасика врубилась "принудиловка". Из динамика долго доносится шелест бумаги и кряхтение, по которому я узнаю Фому Фомича. - Внимание, значить, всего экипажа! Прослушайте информацию! Наше суд- но с народнохозяйственным грузом следует в порт Певек. Он находится на Чукотке. Порт Певек свободен ото льда только с пятнадцатого или двадцать пятого июля... Дальше он жарит прямо по лоции минут десять: о режиме ветров, образо- вании ледяного покрова и так далее. Он жарит, запинаясь, сбиваясь, перечитывая сбитое, безо всяких точек и запятых, но очень вразумительно и обстоятельно, хотя ровным счетом ни- чего не понимает из читаемого. Писаный текст завораживает Фому Фомича, и он следует по нему с непреклонностью петуха, от носа которого провели черту. Если капитан "Державино" сам текст выбрал или составил, то, зна- чить, при произнесении текста вслух ни о чем больше думать не надо. Фомич жарит по "принудиловке", и потому деваться от его лекции неку- да. Я лежу и злюсь. Но! 1) Не следует забывать, что говорит Фома Фомич плохо еще и пото- му, что все зубы у него вставные - свои выпали в блокаду от цинги. Вставные челюсти у него разваливаются, и потому он не может есть ничего тягучего. И надо видеть, как переживает за мужа Галина Петровна, когда в кают-компании у него получается с жеванием что-нибудь некрасивое. 2) Хо- тя он обожает делать сообщения по трансляции, но сейчас вещает никому не нужную лоцию, ибо честно старается делить с Андриянычем нагрузку от- сутствующего помполита. Положено проводить информации и лекции? Положе- но. И вот он проводит. Потом он спустится в каюту и достанет любимое детище - изобретенную им "Книгу учета работы экипажа т/х "Державино" - и запишет время, дату, тему своей "информации". Вчера пароходство потребовало радировать результаты парных соревнова- ний за позапрошлый год. И вот Фомич с гордостью притащил свой гроссбух, где было обстоятельно записано, как его экипаж в позапрошлом году сорев- новался парно с коллективом Канонерского завода. В гроссбухе зафиксиро- вана история профсоюзных, спортивных, досаафовских и всех других общест- венных организаций экипажа с рождества Христова. (Не все еще до таких учетных книг дошли. Здесь Фомич как бы опережает время.) Я Фому Фомича ото всей души хвалил за такой гроссбух, а не успел он дверь за собой закрыть, я и ухнул во всю ивановскую: "Вот это нудило!" Слышал он или нет? До сих пор мучаюсь этим вопросом. Очень у меня дурная способность. Лицедействовать я отлично научился. И поддакивать тоже умею. И серьезное, и даже восхищенное лицо делать при полнейшем непонимании про- исходящего замечательно могу. Одно плохо: иногда после акта талантливей- шего лицедейства из меня выскакивает: "Ну и дурак же! Это же какой ду- рак-то, а?!" И выскакивает такой комментарий, когда адресат еще не уда- лился на безопасную дистанцию. Вот несчастье-то!.. Да, еще писать Фома Фомич любит. Вернее, он любит процесс фиксации чего угодно чем угодно - пером, шариковой ручкой, фломастером или обык- новенным карандашом на бумаге ("ту драйв э пен" - быть писателем). Вот, например, мы в дрейфе, Фомич спокойно может спать. Но он бодрствует глухой ночью в тишине спящего мирным сном судна. На служебном столе супруга поставила ему букетик из засохших цветоч- ков с личного дачного участка. Сама женская половина Фомы Фомича похрапывает в койке и бесшумно проклинает сквозь сухопутные видения тот день и час, когда поддалась на хитрые уговоры супруги Ушастика и поехала в Мурманск. Фомич тихо сияет от счастья - его судно и он сам никуда не едут! Он сидит в чистом белом свитере, разложив по всему столу приказы па- роходства за последние два месяца, и регистрирует их. Вообще-то, это де- ло старпома, но Фомич любит регистрационную работу - это его счастливый отдых, его сладость. Он заполняет графы: "Дата поступления приказа на судно", "Краткое содержание", "Кому передан", "Меры", "Резолюция капита- на" - и расписывается в конце каждой строки. Когда страница регистраци- онной книги заполняется вся, Фомич снимает очки и любуется столбцами и графами невооруженным глазом. И на миг он испытывает такое полное счастье от неподвижности и регистрационной деятельности, что ему, как и всем людям в момент полного, всеобъемлющего счастья, делается как-то жутковато. И он тихо встает, и тихо достает из холодильника кусочек по- лусырой рыбы. И, жуя рыбу, опять пишет, то есть фиксирует, хотя эта - вроде бы вовсе невинная и даже полезная - страсть дважды уже приводила благонамеренного Фому на край катастрофы или даже бездны. Первый раз, когда он переписал от киля до клотика служебную инструк- цию и какой-то поверяющий с ужасом обнаружил копию этого документа в ка- ком-то Фомичевом гроссбухе. Второй раз случился еще более сногсшибательный нюанс, вытекающий из той же привычки Фомича все и вся фиксировать, и подсчитывать, и разграф- лять. Фому Фомича выдвинули делегатом на общебассейновую конференцию, где должен был присутствовать министр Морского Флота СССР и где Фоме Фомичу предстояло выступать, ибо начальство отлично знало, что это самый ло- яльный из лояльных будет оратор и трибун. Перед убытием на конференцию, как и положено, на судне было проведено собрание, чтобы выработать почины, наказы делегату и соцобязательства о перевыполнении плана по разным показателям. Как и положено, нашлись всякие недостаточно сознательные элементы (вроде нашего Копейкина или тети Ани) и обрушили на делегата необосно- ванные претензии, бессмысленные жалобы и пошлые выпады в сторону высшего морского начальства - в диапазоне от требования оплаты сверхурочных ра- бот в инпортах в инвалюте до отказа от обязательной подписки на газету "Водный транспорт", потому что в этой газете про речников пишут больше, чем про моряков. Фомич тщательно фиксировал все отрицательные выпады и положительные почины-обязательства. Затем систематизировал зафиксированное: на одну бумажку то, что можно будет говорить перед сверхначальством, а на другую все то, что ни в коем случае говорить нельзя, если не хочешь сломать се- бе шею и остаться на береговой мели навечно. Прибыв на конференцию, Фомич, как и положено, сдал в секретариат бу- мажку 1 1. А когда вылез на трибуну перед министром, начальником паро- ходства и другими божествами, то случайно вытащил из кармана бумажку 1 2 и приступил к чтению. И сразу вся внешняя, окружающая в этот момент Фо- мича-чтеца реальность полностью перестала им замечаться и на него воз- действовать. И трибун не заметил ни гробовой тишины, наступившей в зале конференции; ни редких, восхищенных смелостью оратора кряхтений других смельчаков-либералов и нигилистов из задних рядов; ни остолбенело выпу- ченных (как у меня на мосту через Дунай) глаз начальника пароходства и секретаря парткома; ни даже того, что министр в президиуме проснулся. Читая написанное, он, как я уже объяснял, никогда не вникал в смысл и суть, никогда ничего не понимал из произносимого, ибо еще и вел борьбу с челюстями. И потому он нес с трибуны истины жуткие, никакому публичному обсуждению не подлежащие; сумасшедший смельчак, решившись говорить о них, должен был бы кричать, потрясать кулаками, негодовать. А Фома Фо- мич, абсолютно уверенный в благонамеренности своего текста 1 1, читал его бесстрастно и монотонно, как дьяк по тысяча первому покойнику. И эта спокойная и добро-торжественная интонация спасла Фомича. Он уверен был, что зачитывает товарищам начальникам о превышении его экипажем планов и увеличении подписки на газету "Водный транспорт"! А нес - про инвалютные сверхурочные! И только сняв очки и не дождавшись положенных по штату всякому высту- пающему аплодисментов, повернулся к президиуму и что-то тревожное начал ощущать, ибо профессионально дальнозоркими глазами увидел, что начальник пароходства сыплет себе в рот таблетки (вероятно, валидол) из полной пригоршни, а секретарь парткома, сильно качаясь, идет за кулисы (вероят- но, вешаться). Обличай он и ущучивай, высказывай претензии и фантастические требова- ния разных Копейкиных в другом тоне - со страстями и негодованиями - и песенка Фомы Фомича Фомичева была бы спета. Но тут случился полнейший хеппи энд. Министр встал и сказал, что он наконец-то понял, что приехал сюда не напрасно, что все предыдущие ораторы были только амебы, а капитан Фуфы- ричев - единственный человек, который по-настоящему болеет за дела на флоте. И что на месте начальника пароходства он, министр, отправил бы капитана Фуфайкина в Гренобль на международный спецтренажер для судово- дителей суперсухогрузов. Вот после этой истории Фомич не только прокатился в Париж на поезде, но и получил кличку Драйвер - за полнейшее бесстрашие. Правда, прокатил- ся он в Гренобль и даже посетил Лувр уже в почти вовсе облыселом виде - волосы начали у него выпадать пучками еще на трибуне, когда он увидел качающегося секретаря парткома и разобрал на своей бумажке: "1 2". Между прочим, сохранял эту бумажку Фома Фомич, чтобы не забыть, кто из его команды главный оппортунист и кто что на собрании наговорил лиш- него. Апогея облысения Фомич достиг в женском туалете, куда спрятался от окруживших его в перерыве восхищенных и потрясенных его бесстрашием пок- лонников-нигилистов. Он заперся в женском туалете, ибо был занят мужс- кой, и сидел там томительно долго, обдумывая случившееся и выщипывая из недавно приличной шевелюры остатки кудрей. Возле туалета собралась толпа разъяренных стенографисток и других дам, которые ломились в дверь, но даже они, когда Фомич, наконец, из ту- алета выскочил, не разорвали его в клочья - такое уважение и почтение вызвал у всех, даже у сухопутных женщин, героический трибун... В какой-то далекой степени Фомич напоминает мне иногда и штабс-капи- тана Максим Максимыча. Он легко сам говорит про себя: "Я, знаете, службист, всю жисть служ- бист. А как мне иначе было? Мамы да папы в Москве не имел. Лез, лез, лез всю жизнь в ледяную гору, карабкался, значить, медленно, все сам, ничего не отпускал, все через себя перепускал, в руках себя держал, и ночные бдения, и все такое прочее, и власть капитанскую контролировал, уж будьте уверены, полностью. А теперь, значить, сам чую - вожжи-то отпус- каю, передоверять все больше другим, значить, начинаю, грести-то больше уж и не могу так, за всем сам следить... Другие мыслишки-то уже мелька- ют: как бы здоровьишка до пенсии хватило, и всякое такое, значить... Са- ма-то власть - на что она мне?.. Вот раньше на ветеранов равнялся, себя в сторонку, а ветеранам свой кусок отдашь - заслужили, мол, с почтением к им. Теперь вроде и сам ветеран, а, значить, не замечаю, чтоб ко мне - как я раньше-то к другим ветеранам. Отпихивают, и все... Мне вот, к при- меру, только в пятьдесят восьмом комнату за фронт дали, официальную, а всю войну отчухал. Ну, по правде если, у меня к тридцати годам жилищный вопрос решился, однако, значить, без ихней помощи, своими силами обеспе- чился..." Но! В отличие от штабс-капитана Максим Максимыча, который никогда ни от какого дела или ответственности не отлынивал, капитан дальнего плава- ния Фома Фомич отлынивать умеет замечательно. Ушастик рассказывал, как они угодили в приличный шторм в Северном мо- ре, но все у них было нормально, и можно было спокойно следовать по наз- начению. Однако Фомич, который Норвежских шхер боялся всю жизнь (и сей- час боится), залез за какой-то островок в шхерах и дал в пароходство РДО: "Укрылся урагана Норвежских шхерах, отдал левый якорь, ветер про- должает усиливаться. Что делать?" В ответ он получил от Шейха РДО корот- кое, как бессмертные строки из рубаи Хайяма: "Отдайте правый". Когда нам выпадает сейчас самостоятельное плавание во льдах, Фома Фо- мич теряет всякий покой и всеми силами, правдами и неправдами старается обратить внимание на свое бедственное положение, стать где-нибудь на якорь и дождаться ледокола, или другого судна, или каравана. Когда же это происходит, то Фомич, угодив в руки ледокола, начинает всеми кривда- ми из-под него выбираться, ибо плавание на дистанции в два кабельтова и "полным" ходом в тумане под началом ледокола куда тяжелее для нервов и опаснее для судна (законы ледовых проводок - законы хирургии). Далее. Всю жизнь Фомичу казалось и кажется, что не его вахта была легкая, хорошая, без всяких сложностей, а ему специально бог и гнусные люди подсовывают плохую. Как-то ледокол вынужден был бросить на время караван и опрашивал ка- питанов судов об их ледовом опыте, чтобы выбрать и назначить старшего. И в эфире произошел такой диалог:
в начало наверх
- "Механик Рыбачук"! Вы здесь плавали? - Нет, я лично здесь не плавал, но "Механик Рыбачук" плавал. - Механик плавал или ваше судно здесь плавало? - Да, судно плавало, а я лично здесь первый раз, но штурмана здесь работали... Фомич, слушая диалог, бормотал с глубоким презрением: - И охота ему, дураку, в начальники напрашиваться! "Судно плавало"! Сказал бы, что не плавал сам, да и уклонился! А он: "Штурмана здесь ра- ботали"!.. Но! Второй механик, тезка Пети Ниточкина, с которым они вместе вводили массы в нужное заблуждение при помощи наукобезобразной демагогии, расс- казал мне (с истинным уважением и почтением рассказал), как в последнем перед автоаварией рейсе Фомич проявил подлинно драйверские качества. В каком-то испанском порту экипаж североамериканского танкера дерзко бросил вызов экипажу "Державино", предложив сыграть в футбол. И не как угодно составить команды, а обязательно включить капитанов, старших механиков и по равному количеству женщин, если таковые существу- ют на судах. И Фома Фомич дерзкий вызов принял, хотя американскому капитану было на десять лет меньше. Ушастик взвыл, но драйвер приказал старшему меха- нику, значить, не разговаривать, а искать подходящие трусы и майку. Матч, говорит второй механик, был замечательный именно благодаря Фо- мичу. Главным форвардом американцев оказался их капитан, и Фомич взял на себя "оставить его без мяча" - такое есть выражение у профессиональных футболистов. Оно означает, что защитник должен сделать все возможное и невозможное, чтобы самый бандитски-опасный форвард был обезврежен. И Фомич ихнего капиталистического капитана довел до истерики (помни- те: "ту драйв мед" означает еще "сводить с ума"). При этом никаких внешне героических поступков он не совершал, на час- ти не разрывался и не носился по испанскому полю метеором или матадором. Он просто приклеился к американскому лидеру, как банный лист или прили- пала к акуле, и сопровождал его всюду, куда тот пытался от Фомича скрыться, но делал это на внутреннем, коротком радиусе. Американец со- вершал стремительные рывки, метался с фланга на фланг с такой скоростью, что просто исчезал из поля зрения болельщиков, а Фомич трусил рядом не- торопливой рысцой и, как только противник готовился принять мяч, оказы- вался тут как тут, и отвязаться от него американскому капитану оказалось невозможно. И к концу игры американец выглядел полностью изможденным, и его усталость особенно бросалась в глаза, поскольку рядом трусил све- женький Фомич. - Если бы нашему капитану поручили опекать Пеле, - закончил рассказ Петр Иванович, - он, как знаменитый Царев, и Пеле бы довел до инфаркта! Я вам точно говорю, Виктор Викторыч! Я спросил, кто из наших женщин играл и как все это получилось. Оказа- лось, в американском экипаже на танкере была одна женщина - барменша. И этой барменше Соня на второй минуте вывихнула ногу, или руку, или голо- ву. Произошло это на первом же соприкосновении футболисток. Барменшу эвакуировали, а нашим назначили пенальти, и только из-за этого неотрази- мого пенальти наши и проиграли со счетом ноль - один. Пропустил неотра- зимый пенальти в наши ворота Иван Андриянович, ибо ни на что, кроме вра- таря, годен не был. Но и как вратарь, представлял собой, по выражению Петра Ивановича, гайку без болта, то есть дырку от бублика. К слову, наш стармех, который и спровоцировал капитана взять в рейс супругу, рассчитывая под этим соусом прихватить в Арктику и свою Марьюш- ку, последнее время пристрастился в свободное время развлекать первую леди "Державино" игрой в "слова" и "морской бой". Ведь Галина Петровна от тоски и скуки уже готова в гости к тюленям и моржам сигануть без всяких спасательных поясов. И вот отчаянный футбо- лист Фома Фомич Фомичев явно заревновал супругу к гайке без болта. И каждые полчасика покидает мостик, даже при движении во льду, чтобы слу- чайно заглянуть в каюту к супруге. Фомич отчаянно ревнив. Ибо собственник. Прямо Сомс Форсайт, а не Фома Фомичев. Ну, о том, что любую самостоятельно и удачно проведенную в жизнь ини- циативу или мысль своих помощников Фомич искренне и бесповоротно припи- сывает потом себе, и говорить нечего. Но! Как-то он: - Я всегда за справедливость и всегда все в глаза - привык так, приу- чил себя. И самокритичен я. Помню, в тридцать два года надумал жениться. И вот на женщин смотрю и думаю: эта не то, эта дама - не та... А потом вдруг и озарился: а сам-то я? Сам я кто такой? Что за ценность? Пентюх из-под Бологого!.. И действительно умеет говорить в лоб неприятные вещи, и действительно самокритичен, то есть сам понимает свою мелкость и недалекостъ, но он же знает, что он хитер, и зверино-осторожен, и настойчив, и за все это он себя высоко ценит: цыплят, значить, по осени... Он из тех клерков, кото- рые высиживают без взлетов и падений, ровно и беспрекословно высиживают до губернаторов и пересиживают всех звезд и умников. Но! Фома Фомич не стал и фельдфебелем. Например, очень деликатно и пре- дупредительно убирает голову, когда смотрит кино в столовой команды, чтобы не заслонять экран какому-нибудь молоденькому мотористу. А на тактичный подкус Андрияныча в отношении ревности к супруге Фо- мич, посасывая леденец и загадочно ухмыляясь, ответил: - Наша династия, Ваня, она, значить, еще поглубже всяких там царских. Ты на мою королеву как следует погляди. Зад-то какой! Как у сухогруза на двадцать тысяч тонн! Куда тебе до нее? Нет, Ваня, я в своей династии, значить, полностью уверен. И, действительно, людей он своим звериным чутьем чует и знает про них многое. Он знает, что Дмитрий Александрович в западне и потому его можно держать в струне даже и без всяких яких. Мне, например, Саныч не говорил, что у него тяжело больна жена. Жену надо два раза в день возить на какие-то дефицитные уколы, и она, как женщине и положено, посчитала согласие мужа на арктический рейс бегством от тяжелого и трудного в житейской жизни, закатила недельный припадок со слезами и попытками отравления и всем прочим. А Саныч знал, что если он откажется от арктического рейса, то в кадрах его песенка будет спета навсегда и не видать ему капитанства, а его супруге - хорошей квартиры в новом доме и полного материального достатка и всего прочего, что следует за капитанством. Так вот обо всем этом Фомич полностью информирован. Он даже знает, что у Степана Разина "узы Гименея" слабину дали еще лет двадцать назад, когда с койки по боевой тревоге соскакивал... А с чего я начал? С того, что Фомич зачитывал лоцию Восточно-Сибирс- кого моря по принудительной трансляции и я проснулся и представил себе, как он сейчас спустится в каюту и запишет в гроссбух мероприятие. Но! Фома Фомич явился ко мне. Узнал от доктора, что я приболел после воз- душных путешествий в Тикси, и принес кусок жареного муксуна - гостинец от Галины Петровны. Был Фомич в тулупе, и, раздеваясь, обнаружил в кармане тулупа очеред- ной леденец. Я который раз передаю ему вместе с вахтой и тулупом такие презенты. И он каждый раз удивляется находке и радуется ей: - Ваша конфетка? Нет? Съем ее, значить. А то на голодный живот курить вредно. Вот я ее перед вахтой и первой сигареткой и употреблю, конфетку эту. Значить, чем бог послал закушу, а тогда уж закурю, чтобы не так, значить, вредно курить было... Явившись ко мне с муксуном, Фомич, порассуждав в отношении конфетки, вдруг довольно крепко выругался. - Чего это вы вспомнили? - спросил я. - Про науку, - объяснил он, усаживаясь у меня в ногах на койку. - По науке нынче размножение рыб зависит от птиц. Птица рыбу проглотит, а по- том летит, и - кап! - из нее икринка и вываливается в другой водоем. Раньше, значить, мальков завозили самолетами из моря в море. Но они все обратно эмигрируют на родину. И Фома Фомич опять выругался. Конечно, что греха таить, на флоте еще сильно ругаются. И капитаны ругаются, и восемнадцатилетние щенки. И, простите, я тоже к этому при- вык. Но вот в последнее время начал ощущать смущение. Я еще не борюсь со своим пороком, но уже понял необходимость борьбы. Хотя такой умный человек, как вице-губернатор Салтыков, заметил, что первым словом опытного русского администратора во всех случаях должно быть слово матерное. - Так вот я об чем, Викторыч, с тобой потолковать хотел, - сказал Фо- ма Фомич, нервно посасывая леденец. - Дураком себя не считаю, и образо- вание кое-какое есть. Но вот чего не пойму, это как они с л[cedilla]та, с воздуха оправляются? - Это вы про кого? - А про живоглотов этих, чаек. Летит со Шпицбергена, ведьма, на Новую Землю... Ведь честно если, оправиться по-малому и нам-то, мужикам, на ходу трудно, а как чайки-то на ходу гадють? Давно я об этом думаю. Ведь обязательно, ведьма, на видное место, на эмблему норовит. До того химия въедливая! Помню, матросом плавал, сколько раз от боцмана по уху схва- тишь! Если ввечеру нагадят, к утру краску до металла проест. А он, боц- ман-дракон, тут как тут - по уху без всяких партсобраний, не то что нын- че... А ты как, Викторыч, к этому вопросу подходишь? - Знаете, Фома Фомич, - сказал я, - мне с л[cedilla]та трудно уг- наться за вашей мыслью, меня, честно говоря, больше ледовый прогноз ин- тересует. И еще. Что, Тимофеич вовсе рехнулся? Почему он за карты не расписывается? Мне это дело надоело. - Я сам, гм, понимаю, что старпом того... Сам я люблю подстрахо- ваться. И молодых осмотрительности и осторожности учу, но старпом в дан- ном вопросе... Утрясем, Викторыч, утрясем... - Мне кошмары сниться стали, - сказал я. - Покойники к чему снятся? - К деньгам, - авторитетно сказал Фомич. - Мне давеча тоже вроде как покойник снился. В Певеке аванс, наверное, получим - переведут из паро- ходства. Я им две радиограммы послал... А снилось, будто я в сельской местности. Человек идет, и вдруг копье летит и прямо - бац! - ему в спи- ну! Он, значить, поворачивается, вижу, копье-то его насквозь прошибло и конец из груди торчком торчит. И вижу, что это, значить, Арнольд Тимофе- ич. Он это нагибается, хвать камень и в меня! Потом по груди шарит вок- руг копья, но крови нет! - очень многозначительно подчеркнул Фомич. - Просыпаюсь, значить, и отмечаю, что крови не видел. Кровь-то к вовсе плохому снится. Ну, думаю, все равно или у нас дырка будет, или Тимофеич скоро помрет - одно из двух. О скорой смерти своего верного старпома Фома Фомич сказал безо всяких эмоций. А концовка рассказа про сон оказалась неожиданной и произнесена была возбужденным и ненатуральным тоном: - А ведь чем еще меня чайки эти так раздражають?! Никаких икринок они не переносят, просто рыбу жрут! Вот только тут я почувствовал, что у Фомича есть ко мне дело, и ка- кое-то сложное, неприятное для него, и что он плетет чушь про птиц и во- доемы от нервов и по привычке темнить и тянуть кота за хвост. - Перестаньте вы, Фома Фомич, про чаек, - сказал я. - В этих белос- нежных птичек души потонувших моряков воплотились, а вы для них рыбы жа- леете! Он встал, прошелся по каюте, нацепил очки, посмотрел бумажки на моем столе, потом поднял очки на лоб и сказал: - Вот вы их защищаете, а в Мурманске теперь только скользкого кальма- ра купишь... - И продолжал грустно: - И это в самом центре рыбной про- мышленности! А что про Бологое говорить? Там кильку-то последний раз на елке в золоченом, значить, виде наблюдали! А для меня это не просто за- кусь. Мне для жизни ее надо. Во всей династии нашей, как помню, рыбу уважали. Вот деда, например, помню, Степана Николаевича, так он любую селедку с хвоста начинал и жабрами заканчивал. В костях-то самая польза для мозга. А ты, Викторыч, такую чушь насчет их душ порешь... Мне немного надоела эта сократовская беседа, и я поклялся, что все хвосты и все позвонки от селедки, которые мне до конца рейса положены, буду с теплой симпатией отдавать Фоме Фомичу. Он отлично понял, что я понял, что он здесь с какой-то серьезной целью и что мне надоело ждать сути дела. И он вытащил бланк радиограммы и подал мне: - Знаете? "Родственники уезжают остаюсь на улице жду целую твоя Эльвира". - Эту нет, - сказал я. - Розыгрыш, Викторыч. Не вру. Я эту Эльвиру и пальцем не трогал. Да и в кадры запрос послал. В рейсе она. Об этом и сказать хочу. Чтобы вы, значить, чего-нибудь не подумали... - Фома Фомич! За кого вы меня принимаете? За суку, что ли? - спросил
в начало наверх
я, искренне обидевшись. - Вы супруги опасайтесь, а не меня. - Вы сегодня на вахту не вставайте, - сказал Фомич, немного успокоив- шись. - Ледок слабее пошел. Пускай Тимофеич покувыркается. Раньше-то, когда без дублеров, старпомы сами кувыркались. Вот он, значить, и поку- выркается. - Спасибо, Фома Фомич, но я уже нормально себя чувствую, а старпому не доверяю. Нельзя ему судно поручать. Опасно. - Да, - вразумительно согласился Фомич и ушел. А я принялся за "Пошехонские рассказы". Правда, рассказов среди них пока как-то так не обнаруживается. Другой это жанр. И вышел Щедрин, мне кажется, целиком и полностью из "Истории села Горюхина", из летописи сей, приобретенной автором за четверть овса и отличающейся глубокомысли- ем и велеречием необыкновенным. Если бы кто заказал мне попробовать написать о Щедрине, то я начал бы с покупки его книг в Мурманске. Потом съездил бы (обязательно трамваем и с двумя пересадками) к нему на кладбище. И подробно, минута за минутой, описал это трамвайное путешествие, стилизуя щедринские интонации и бес- пощадно воруя его собственные высказывания, но, как и всегда в таких случаях делаю, не заключал бы ворованные цитаты в кавычки. И назвал бы "Андроны едут..." Шопенгауэр видел источник юмора в конфликте возвышенного умонастрое- ния с чужеродным ему низменным миром. Кьеркегор связывал юмор с преодо- лением трагического и переходом личности от "этической" к "религиозной" стадии: юмор примиряет с болью, от которой на этической стадии пыталось абстрагироваться отчаяние. В эстетике Гегеля юмор связывается с заключительной стадией художест- венного развития (разложением последней, "романтической" формы ис- кусства). Салтыков-Щедрин - юморист высшего из высших классов, но ни под какое из этих умных и интересных высказываний не подверстывается, ибо до мозга костей русский, а высказывания эти - западные. Когда Фомич мил? Когда простыми словами тихо говорит о тех муках и жертвах, которые он пережил и перенес в блокаду и вообще на фронте и после фронта. О лилово-чернильных деснах от цинги в Ленинграде, выпавших зубах, замерзшем прямо на горшке-ведре его товарище по школе, о своем младшем брате, который воевал ровно один день на Курской дуге, был страшно ранен разрывной пулей сквозь брезентовый ремень в живот, перенес три ужасные операции, потом туберкулез позвоночника, потом восемь меся- цев гипса, потом три года в ремнях, и при этом "настрогал" трех ребяти- шек, и "вот женка-то намучилась". Все это Фомич говорит как полномочный представитель народа, который своим животом заслонил страну от врага и гибели, но никак не кичится. Он показывает на скрученном полотенце толщину и внешний вид шрамов брата, показывает, какие у него самого были ручки и ножки - как у дохлого цып- ленка, и т. д. И вдруг он проговаривается о каких-то странных деталях. Например: израненного братца каждые шесть месяцев таскали на перекомис- сию, но, вообще-то говоря, чего ему было со своим дырявым пузом ее бо- яться? Ан выясняется, что родители отдали доктору из комиссии "полбара- на", чтобы он не забрил братца обратно в армию. Так вот, откуда полбара- на в сорок третьем или сорок четвертом годах? Или проскальзывает, что братца отпаивали после госпиталя молоком, так как у родителей была коро- ва. И конец войны Фомич встретил на побывке дома с коровой. Вот оно как. УЛЫБКА КОЛЫМЫ Человека более всего поддерживает надежда, предположение, мечта. Ф. Ф. Матюшкин. Замечания к проекту нового морского устава Время на девять часов впереди Москвы - певекское уже. Легли на ко- лымский отрезок пути. Все продолжаем ехать на усах у "Владивостока". Лед десять-девять баллов, часто сторошенные участки, с гребнем будет до пяти метров. На огромной махине ледокола вертолетик, привязанный к кормовой взлет- но-посадочной площадке, кажется таким слабым, нежным и женственным, что хочется подарить ему букетик багульничка. Из-под винтов ледокола то и дело вспениваются рыже-мутные струи - Восточно-Сибирское море, в которое мы наконец прорвались, самое мелкое из арктических морей, и могучие винты "Владивостока" вздымают с грунта ил и песок. Очень забавно, как чем-нибудь провинившиеся ледоколы начинают гово- рить по радиотелефону голосом с поджатым хвостом. Вот только что ледокол разговаривал с вами волестальным тоном, сурово вас подстегивал и подкусывал. И вы ему послушно и почтительно внимали. Появляется в небесах самолет полярной авиации. И вы из подхалимажа к суровому ледоколу предупреждаете его деликатненько: "Самолетик, мол, заметили? С правого от вас бортика! Летает там..." "Сами не слепые!" - лаконично и презрительно обрывает ваш подхалимаж суровый бас ледокола. Но тут с серых небес, с аленького самолетика раздается, в хрипах и шорохах, другой суровый голос - капитана-наставника: "Ледокол, какой курс держите?" "Сто девяносто семь!" - докладывает ледокол уже почему-то тенором. "А кой черт вас несет не по рекомендованному курсу?!" - гремит с не- бес саваофовский глас. "Тут... так... у нас... немного отклонились... следуем к теплоходу "Капитан Кондратьев"..." - все более тончает голос могучего ледокола, превращаясь уже прямо-таки в дискант новорожденного. "А на кой ляд вы к нему следуете?" - гремит с небес и падает всем нам на головы вместе с воем самолета, который проходит в двадцати метрах над мачтами. "Тут, э-э, свежие овощи должны принять с "Капитана Кондратьева", по договоренности!" - лебезит и виляет хвостом ледокол, которому на "Конд- ратьеве" приволокли из дома - Владивостока - пару ящиков огурцов или по- мидоров. Саваофовский небесный глас понимающе хмыкает и отпускает ледо- колу грехи... И тогда сразу голос ледокола делается стальным, суровым и недоступным в своем величии: "Державино"! Почему ход сбавили?!" И опять он, лицедей, начинает закручивать наши хилые гайки... Злят физкультурники - бегуны вокруг вертолета на корме ледокола. Злят, конечно, тогда, когда тебе до предела тяжело и неуютно крутиться во льду, весь ты напряжен и обезвожен от напряжения, а тут перед тобой два или целых три здоровенных физкультурника занимаются укреплением здо- ровья. После вахты слушал передачу для дальневосточных рыбаков. Им сообщали, что в Рязани "всем на удивление выскочили опята, обычно появляющиеся в местных лесах в конце лета"... На дневной вахте опять поломка в машине - лопнула прокладка в трубоп- роводе охлаждения второго цилиндра. Механики не сообщают истинного времени, потребного им на ремонт. В результате лишняя нервотрепка с ледоколом. Механики просили сперва тридцать минут, потом еще тридцать, потом час и т. д. И все это я вынужден был передавать на "Владивосток". А мы под- рабатывали "малым", ибо винт крутится от встречного потока, черт бы его побрал! Арнольд Тимофеевич: - Вот в тридцать девятом году мы на паровой машине плавали. Разве могла она при буксировке взять да и сама собой загореться? А тишь какая на пароходе, плавность... На траверзе дельты Индигирки отдали буксир и долго стояли в ожидании, когда "Владивосток" закончит операции с "Капитаном Кондратьевым". Тем временем вертолет завел мотор и куда-то таинственно улетел. Но Фомич-то сразу усек - куда! На Средней протоке Индигирки есть ра- диомаяк, а в дельте, среди озер, ручейков и рукавов, что водится? Рыбка! Она, желанная! И повез ледокольный вертолет в арктическую тундру служи- телям маяка ящик с пивом, а привезет, ясное дело, значить, несколько ку- лей рыбки. Два часа летал. И Фомич все точно прикинул - сорок пять миль до маяка. Прибарахлились ледобои. И теперь пьют и рыбкой закусывают. И бесплатность этой рыбки мучает Фомича и томит. Вся вообще рыба в мировом океане волнует его. Ведь вот за бортом - бери голыми руками - бесплатная рыба! Все бесплат- ное всю жизнь томит Фомича. И особенно мучает его рыба. Еще он думает, что если бы изобрести средство от бритья, то есть распространения расти- тельности на мужском лице, то мужскому организму на этом можно было бы экономить полезные вещества, а так он каждый день псу под хвост сбривает и углеводы, и жиры, и роговое вещество... Самый тяжелый за весь рейд лед - на подходах к Колыме: спускались к югу вдоль восточной оконечности острова Четырехстолбовой. Уже ночь, уже солнце заходит, и мрак довольно густой. Слепят прожектора, установленные на кормах на случай тумана. Их часто забывают выключить и в ясную погоду. Холодно, а двери рубки открыты настежь. На одном борту Саныч, на дру- гом я. Каждую минуту орем рулевому: - Вправо больше не ходить! - это я. Саныч: - Право! Право! Викторыч, слева кирпич торчит! Я: - Чуть право, Андрей! Чуть-чуть! Саныч, у меня тут такой кирпич, что... Саныч рулевому: - Полборта лево! Я одновременно:. - Полборта право! И так шесть часов подряд. С несчастного Андрея Рублева - пот в три ручья. Он в ковбойке, хотя по рубке из открытых дверей сквозит зверски. Я как-то спросил Андрея, о чем он думает в такие вахты. - А я торговок вспоминаю. Которые на морозе семечки продают. На рын- ке. Очень удивительные бабы. Весь день без движения стоят и семечки про- дают. А румяные! А веселые!.. И сами свои семечки и трескают! Значит, Андрей, несмотря на огромное напряжение и великолепную работу на руле (иногда без приказа своим чутьем спасает судно от опасного уда- ра), еще размышляет о бабах с семечками на архангельском базаре! Подобный же вопрос задал кому-то из механиков или мотористов. Ведь мы с Санычем не только рулевого загоняем в пот, но и машину. Бывает, однов- ременно хватаемся за телеграф: он на своем крыле дает "стоп" или "на- зад", а я "полный вперед". Дело идет на секунды, и случаются моменты, когда перекричать друг другу смысл своего решения нет времени. Впереди вынырнула в канале льдина. Я решаю прибавить ход, чтобы уве- личить поворотную силу руля и отвернуть, а Саныч дает "стоп", чтобы от- работать "задним ", ибо считает, что отвернуть не успеем. И при этом на- до еще предупредить позади идущее судно об изменении своего хода, ибо и оно не велосипед... Какие уж здесь нежности и ласковости с дизелем, когда дело идет о "быть или не быть"? И в машине, как и на мостике, ад кромешный. Так вот, кто-то из механиков ответил на мой вопрос, что в напряженные вахты мечтает, как бросит плавать и устроится шофером на междугородные поездки. И всегда вокруг автомобиля будет земля, деревья, трава, поля, леса... Оказывается, тоже успевают мечтать! Ну, а о чем думает капитан? По своему опыту судя, ни о чем. Даже о холоде и ледовых сталактитах под носом не думаешь. И вообще, тебя как бы нет на свете в обычном смысле. Ты весь в окружающей обстановке, и за со- бой самим тоже наблюдаешь со стороны, как за включенным в эту обстановку обстоятельством. Кроме сигналов, которые дает глаз в мозг: "Право-лево-стоп-назад-впе- ред", откуда-то поступают еще такие: "Устал! - Пятый час на посту! - Не забывай, что устал! - Осторожность! - Проси ледокол сбавить ход! Черт с ней, с этой "Перовской", пусть налезает на хвост!" И все эти самокоманды проходят "на автомате", без членораздельности, которую сейчас вынужден наносить на бумагу в виде отдельных слов и пред- ложений. И вот выходим в полынью. Сразу чувствуешь и холод, и себя уже не изв- не, а из собственного нутра. И прислушиваешься к разному интересному, и вспоминаешь что-нибудь... Почему-то положили в дрейф, хотя лед на востоке вроде бы разреженный. Арнольд Тимофеевич (в адрес ледоколов и вообще мирового прогресса): - Вот на железных дорогах в тридцать девятом за простой вагонов сразу и без всяких судов - за решетку, а эти пошлые атомы что делают? Рублев (копируя интонации старпома и очень серьезно): - Арнольд Тимофеевич, а это факт, что финны в тридцать девятом по та- кому же пошлому льду, как мы сейчас прошли, на лыжах подбирались к Ар-
в начало наверх
хангельску и вырезали ятаганами наши караулы? Старпом, который, как я говорил, вовсе не чувствует не только юмора, но часто и злобной иронии в свой адрес, не сечет: - Смешно слышать от старшего рулевого! Финляндско-советский вооружен- ный конфликт не захватил Архангельск. Я вам приводил подобные факты, но вовсе не такие, на материале Кронштадта. И нечего вам здесь околачи- ваться. Следуйте перебирать картофель! Картошка, гниющая в хранилище, - вторая после взятия радиопеленгов кровная забота старпома. Сегодня прибавилась третья: график стояночных вахт в Певеке. Он корпит над списком очередности вахтенных у трапа с тщательностью и въедливостью Пиковой дамы, раскладывающей пасьянс в ожи- дании прибытия Германна, ибо панически боится Певека и длительной стоян- ки вплотную к берегу, то есть контакта наших молодцов с местным населе- нием и винно-водочными изделиями. Фома Фомич мучительную работу старпома по раскладыванию пасьянса сто- яночных вахт официально одобряет, но, в силу большого опыта, отлично по- нимает, что все эти графики при столкновении с чукотской жизнью полетят к якутской прабабушке и превратятся в кроссворд, который не распутают даже французские энциклопедисты класса Дидро. Картофельным же вопросом старпом Фому Фомича все-таки умудрился до- вести до реакции на быстрых нейтронах. Ведь два часа ходовую вахту Ар- нольд Тимофеевич стоит со мной и два с Фомичом. И вот, когда в тяжелен- ном льду Фомич швейным челноком пронзает рулевую будку взад-вперед, с крыла на крыло, а ему под руку, и под ноги, и под все другие места стар- пом пихает вопрос переборки картофеля, приговаривая еще: "Разве это лед?.. Не лед это, а перина... Вот в тридцать девятом мы шли, так это был лед!.." - то старый его друг-покровитель, регулярно пропихивающий фотографию Степана Разина на Доску почета, выдает такую реакцию, что да- же белые медведи вздрагивают за дальними ропаками. В 23.00 сняли с дрейфа. И сразу "Ермак" казацки зарычал на "Гастелло": - "Гастелло"! Почему копаетесь?! Мало было времени на перекур? - Правильно он его прихватывает, - одобрил Арнольд Тимофеевич. - Вот раньше на паруснике без железной дисциплины и с якоря невозможно было сняться... В корне всякое непослушание пресекали... Под килем протянут разок, а второй и сам не захочешь... Власть у командира была - так это власть, не то что теперь... Захочет командир, если он в одиночном плава- нии да от базы далеко, и вздернет любого голубчика на рее... Только наш старпом растекся мыслью по древу, разбежался серым волком и разлетелся сизым орлом под облаками, как "Ермак": - "Державино"! Почему правее кильватера укатились?! Я (Арнольду Тимофеевичу): - Чего это вас, действительно, вправо тянет? Рублев: - Придется кого-нибудь из самых толстых на левую рею повесить... Я (в радиотелефон): - "Ермак"! "Державино"! Вас понял! Извините! Ложусь в кильватер! "Ермак": - "Перовская"! Вы еще ближе не можете подойти? Нам давно в корму ник- то не впиливал - соскучились! ...Движение льда возле ледокола сложное, и не очень понятно, чем та- кое объясняется. Форштевень ледокола раскалывает лед, скулы его отталки- вают. Максимального удаления отпихнутые льдины достигают на миделе, то есть на середине корпуса ледокола; затем они быстро стягиваются к его корме. Таким образом, льдины возле ледокола совершают вращательное дви- жение. Следить за ледовым вращением тянет, хотя утомительно для глаз и действует еще как-то гипнотически. И нужно усилием воли отводить взгляд в стороны, чтобы не проворонить очередной зигзаг канала. Под конец моей вахты треснулись несколько раз сильнее среднего. До чего неприятное ощущение, когда твое судно содрогается от удара, полу- ченного ниже пояса. Истинно говорю вам - лучше самому получить удар в живот. Вот тут-то без всяких натяжек и литературщины ощущаешь свое судно живым, способным чувствовать боль существом. При замере льял - междудонного пространства - у нас воды пока нет. Когда стало рассветать, на небесах все тона и оттенки серебра, от черного, старинного до новенького. Берега Колымы. Их увидеть надо. Жуткое величие жестокости. Природа, из которой выморожено добро. Скулы спящего тяжелым сном са- таны. Дьявольские морщины присыпаны снегом. Неподвижность уже внегалак- тической вечности. Это мыс Баранов. Зады России. Их за всю историю видели считанные иностранцы - нес- колько полярных мореплавателей и ученых. Для большинства это оказывалось последним видением, ибо они гибли от тягот пути. И еще не скоро увидит русские тылы массовый немецкий, французский, китайский или итальянский зритель. А пока не увидит, толком в России ничего не поймет. Вот писали художники Север, жуть заледенелых горных вершин, ледников - Кент, Пинегин, Борисов... Хорошо писали, прекрасно или похуже, но нет в их полотнах застывшей сатанинской мощи, иррациональной связи этих кра- ев материка с вечностью и вселенной. И тут приходит на ум художник, ко- торый никогда в Арктику не ездил и на горы не забирался, - Врубель. Ну, а кто здесь себя чувствует как рыба в воде, так это "Ермак". Ус- пел использовать лежание в дрейфе и для прозаических дел: выклянчил у "Владивостока" двести килограммов свежей капусты. В обмен на капусту "Ермаку" пришлось взять до Певека пассажира - беременную дневальную с "Владивостока". Из Певека грядущая мама полетит домой самолетом. Скоро разгрузка. Я, согласно положению, и в этой отвратительной опе- рации должен принимать посильное участие. Взял последние инструкции, информбюллетени и т. д. и т. п. по пере- возкам на арктические порты. И кучу циркуляров. Да, жуткий порт ожидает нас! "Из практики перевозки арктических грузов в 1973-1974 гг. видно, что судовая администрация ряда судов при приеме и сдаче груза не руко- водствовалась приказами ММФ 11 272 и 236, в результате чего в портах выгрузки обнаружены большие недостачи грузов, ответственность за которые возложена на перевозчика. Например: 1. Т/х "Мга" - рейс из Ленинграда на Певек с 28/VIII по 10/Х-73 г. В порту Ленинград по отгрузочным документам на судно погружены 2 бетономе- шалки. Одна на палубу, другая в трюм. При выгрузке в порту Певек уста- новлена недостача 2-х бетономешалок. За недостачу груза пароходству за- явлена претензия в сумме руб. 2213-40. При рассмотрении дела в Арбитраже пароходство не могло защитить свои интересы за недостачу одной бетономешалки, так как последняя по докумен- там была погружена на палубу. Счет палубного груза ни при погрузке, ни при выгрузке судовыми тальманами не производился. За недостачу второй бетономешалки ответственность возложена на Ле- нинградский порт, т. к., согласно документам, бетономешалка была погру- жена по счету тальманов порта и до порта Певек следовала в опломбирован- ных трюмах..." Во как! Были бетономешалки - и нет их, царствие, так сказать, им не- бесное и вечный покой... В довольно мрачном настроении поднялся я на мостик. А погода была ясная, солнечная, легчайший ветерок, отличная видимость и всего несколько часиков до порта назначения. Мы миновали уже остров Роутан. И кромку льдов миновали. На фоне всей этой природной безмятежности возник диспут о начале ра- бот по снятию креплений с палубного груза. Фомич на мое предложение начинать сказал, что рано: а вдруг мы на са- мых подходах к Певеку дырку получим? Не положено по правилам в открытом море палубные крепления отдавать... крен образуется от дырки и... Андрияныч (который, ясное дело, усек, что мастер ревнует): - Фома Фомич, вы супругу любите? - А она здесь при чем? - А при том, что если мы получим дырку не во льду, а здесь вот, на открытой воде, и получим такой крен, при котором груз с палубы за борт пойдет, то, говорю тебе по секрету, тактично тебе говорю, единственное, что нас спасет, так это как раз то, что груз улетит за борт; а если груз у тебя насмерть привязан к пароходу, то нам каюк. О нас-то, конечно, мо- жешь не думать, но о супруге подумай: это ей такой гутен-морген будет, такой, значить, сюрприз и нюанс, что... И Фомич задумался и посмотрел на меня. Я пожал плечами, показывая, что не имею ничего возразить старшему механику. Минут десять Фома Фомич шептал что-то и шевелил губами, а я взором телепата давил на ту часть его черепа, где находятся лобные доли челове- ческого мозга. Эти доли заведуют нашим сознанием и решительностью. На одиннадцатой минуте Фомич вызвал старпома и повелел начинать ру- бить проволоку креплений палубных контейнеров. "Но чтобы каждое зубило и ручник привязали веревочкой, - пороняют разгильдяи матросы за борт..." Вот и знать Фома Фомич не знает, как и все мы, истории России, а тут повторил приказ самого Петра Великого! Петр, вводя по образцу цивилизо- ванных государств салют наций, предусмотрительно написал в инструкции, чтобы к ядрам крепостных орудий были всегда привязаны веревки: дабы ядра из жерл пушек при салютном залпе можно было быстро и удобно вытащить. Петр и ядра сохранить хотел, и того опасался, что наши разгильдяи предки по рассеянности запузырят в приветствуемого салютом гостя боевое ядро. Остров Четырехстолбовой остался по корме, а по носу на карте скромно открылся мыс Матюшкина. Среди сложных местных названий он выглядит так же неприметно, как мыс Карлсона на северной оконечности Новой Земли. Приколымский островок Четырехстолбовой, забытый богом, описал в 1821 году мичман Матюшкин, совершив пеший переход с материка в компании с Врангелем. Всего за четыре года до этого он закончил вместе с Пушкиным лицей и уже успел обернуться вокруг света. ...Завидую тебе, питомец моря смелый, Под сенью парусов и в бурях по- седелый!.. Единственный раз в жизни Пушкин завидовал. Да, да, Пушкин завидовал! И не Данте или Гомеру завидовал, а простому моряку. Какая притягательная сила в океанской волне! Сидишь ли ты в кругу своих друзей, Чужих небес любовник беспокойный? Иль снова ты проходишь тропик знойный И вечный лед полуночных морей? Счастливый путь!.. С лицейского порога Ты на корабль перешагнул шутя, И с той поры в морях твоя дорога, О волн и бурь любимое дитя! Сколько написано о слиянии человека с конем, парусом и машиной и ощу- щении счастья от этого; о счастье полета или штормового плавания под па- русами. А суть, кажется мне, как раз в том, что нельзя разрешать себе полное слияние ни с парусом, ни с машиной, - нельзя! Дилетант думает, что через такое слияние он сам станет ветром, морем, вселенной, време- нем. Это-то и отличает профессионала от любителя. Профессионал знает, что не должно допускать себя до подобных слияний, что работа полным-пол- на самоограничений, самообладания, самоконтроля и в силу этого пол- ным-полна скуки и рационализма. Ты сохранил в блуждающей судьбе Прекрасных лет первоначальны нравы: Лицейский шум, лицейские забавы Средь бурных волн мечталися тебе; Ты простирал из-за моря нам руку, Ты нас одних в младой душе носил И повто- рял: на долгую разлуку Нас тайный рок, быть может, осудил! Перед отплытием волонтера Феди Матюшкина в первую кругосветку Пушкин напутствовал друга по части ведения путевых заметок. Он предостерегал от излишнего разбора впечатлений и советовал лишь не забывать подробности жизни, всех обстоятельств встречи с разными племенами и характерными особенностями природы. Пушкин хотел фактов. Документализма, как ныне го- ворят, а не охов и ахов Бестужева-Марлинского. В 20-30-е годы прошлого века очерки и заметки моряков-писателей пуб- ликовались щедро и пользовались огромным успехом у читающей публики, ибо базировались на романтизме - навевали золотые сны, уводили из кошмара родины в далекие и суперпрекрасные миры. Но этот "увод" совершался не беллетристами-литераторами, а обыкновенными моряками. Документальная подкладка сообщала их очеркам искренность, а грубоватость языка и неров- ность слога, например Головнина, вызывали у Бестужева даже недоуменное восхищение. Волонтер Матюшкин записки в рейсе тоже вел, их нашли, но полностью и до сих пор не опубликовали. Первый раз частично использовали в 1956 го- ду. Это опять к тому, что мы ленивы и нелюбопытны. А, возможно, это свя- зано с тем, что будущий адмирал Матюшкин не одобрял офицеров-декабрис- тов. Это, правда, не помешало адмиралу отправить в Сибирь Пущину пиани- но. Адмирал похоронен на Смоленском кладбище. Потому я знаю о нем с детства. Близко покоится бабушка моя, Мария Павловна. И мама, когда мы навещали бабу Маню и проходили мимо могилы Матюшкина, рассказывала, как он не разрешал бить матросов и считал, что молиться, ходить, спать, си- деть, петь, плясать по дудке - убивает человека сначала духовно, а потом
в начало наверх
и физически. И что по его настоянию соорудили в Москве первый памятник Пушкину... При всем при том старик был крутоват. Незадолго до того как упоко- иться на Смоленском кладбище, он написал замечания к новому морскому ус- таву. В устав проектировалась статья, разрешающая "во избежание напрас- ного кровопролития" сдачу корабля противнику при пиковом положении. Ма- тюшкин на полях проекта заметил: "Ежели не остается ни зерна пороха и ни одного снаряда, то остается еще свалка или абордаж..." И позорную статью не занесли в устав. Баба Маня тоже была женщина строгая и крутого, этакого адмиральского нрава. Ее в семействе не только слушались беспрекословно, но и побаива- лись трепетно. Незадолго до того как упокоиться на Смоленском кладбище, она расска- зала нам с братом притчу. ...Однажды люди шли тяжким путем по горам. Не было видно солнца днем и звезд ночью, тучи льнули к вершинам. Нашелся среди путников один, ко- торый назвался Проводником и вел их. Путники истощились и часто падали, они давно уже съели последний хлеб. И Проводник, чтобы ободрить, сказал: "Вон, видите гору? За ней ко- нец пути". И упавшие ободрились и поднялись. У той горы Проводник сказал им: "Я ошибся. Конец пути за следующей горой". И они пошли к следующей горе. И Проводник сказал на вершине ее: "Я солгал вам, чтобы упавшие ободрились. Конец пути только за следующей горой". И путники долго прощали ему ложь, потому что она помогала им идти. Но наконец тяжесть разочарования стала невыносимой. И даже самые сильные пришли в отчаяние и легли на землю. Тогда Проводник сказал: "Вы не вери- те, что конец пути близок, потому что я много раз обманул вас. Но теперь я не лгу и, чтобы вы поверили мне, готов лишить себя жизни". И он пошел к краю пропасти, чтобы броситься в нее. Но никто и теперь не нашел в себе сил подняться. "Люди, - тогда сказал Проводник. - Простите меня. Я опять солгал вам. Конец пути еще очень далек. За самой дальней вершиной еще нет и половины пути". И тогда поднялся с земли один из спутников и сказал: "Веди. Я пойду". И еще один встал и сказал: "Я пойду тоже". И все сильные духом встали, решив лучше умереть в пути. А слабые духом остались и тем облегчили путь сильным духом, потому что не надрывали их душ словами сомнений и отча- янья. А Проводник, бредя впереди, все не мог понять, отчего ложь о близком уже конце пути, ложь, которую воистину он готов был подтвердить своей смертью, не заставила людей ободриться. А правда о бесконечно еще дале- ком конце пути подняла людей с обочины дороги. И они идут за ним, и он не слышит слез и стенаний, как слышал раньше. И даже песню запели, найдя для нее силы и твердость духа. И Проводник пел с ними: "Дорогу осилит идущий, хотя нет конца у дорог..." ...Осень, дождь, опавшие листья, грусть о самом себе, которая возни- кает возле могил. Слухи, что Смоленское кладбище скоро сровняют с зем- лей. И величие горы Паркалай. Две вершины мыса Большой Баранов. И две речки впадают с обеих сторон мыса в Ледовитый океан - Крестовая и Антош- кина. Кекуры - каменные столбы - застыли в миллионнолетнем молчании на вер- шинах и склонах. Кекуры стоят семьями. И бессмертны, как хорошая семья. И стоят насмерть под натиском ветров, времен, снегов, льдов, туманов. И веет от кекуров древними поверьями, и клочья мамонтовой шерсти должны висеть на кекурах, ибо когда-то мамонты терлись о них, как наши свиньи о забор. Сибирь под нами. Сибирь, Сибирь, Сибирь - даль за далью. В ПОРТУ НАЗНАЧЕНИЯ 17.08. 19.00. Мучительно стали на правый якорь на внутреннем рейде Певека. Итак, преодолев коварство льдов, туманов, черные замыслы злодеев ле- доколов, зависть и недоброжелательность всего белого света, теплоход "Державино" прибыл в пункт выгрузки, в этот ужасный порт, где исчезают даже бетономешалки и бульдозеры, растворяясь в воздухе. Вся династия Кио должна систематически навещать центр золотодобываю- щей промышленности Чукотки и учиться, учиться, учиться. Если хотите представить себе здешние берега, то закройте глаза и сде- лайте над собой небольшое усилие: представьте тюленя длиной в десять ки- лометров и высотой в полкилометра. Теперь круто заморозьте тюленя, при- пудрите холку снежком и положите тушу возле синего-синего моря. Таков здешний пейзаж в летнюю, тихую и ясную погоду. А почему мы так мучительно становились на якорь, хотя был как раз полный штиль и полная свобода маневра? Потому что битком набитый черной магией порт Певек требовал от тепло- хода "Державино" подойти поближе к портовым сооружениям. Разгар навига- ции, судов скапливается в ожидании разгрузки много. Морячков с рейда и обратно возит портовый катер. И чем ближе и кучнее стоят суда, тем проще их обслужить. А Фоме Фомичу Фомичеву, как и всегда, хотелось бы отдать якорь на пределе видимости самого высокого певекского сооружения или даже на пре- деле видимости самой высокой береговой сопки. И потому последние две ми- ли теплоход двигался на "стопе", используя вместо дизелей силу инерции и энергию портового диспетчера, которая передавалась на судно без всяких проводов в виде лая, мата и воплей. Каждые пятнадцать секунд Фома Фомич прерывал диспетчера и спрашивал, не пора ли ему уже шлепнуть якорь. Порт Певек орал, чтобы мы шли ближе к нему, Певеку, что он нас, черт возьми, еще и вовсе не видит, хотя сидит на двадцатиметровой диспетчерс- кой каланче. А Фомич держал телеграф на "стопе", чесал за ухом и спрашивал порт: - Идем-то мы, дорогой товарищ, правильно, значить? - Да не идете вы! Не идете! - надрывался диспетчер, наблюдая нас по радару. - Ползете вы, как вошь по мокрому животу! - Ну, а теперь мы, значить, можем якорь отдавать? - запрашивал Фомич. - Нет! - орал диспетчер. - Ближе подходите! Ближе! У вас машина за- кисла? Тогда буксир вызову! Тем временем нас обогнал "Волхов", проскочил вперед и стал в самом удобном местечке на рейде. И когда наконец пришло время шлепать якорь, то по корме оказалась здоровенная "Советская Якутия". И Фомич никак не мог решиться дать приличный "задний ход", а без такого хода якорь не за- берет. И дал Фомич "малый назад", в результате чего, естественно, поло- жил цепь в кучу. По прибытии в порт назначения я, как все настоящие, двухсотпроцентные моряки, немедленно завалился в койку, чтобы послушать шум подводной лод- ки или посидеть на спине - и то и другое, как известно, обозначает для начальства "отдых", а для неначальства "дрых". Мой отдых был прерван стармехом через полчаса. Иван Андриянович ки- пел. Он напоминал пароперегреватель. Оказалось, зашел к старпому за витаминами, попросить "СР" - таблетки черноплодной рябины. Раньше случайно видел, что у Арнольда Тимофеевича в столе много баночек с рябиной, - вот и зашел, чтобы тактично одолжить витаминов. Старпом сказал, что уже все таблетки съел. Тогда Ушастик за- метил мимоходом, что Тимофеич поступил опрометчиво, ибо тут такой нюанс: черноплодную рябину нельзя принимать при тромбофлебитах. А у Спиро тромб где-то там есть. И вот старпом непроизвольно дернулся к ящику стола, где рябина, чтобы посмотреть инструкцию на этикетке, но поймал себя на этом предательском движении и застопорился по дороге. А Иван Андриянович ус- лужливо продолжил прерванное движение и выдернул ящик. И там обнаружи- лось двенадцать баночек рябиновых витаминов. Я кое-как понизил температуру в Андрияныче и сел писать слезливое письмо в кадры с просьбой о назначении меня на курсы повышения квалифи- кации судоводителей - это два месяца в Ленинграде при сохранении послед- него оклада, - очень милые и симпатичные курсы, ибо ты два месяца только и делаешь, что соединяешь полезное с приятным. Возле ворот порта Певек висит стационарный, на добротной фанере напи- санный масляными красками стенд-реклама. Среди пышных пальм призыв: "Приобретайте путевки в ТАЛАЯ - лечение нервной системы и органов движе- ния! " Не знаю, как обстоят дела с нервами у аборигенов, но нам не мешало бы навестить это таинственное ТАЛАЯ. "Радость возвращения, эмоциональный подъем от выполнения рейсового задания нередко снижаются от портовой нечеткости в работе и необоснован- ного затягивания работ. В этот период у моряков отмечается чрезмерное перенапряжение, которое может привести к срывам". Так пишут ученые-психологи. И честно, правильно пишут. В любом нашем порту труднее и нервнее работа, нежели в любых льдах и штормах. Неприятно, что и моряки-капитаны в порту немедленно утрачивают тради- ционные морские качества. В море каждый из них рванется на помощь совер- шенно незнакомому коллеге, рискуя и головой, и карьерой. В порту законы чести и совести утрачиваются. Кто более разворотлив и талантливее плюхо- действует, тот и выиграл. Существует приказ министра, по которому в Арктике в порту назначения первыми обрабатываются (разгружаются) суда, первыми подошедшие к ледовой кромке. Но существует и положение, что первыми становятся к причалу в порту Певек те суда, которые первыми вошли в сам порт. Наш караван подошел к Певеку кильватерной колонной, то есть одновре- менно. Но пока Фомич тянул Тома Кокса ("тянуть резину" на английском морском жаргоне) с выходом на место якорной стоянки, нас, как я говорил, обогнал "Волхов". Подпольная кличка у капитана "Волхова" - Сиволапый. Он умен, лысоват, не стар, органически не способен глядеть людям прямо в глаза и велико- лепный прохиндей в портовых делах. Кроме того, как потом выяснилось, он дружок одного крупного начальника в Певекском порту. Первыми к ледовой кромке в Арктике прибыли мы - "Державино". И ждали потом остальных на Диксоне. Первыми в кильватерной колонне за "Ермаком" к Певеку опять подошли мы. "Волхов" обогнал нас в миле от порта и шлеп- нул якорь всего минут на десять раньше. Сиволапый, используя этот нюанс, отправился к дружку на берег и легко утвердился первым в очереди на постановку к причалу под разгрузку. Очередность в Арктике важная штука - каждые сутки количество темного времени (ночи) возрастает на добрые полчаса, ибо уже осень. И с каждым часом лед на пути обратно на запад тоже будет плотнеть. И еще: суда из Певека обычно следуют в Игарку под лес. Там очередь всегда будь спок ка- кая! И там уже не существует льгот судну, первым подошедшему к ледовой кромке. Там обыкновенная, "живая" очередь. И потому надо стараться по- пасть в Игарку возможно скорее. И в силу всех этих обстоятельств я взрываюсь и решаю вступить в драку с Сиволапым прохиндеем. Мне, честно говоря, домой пора, в Питер. И тя- нуть Тома Кокса за хвост, когда все права на стороне "Державино", я не собираюсь. Фома Фомич из игры выходит - не хочет портить отношения с Сиволапым. Мне терять нечего. И на обшее совещание капитанов прибывших в Певек су- дов к портовому начальству еду я. Отоспался с ужина до утра без просыпу, бодр и полон сил для реши- тельной драки за справедливость во всем этом мире. В 13.00 портовый катер обходит суда прибывшего каравана и собирает капитанов на совещание. Еще на катере говорю Сиволапому, что лучше бы ему самому отказаться от притязаний на незаконную постановку к причалу первым. Он только хмыкает. 1) Он, побывав на берегу, встряхнул старые связи, подмазал бутылкой бренди портового диспетчера или презентовал кое-кому из нужных людей отрезик кримплена из вольного города Гамбурга. Кримплен отличная смазка - не мнется, держит форму, легко стирается, в Гамбурге стоит чепуху, в местных условиях ценится выше набивной мягкой шерсти, крепдешина и плотного шелка. 2) Капитан "Волхова" отлично сечет, увидев меня, что если на совещание едет не основной капитан, а дублер, то это значит, что Фомичев в драку с ним лезть не хочет. Дублер же есть дублер - то есть лицо второсортное, с зыбким официальным статутом. - Вы не хмыкайте, - говорю я. - Мы первыми подошли к ледовой кромке и первыми обогнули мыс Желания. Я хоть и дублер, но назубок все приказы министра знаю. - А у меня груз особой срочности и ценности - пушнина, - назидательно говорит он. - Я отсюда пушнину повезу, а вы балластом пойдете. Стране нужно пушистое золото. Срочно нашей стране оно нужно. Вопросы есть? - Нет, - говорю я. - Нет вопросов. Но если наша великая страна полу- чит выручку за ваше пушистое золото на недельку позже, то она, предс- тавьте себе, килем вверх не перевернется. Или вы считаете, что Союз Со- ветских Социалистических Республик встанет где-нибудь с протянутой рукой на международном перекрестке, ежели вы после "Державино" станете к при-
в начало наверх
чалу? Он опять хмыкает: - Вы все свои соображения портовому начальству объясните, а не мне. И что там с вашим капитаном? Чего это его не видно? Какие-то нелепые слухи ходят - мол, из Фомичева уже весь песок высыпался. - Ничего. Не беспокойтесь за моего капитана. Он, даже если из него песок начнет сыпаться, каждую песчинку подберет и обратно куда надо за- пихнет. - Зря он так будет делать. Сами запомните и ему передайте, - назида- тельно говорит Сиволапый, - что воды приходят и уходят, а песок остает- ся. Грузинская мудрость. Запомнили? - Запомнил. Спасибо. А не видно моего драйвера-капитана, потому что вас побаивается. А я нет. Я на тему морского джентльменства в "Моряк Балтики" такую заметочку засажу, что вы ее до самого деревянного бушлата на ночь вместо молитвы читать будете. Он опять хмыкает, но хмык получается уже менее уверенный. Воображаю, как он сейчас материт всю мировую литературу и периодичес- кую печать! Катер швартуется. Вылезаем на твердь. Идем к зданию управления пор- том. И вдруг Сиволапый спрашивает у меня: - Вы раньше с Фомичевым работали? - Нет. - Удивляет вас, как это он среди джунглей вечных страхов и опасений жизнь без инфарктов прожил? - Удивляет! - вырывается из меня помимо воли, ибо не следует перед дракой вести с противником отвлеченные разговоры - это, вполне возможно, психологический прием опытного человека, которым он хочет тебя раскисе- лить и сбить с решительного настроя. - А я вам объясню, - как-то задумчиво и беззлобно говорит Сиволапый. - Фомич истинно русский человек, истинно! Безо всяких примесей. Этим, значить, все и сказано. Я у него еще вторым помощником плавал. Знаю, что говорю. Нерусский-то от вечных опасений, страховок - ну, как он на якорь-то давеча становился! Это же в кино снимать надо! - так вот, гово- рю, что немец какой или француз на месте Фомича давным-давно, в мате- ринском чреве еще, через сутки после зачатия уже бы с инфарктом был, а Фомич нервы как раз имеет высшей пробы! Ему нервов еще на сто лет опасе- ний и страхов хватит!.. А вы, товарищ дублер, сами не по-джентльменски собираетесь поступать! - довольно неожиданно заканчивает Сиволапый. - Нечестно свою связь с органами массовой информации использовать в таких наших делах. - Хорошо, вы правы. Это у меня от злости вырвалось. Слово даю, что не буду. И никогда еще этим не пользовался. Но один вопрос вам можно? - Хоть десять. - Вы с Полуниным раньше работали? - А кто он такой? - Замначальника Восточного сектора. Здесь он сидит, в Певеке. И все РДО вы получали за его подписью. - Нет, - длительно пораздумав, говорит Сиволапый. - Не встречались. - А я работал. "Аргус" вместе спасали в Индийском. Слышали про "Ар- гус"? - Слышал, - говорит Сиволапый. И в его черепе начинается перебор ва- риантов: десять в девяносто девятой степени вариантов. - Так вот, я с вами сейчас никуда вовсе и не пойду. Я по Полунину соскучился. Навещу его. Прошлое помянем, по рюмке протянем. Здесь-то уж нарушения морского джентльменства не будет, а? С Полуниным лично я не знаком. Скорее всего, он вообще не знает про факт моего существования на этом свете и про то, что наши дороги пересе- кались на Каргадосе. Но если дело пойдет на ребро, на рубикон, напропа- лую, я Полунина найду и справедливость найду с его помощью - в этом я не сомневаюсь, ибо общее прошлое, как я уже замечал, людей сближает здоро- во. И слово "Аргус" будет для Полунина, как "Полосатый рейс" для Кучиева и как "Сим-сим, открой дверь!" для Али-бабы. - Пожалуй, моя карта бита! - говорит Сиволапый и вдруг смеется. Господи, как меняется человек, когда он смеется! И смеется без всяко- го раздражения. Умеет Сиволалый проигрывать - редкое качество. Не нашел он хода даже среди десяти в девяносто девятой степени вариантов. - Почему это вы развеселились? - спрашиваю я, все еше подозревая под- вох и замаскированное плюходейство. - А потому, что пока Фомич подходил к якорной стоянке, то здешний диспетчер - я его давно знаю, спокойный человек, даже флегма, - так вот, говорю, на тридцатой минуте вашего подхода он трахнул графин с питьевой водой об стенку, а когда вы наконец шлепнули якорь, то он, диспетчер, с радости как бы ополоумел, потому что разбежался от самых дверей диспет- черской и воткнулся головой в несгораемый сейф. - А зачем у них там несгораемый сейф? - спрашиваю я, из последних сил защищая честь своего капитана равнодушием тона. - Спирт в нем прячут. Чтобы не испарялся. - Ну и что вы всем этим хотите сказать? - Что "что"? - Цел? - Кто цел? Графин? - Нет. Сейф. - Сейф-то цел, но от сотрясения бутыль со спиртом - вдребезги! - Бедняга диспетчер, - говорю я с искренним соболезнованием. - Даст ему сменщик прикурить! - Да на нашей работе не потешился б, дак повесился б. - Зачем же вешаться? Это старомодно, - возражаю я. - Видите на приме- ре вашего дружка, что новые методы появились, более соответствующие духу века: башкой в несгораемый сейф с хорошего разгона. - Ну, на такое дело еще далеко не у всех ума хватит, - замечает капи- тан "Волхова". Подумав, добавляет: - Да и пространства на пароходе для хорошего разгона мало. - Этого я не учел, - говорю я, уже кусая губы. - Слушайте, - сквозь открытый и легкий смех спрашивает Сиволапый, - а как там этот пошлый Стенька Разин? Он меня чуть в гроб не загнал! Предложена мировая. Конечно, принимаю ее с радостью. - Слушайте, - говорю, - объясните, бога ради, как такие на флоте дер- жатся? - Наивный вы человек, хотя и писатель. Объясняю популярно, что еще никогда и никого с флота за трусливую тупость не выгнали и не выгонят. Если такого типа заносит в номенклатуру морской орбиты, то он так всю жизнь и кружит по ней, даже и при полном отсутствии в позвоночнике како- го бы то ни было органического вещества. Этим я хочу только то сказать, что кто-кто, а Тимофеич себе на флоте местечко найдет, даже и в самый разгар научно-технического шквала, потому что флот - это вам не синхро- фазотрон... У дружка Сиволапого, то есть в кабинете одного из начальников порта Певек, происходит сцена, напомнившая мне сцену дуэли из "Героя нашего времени". В роли драгунского капитана, секунданта Грушницкого, выступал корешок Сиволапого. В роли Печорина - я. А Грушницким был Сиволапый. Драгунский капитан никак не мог понять, почему Грушницкий засовывает пулю в пистолет Печорина, если они все так хорошо обговорили и пулю из вражеского пистолета вытащили. Дружок-корешок Сиволапого тоже выпучил глаза, когда капитан "Волхова" с ходу заявил, что имеет право только на третью очередь, ибо прибыл к ледовой кромке за "Державино" и "Комиле- сом". - Но вы же первые стали на якорь в порту! - сказал драгунский капи- тан. - Ладно, брось ты! - сказал Грушницкий и махнул рукой. По Лермонтову, драгунский капитан тут плюнул, сказал, что, мол, поды- хай, как дурак, и отошел в сторонку. Так же поступил и корешок Сиволапого. Только сплюнул он не на кав- казскую травку, а в мусорную корзину под служебным столом. Я возвращаюсь на "Державино", торжествуя победу. Возле трапа встречает Фомич. Рядом с ним наслаждаются солнечной пого- дой вахтенный Рублев и Анна Саввишна. Передаю Фомичу привет от Сиволапого и сообщаю, что, согласно грузинс- кой мудрости, воды приходят и уходят, а песок остается. Фомич задумывается. Анна Саввишна говорит: - Пясок остается? Оно и так быват. Все на свете быват. Быват, и у де- вушки муж гулят. Рублев спрашивает у нее: - А знаишь ли, батоно, как па-грузински кракадыл? Он спрашивает, как вы видите, по-грузински. Анна Саввишна отмахивается. Фомич заинтересовывается: - Как? - Нианги, - объясняет Рублев. Фомич вздыхает и приказывает: - Раз ты, Викторыч, победил, сам и командуй. По местам стоять, с яко- ря сниматься! И мы первыми из каравана идем к причалу. Швартуемся с лоцманом и при помощи буксира "Капитан Берингов". Вот, оказывается, еще какой почти однофамилец Беринга здесь плавал когда-то. И хорошо плавал, если его именем назвали судно. Приехали окончательно: "Подать носовой продольный! Подать шпринг! Крепи кормовой продольный!.." На портовом кране аршинными буквами, мелом: "ОСТОРОЖНО - ЗДЕСЬ ЖИВУТ ПТИЦЫ!" Птичье гнездышко под крановой кабиной. Восемнадцатое августа восемнадцать часов сорок пять минут местного времени. На причале элегантный военный в накидке по последней моде и в шикар- ных черных четырехугольных очках. Форма какая-то странная, прямо-таки иностранный военный в мягком хаки! Оказывается: главный пожарник - встречает пожарные машины; так в них и впился глазами, так весь и подп- рыгивает на причале от гордости и удовольствия, так мысленно и облизыва- ет наш палубный груз. Еще не успеваем завести последние концы, как по- жарник уже следит за стропами и кранами, и кроваво-красные пожарные ма- шины с запасными черными колесами и лестницами на спинах осторожно под- нимаются в воздух и опускаются на причал. Ну что ж! Теперь Певек может спать спокойно! Собираюсь на почту. Приходит Галина Петровна, просит опустить письма, только не просто опустить в ящик, но обязательно заказными и с уведомле- нием о вручении. - Может, ценной бандеролью отправить? Она вздыхает, на миг прикрывает глаза и непроизвольно дотрагивается рукой до левой груди. Пошаливает у нее сердечко. - Виктор Викторович, я должна вам сказать... извините, но... может, как-то подействуете... Я как-то встревожена за Фому Фомича... что-то та- кое не то с ним происходит... Уж я-то его знаю! Он... он... вот это письмо его родному брату... и он его под копирку писал, простое письмо, обыкновенное, я читала, а он - под копирку... - Ну и что? Вы меня простите, но откровенность за откровенность. Ведь весь рейс Фома Фомич с Арнольдом Тимофеевичем берут расписки за что угодно, друг у друга берут и по любому поводу, хотя и знакомы давно, и... Я такое первый раз наблюдаю. Но... видите: все на море бывает... - Нет-нет! Вы меня не понимаете. С ним что-то не то... Ладно, извини- те меня, бога ради, - и глаза ее набухли слезами. - Галина Петровна, просто вы мужа знаете по дому, а наш брат мужчины дома и на службе часто разные вовсе люди. - Наверное, вы правы, спасибо. Вы меня успокоили, - сказала она и уш- ла. На почте, оказывается, обеденный перерыв. Жду его конца и раздумываю о "законе бутерброда". Ведь обязательно, если соглашаешься оказать ко- му-нибудь услугу, маленькую даже совсем - отправить письмо заказным, - то получаешь себе на шею массу лишних хлопот. Давно опустил бы свою корреспонденцию в почтовый ящик и дело в шляпе, а тут... А над территорией порта Певек гремит Высоцкий - шпарят его пластинку с гидрографического суденышка. Высоцкий музыкально и оглушительно озор- ничает во весь свой надрывный голос: Мы топливо отнимем у чертей! Свои котлы топить им будет нечем!.. И шуточку: "Даешь стране угля!" - Мы чувствуем на собственных ладонях!.. А ветерок дует с моря, а море синее, а чайки белые, а вокруг всякий портовый хлам, а Высоцкий ушкуйничает с гидрографа "Створ" во всю свою хриплую глотку: Я не верю судьбе, я не верю судьбе! А себе - еще меньше!.. А на синей воде бухты лежат кораблики, беременные генеральными груза- ми, а за бухтой дальний берег виден - замороженный тюлень в нежной дым- ке... Хорошо все-таки жить на этом свете, господа, если вы уже в порту назначения и скоро тронетесь в обратный путь, ибо - и это главное - ваше
в начало наверх
судно уже разгружается! ШАЛОВЛИВЫЙ ГИДРОГРАФ И ЮЖАК В ПЕВЕКЕ Итак, в соответствуюшем документе сказано, что в порту чаще всего происходят у командного состава стрессы и срывы. И это не только по при- чине сложности выгрузки-погрузки. Парадокс в том, что именно в родном порту или в порту назначения на тебя и на судно наваливается бесчислен- ное количество комиссий, инспекций, поверяющих и всевозможных наставни- ков. Далекий Певек не оказался исключением. К нам явился ревизор для проверки карт и навигационных пособий. Шестьдесят шесть лет, толстый, "открывал Колыму" для мореплавания, ленинградец, сюда ездит уже пятнадцать навигаций, чтобы пугать нашего брата и зарабатывать полярные, фамилия графская - Бобринский. Настроение Фомы Фомича к моменту появления графа-ревизора было вели- колепным. Мы только что вернулись от капитана порта, из которого Фомич выбил, выдавил, высосал, вымучил, извлек необыкновенно замечательную справку о полной выгрузке судна в порту Певек. Не о том справку, что груз сдан полностью, но что трюма у судов остались пустыми. Про полезность такой справки Фомич услышал в Мурманске. И замучил грузового помощника, то есть Дмитрия Александровича, требованием справку получить. Тот нетактично отказался (что потом ему дорого обошлось, ибо Фомич человек памятливый). Выдавливание шлепка печати на заранее сочиненную Фомичом справку про- исходило в моем присутствии и оставило незабываемое впечатление как у меня, так и у капитана порта. Думаю даже, капитан порта Певек запомнил справочный эпизод еще лучше. И вздрагивать будет не только в живом сне, но и под гробовой крышкой. Боже, как бодро и весело начальник попервоначалу орал на Фомича, как оптимистически и яростно топал ногами, как энергично швырял паркеровскую ручку на стол, и как презрительно плевался в мусорную корзину, и как грозил, что напишет на Фомича таких телег и в такие места, что... А когда мы уходили, начальник обвис на стуле, потускнел взглядом, го- ворил... ничего он уже не говорил, ибо сил у него на какое бы то ни было говорение не оставалось. И вообще, он был как муха, высосанная пауком. У него даже не хватило обыкновенных физических потенций совершить шлепок на бумажку с должной степенью давления на печатку. И Фомич ласково нало- жил свою руку на его и помог сделать отшлепок. Гений Фома Фомич Фомичев! Гений, гипнотизер, парапсихолог, телекинет, наркотизатор, западнонемецкий колдун! Он выработал спецманеру говоренья с разной степенью слышимости. Например, периодически переходит на едва слышное произнесение набора слов, попурри слов, вариацию слов, которые якобы имеют отношение к предмету разговора. Это как бы музыкальные темы, которые сплетаются в симфонию удушения любого нормального человеческого мозга. Живой мозг под действием разнотонового бормотания Фомича теряет упругость, размягчается, и слушатель хочет одного - избавиться от Фомича любой ценой - только бы избавиться! И тогда цена удовлетворения перест- раховочной просьбы капитана "Державино" о справке или иной бумажке начи- нает представляться несчастной жертве чепуховой по сравнению с опас- ностью навеки потерять разум. Вот таким манером Фома Фомич получил справку о полной выгрузке судна в порту Певек, хотя такой бумажки никому давным-давно не дают и она ни- кому не нужна, и - это уже нонсенс парапсихолога - у нас в трюмах еще оставалась добрая половина груза к моменту высасывания Фомичом справки! И это не все! Фомич победил и сокрушил не только капитана Певека, но и его секретаршу, которая было ринулась на помощь высасываемому на- чальнику. А когда мы уходили, секретарша полулежала на кожаном диване в глубокой прострации и по выражению ее великомученического лица было яс- но, что у нее страшная мигрень и она сегодня же возьмет бюллетень дня на три. - Метод надо иметь во всяком деле, подход иметь, - объяснил мне Фомич по дороге на судно. - А наш второй помощник что? Тьфу, а не грузовой ад- министратор и помощник! Меня, значить, в мореходке преподаватели больше тещ боялись под конец-то обучения, когда экзамены сдавал... Бумажку-справку Фомич уложил в папку, папку в ящик стола, ящик закрыл на ключ, приговаривая: "Мы тут, значить, не почту возим! Нам тылы прик- рывать - первое дело нынче!" Ключ спрятал в нагрудный карман тужурки. После такой сокрушительной победы в драйвере проявилось веселонравие какого-то неопределенно-неожиданного свойства. Он не просто откупился от графа-ревизора бутылкой бренди или блоком сигарет. Он закатил шикарный ужин с испанской мадерой, смирновской водкой и солеными грибками. А граф Бобринский поначалу запугивал нас такими зловещими истинами: "Товарищи судоводители! Плавание здесь, на трассе Северного морского пу- ти, связано с трудностями, требующими от капитанов и штурманского соста- ва особых знаний в вопросе гидрографического обеспечения и особой тща- тельности в отношении к соответствующей документации. Где отчеты о про- ведении со штурманами предварительных занятий?" - Есть! Есть! Есть у нас отчетики! А вы вот грибочком, грибочком за- кусите! - говорил Фома Фомич, хотя никаких таких идиотских отчетов у нас не было. - Сама Галина Петровна солила, а я, значить, собственноручно собирал. Ну, вкусили? Конечно, Петр Петрович, и у нас грешки найдете, но только когда нам пособия разные суют, так, значить, и времени проверить их нет, потому как сами, значить, знаете, мы всего восемь часов стоим. А водочку вы мадерой подкрасьте. Удивительные зрительные эффекты получают- ся в цветовом спектре... Нет уж, Петр Петрович, так у нас в династии не кушают, нет-нет, вы уж муксунчика тоже вкусите - не пожалеете... А между прочим, фомичовское семейство действительно хлебосольное. И Галина Петровна даже электрический самовар привезла на судно. И угощал Фомич Бобринского не только для подмазки - затеял ужин-то, конечно, для этого, а потом увлекся от чистой души. Бобринский, не будь дурак, понял, что перед ним: 1) встревоженный его появлением человек; 2) человек, любящий поболтать с гостем, с новым ли- цом, про себя порассказывать и собеседника послушать (потому что собе- седник-то может и что полезное под рюмку-то сболтнуть). И когда Бобринский это усек, то перестал нести чушь официальной фра- зеологией, а пошел-поехал пить, есть и еще супругу Фомича за коленку прихватывать шестидесятишестилетними пухлыми лапами. Последнее Фомичеву не очень-то нравилось, но ради пользы дела он тер- пел и супруге строгий знак сделал, чтобы она, значить, тоже терпела. Удачно напаивая графа ершом из мадеры с водкой, Фомич еще хотел и ме- ня втянуть в это дело, но я проявил качества Ганди и пить не стал. И не жалею, ибо спектакль получился замечательный. Надравшись, старикан-ревизор заревел песни приморской юности. Напри- мер, я, который интересуется фольклором, впервые услышал такую арию: Липовый ты, липовый, жоржик-военмор! Где же ты шалаешься, клешник, до сих пор? Чаем ты да сахаром нагло обманул И на мне, бедняжечке, грубо спекульнул!.. Короче говоря, старикан расшалился. Однако и слезу сквозь шаловли- вость пускал, когда раз пятнадцать подряд исполнил песенный номер из крепостного, вероятно, репертуара, - в строку лучше будет: "Уродилася я, как во поле былинка, - безо всяких забот - кругла сиротинка. Девятнад- цать лет по людям ходила, - где качала я коров, где детей доила..." При первых исполнениях граф еще замечал, что героиня его качает коров и доит детей, спохватывался и перепевал заключительный аккорд; но Фомич убедил гидрографа, что и в перепутанном виде замечательно у графа полу- чается, и последние рюмахи тот лакал под качаемых коров, уже не пытаясь поймать обратно вылетевшее слово. Затем шалун вырубился и был отведен мною в медизолятор, где я его уложил на стерильный хирургический стол-каталку. Затем закрыл открывате- ля Колымы на ключ под аккомпанемент жалобного призыва из-за двери: Клешник, клешник, да не покидай ты нас! Клешник, клешник, да не уез- жай от нас! Здесь приводишь ты девиц в экстаз!.. Призыв на меня не подействовал, и ключ от медкаюты я спрятал по при- меру Фомы Фомича в нагрудный карман, чтобы уберечь старикана от публич- ного обозрения. Сам Фомич немного раскис, торжествуя очередную победу над враждебной окружающей действительностью, и когда я вернулся к пиршескому столу, то по секрету сообщил, что все про все на пароходе знает. Даже такой нюанс, что начрации предусмотрительно не реализовал в европейском Ленинграде парики, купленные в последнем загранрейсе, а привез их сюда, и очень, значить, удачно у него получилось, потому как парики в арктически-ази- атском Певеке идут аж по сто двадцать рублей штука. Затем мысли Фомича метнулись в сторону разбитого автомобиля. Он часто возвращается к этой теме, ибо очередь на новый кузов в магазине на Садо- вой должна была подойти Фомичу в июне, а повестку, по данным дочки, все не присылают. Кузов необходим Фомичу, чтобы продать автомобиль не без выгоды. Ко- нечно, и с новым кузовом так сокрушительно разбитый драндулет за хорошую цену продать было бы трудно, но у Фомича есть в городе гараж - "сухой, полметра гравия, доски, сто рублей один пол стоил". И под соусом гаража да и с новым кузовом он десять тысяч из какого-нибудь директора - бога- тых-то директоров в Ленинграде пруд пруди - уж себе как-нибудь да воз- местит за пережитые ужасы. Слово "директор" повлекло воспоминание о том, как Фомич служил в под- разделении недалеко от зверопитомника-совхоза, директор которого был пе- редовик и маяк, и потому к нему ездил в гости сам командир. Время было послевоенное, и какой-то враг выломал доску из забора, окружающего про- гулочную территорию зверей, то есть из их, значить, как бы парка культу- ры и отдыха. И все песцы и чернобурки рванули на свободу в тундру. Тут передовому директору зверосовхоза засветила статья Уголовного кодекса. И маяк позвонил дружку, а тот по боевой тревоге поднял солдат и бросил в тундру на обратный, значить, отлов зверья. И вот Фома Фомич и другие солдатушки-братушки беглое зверье переловили вручную поштучно в ентой проклятой тундре и лесотундре. Сам факт проведения необычной операции не оставил в памяти Фомича ка- кого бы то ни было неприятного осадка, ибо воины четко понимали, что времена тяжелые и родине нужны шкуры, но вот то, что зверей кормили тво- рогом и даже измельченными яйцами, заставило Фомича и нынче здорово ру- гануться, и тем он сомкнулся с Рублевым, которого возмущают рационы бе- лых медведей в зоопарке. А я подумал, что ловить песцов и чернобурок вручную, пожалуй, и посложнее выйдет, нежели загонять обратно в резерва- цию философствующего американского мускусного быка при помощи вертолета. Гейзер возмущения, направленный в сторону бесстыдных гурманов - ку- ниц, песцов и чернобурок, стоил Фомичеву посошка. Галина Петровна, про- молчавшая, как копченый муксун, весь шикарный ужин, тоже взорвалась, выхватила из рук супруга сверкающую всеми цветами спектра рюмку и велела драйверу лезть в койку. Мне она объяснила, что после аварии у Фомы Фоми- ча часто и без рюмки болит затылок, - так болит, что никакие таблетки не помогают. Я это замечал и даже отметил, как мужественно умеет перемогать боль при окружающих Фома Фомич. Ведь мы любим пожаловаться на боль - она вро- де даже слабеет от жалоб. Быть может, наука еще объяснит это самовнуше- нием или чем-нибудь психическим. А Фомич еще ни разу не пожаловался ни на какое недомогание, хотя устает куда больше меня. Пожелав супругам спокойной ночи, я отправился читать воспоминания о Вавилове под музычку "Маяка". Купил воспоминания на почте Певека. Я читал о Вавилове и глубокомысленничал. Сколько существует формулировок того, чем наука отличается от ис- кусства! А в сущности - так просто. Искусство обязано помогать человеку не терять веры в смысл короткого и парадоксального, вообще-то, пребыва- ния на свете; и делать это при помощи возбуждения в человеке ощущения красоты и наслаждения от нее. А наука не способна убить в человеке при- падки ужаса от сознания бессмысленности и глупости существования. Наука заботится о материи. Имеется в виду не ученый-творец, а потребитель его трудов, то есть не создатель телевизора, а телезритель. Так вот, если телезритель будет смотреть на шикарный телевизор, то это не поможет спастись от петли в тяжкий момент жизни; а если он увидит в тяжкий мо- мент на экране "Сикстинскую мадонну" или "Жизель", то, может быть, и не повесится. Около ноля вспомнил шалуна в медизоляторе и решил, что он проспался и пора отправить старика домой, пока на берегу не подняли полундру по по- воду его исчезновения. Я растолкал Бобринского только минут через пять. Отверзши глаза, он, конечно, не мог понять, где он находится и что медицинская обстановка вокруг обозначает. Я объяснил, что он находится на борту теплохода "Державино", где им удачно проведена ревизия навигационных карт и пособий, и что сейчас ноль часов и ему самая пора убираться с нашего борта домой к маме. - В-в-вызовите такси! - властно-нахальным тоном приказал он. - Ик! Так как ближайшее такси находилось в Магадане, то я попросил разреше- ния у строгого начальника вызвать пожарную машину. Он отказался.
в начало наверх
- Сказал: такси! 3-зачем мне п-пожарная м-машина? И п-предупредите таксера, что это нетаксично... ик! - Что нетаксично, детка? - Так далеко е-ехать... сюда... ик! Я вылил ему на голову стакан воды. Он чуть очухался, пробормотал уже без командирских нот: - Тьфу, черт! Помоги, сынок, одеться... Вот старый дурак! Ему рано было одеваться, ему сперва следовало помыться и нужен был доктор. Несмотря на позднее время, экипаж не спал. Смотрели телевизор. Через "Орбиту" транслировался из Японии женский волейбольный турнир на пер- венство мира. Среди болельщиков была Анна Саввишна. Это значит, что она стала "от- ходить" после смерти кота. Слава богу, а то у меня за нее душа немного ныла. "Отхождение" тети Ани в момент моего появления было особенно нагляд- но, ибо она как раз желала матросу без класса дневальной Клаве: "Чтобы никто тебе, такая-сякая, никогда до самой смерти под подол не загляды- вал!" Дамы, очевидно, чего-то не поделили в волейбольном зрелище. Хохот после этого пожелания поднялся оглушительный, ибо о том, что самой Анне Саввишне туда никто (кроме Арнольда Тимофеевича в душевой) не заглядывал, знают все. Док понял ситуацию с полуслова, не стал философствовать, то есть ар- тачиться и говорить, что это не его дело. Наоборот, сказал, что знает несколько приемов для облегчения алкогольного токсикоза. Я поинтересо- вался тем, какие это приемы. Док объяснил, что пооблучает гидрографа со- люксом и даст воды с пятью каплями нашатыря. Солюкс меня удивил, но я сказал, что ему виднее, и попросил, когда старик будет готов к депорта- ции, доложить. С вечера задул местный ветер "южак", уже дали штормовое предупрежде- ние на восемь-девять баллов, по территории порта ездили машины без фар, и я побаивался отпускать старика в таком состоянии на берег. Док оказался просто молодцом. Он откачал шалуна, помыл его и еще - сам убрал в медкаюте! Зачтем доку плюс. Спускаясь по трапу с борта, граф Бобринский бормотал: "Эх, водка! Эх, вековое наше проклятье!.." Я отправил с ним салагу Ваню. А сам в десять тысяч первый раз стал к трапу в роли вахтенного матроса. Ване приказал довести ревизора до про- ходной и возвращаться назад бегом. Но вернулся он только минут через со- рок. И смущенно объяснил, что южак сорвал и унес в Ледовитый океан ши- карную гидрографическую фуражку старика с огромной "капустой". И добро- совестный Ваня чуть не утоп, пытаясь спасти фуру, но не спас. А пока за- нимался спасательными работами, старик заснул под портальным краном, и его было не добудиться. Шел второй час ночи. Ветер крепчал. И все вообще мне вокруг не нрави- лось. Я поднялся в рубку, позвонил в машину и попросил вахтенного меха- ника на мостик. Потом позвонил старпому - он был вахтенным штурманом, но нормально дрых в закрытой каюте - и приказал поднимать боцмана, матросов и заводить добавочные концы, ибо ветер давил с берега, а судно было в полугрузу и уже высоко торчало бортом над причалом. Мне доставило удовольствие сообщить обо всем этом Арнольду Тимофееви- чу. На море есть много всевозможной отвратительной работы. Заводка доба- вочных концов в хороший ветер в середине ночи тоже не мармелад. Явился вахтенный второй механик, умеющий сидеть в пригородном автобу- се, когда вокруг качается два десятка дачниц. На мой приказ, отданный, конечно, со словами "прошу", "пора бы" и "не тяните кота за хвост", о приготовлении машины в связи со штормом второй механик сказал, что он не карла и без личного приказа деда и пальцем не дотронется до дизеля. Ну что ж, он вел себя точно так же, как на его месте вел бы себя я. Пришлось звонить деду. Он не стал спрашивать, что, почему и зачем, сказал: - Буду через пять минут. Первым из палубной команды вылез на свет божий Рублев. По всем прави- лам попросил разрешения войти в рубку, поизучал обстановку, заявил, что тут не только барану, но даже и психологу ясно, что добавочные концы за- водить придется. - Это, значить, ты меня вроде бы бараном обозвал, а? - спросил я. - Ни в коем разе! - заверил Рублев. Немного поблеял бараном: попробо- вал, так сказать, голос. И очень толково подсказал, что не мешало бы за- вести в корме вместо штатного кранца бухту старых тросов. Есть у них в форпике такая бухта, а южак только еще начинается и даст прикурить как следует; он, Рублев, однажды здесь так кувыркался на "Анадырьлесе", что... такого и незабвенный майор Горбунов, который майором служил испо- кон веку и изъездил на верном коне всю Россию и многое видел, но такого безобразия, как тогда в Певеке на "Анадырьлесе", никогда не видел, хотя во всех обстоятельствах его жизни прямо или косвенно принимала участие нечистая сила. Закончил эту чушь Рублев голосом стармеха: - У нас тогда нюансы были по нулям, валы стучали в машине оглуши- тельно, а поршни цилиндров купались в масле! И я хохотнул, как обыкновенный мальчишка, потому что это любимая присказка деда в щекотливые моменты, когда щекотливые для стармеха мо- менты надо перевести в юмористическую плоскость. - Ну и чего вы расхохотались-то на этого попугая? - опять голосом Ивана Андрияновича спросил Рублев. И я не сдержался и прыснул пуще прежнего. И тут обнаружил рядом нату- ральные уши натурального стармеха, а не рожу Рублева, которого и след простыл, как будто имитатора сдуло южаком за дальность видимого горизон- та. Ивана Андрияновича Рублев уважает и побаивается. - Прости, Андрияныч, - сказал я. - Надо машину готовить. А второй ме- ханик мне в этой маленькой просьбе отказал. Без твоего личного приказа готовить не хочет. Если веревки порвем, таких дров на рейде наломаем, что все прокуроры оближутся. Иван Андриянович, покряхтывая со сна и тихо чертыхаясь, минуты две изучал пейзаж рейда и гидрометеопейзаж сквозь залепленные мокрой грязью окна рубки. Ветер давил от ста тридцати градусов, был типа длительного упрямо-ту- по-тягомотного шквала, при ясном небе, под девять баллов. Кораблики на рейде вытянули якорь-цепи в струнки и сами казались струнками, только потолще - контрабасными, например. "Ермак" уставился огромным парусом ооновской надстройки на ветер и ходил на якоре, как за- думчивый сом на спиннинге. Краны на причале вроде как покачивались, хотя это уже обман зрения был. А на горушке правее городка неподвижно лежало плоское, тяжелое и чем-то жутковатое облачко - точно как в Новороссийске в буру. Картинка от черноморской отличалась только тем, что в Певеке чайки и в такую по- году не боятся садиться на волну. Убедившись в том, что обстановка достаточно безобразная, Иван Андрия- нович гавкнул по телефону второму механику то, что требовалось по приго- товлению машины, а затем поинтересовался, почему я не мог тактично объяснить ему нюансы прямо в каюте, когда он лежал в теплой постели, и на кой черт потребовалось его из постели извлекать, - он бы и из каюты мог позвонить этому прохиндею и вообще разгильдяю и лодырю, то есть вто- рому механику. - А потому, - объяснил я, - что иди-ка ты сам, Андрияныч, в машину и сам там приглядывай. И поднял я тебя только потому, что не хочу тебе неприятностей. Тут такой нюанс. До глубокой ночи по телевизору через "Орбиту" показывали волейбольный матч между японцами и нашими. Женский матч, между прочим. И никто из твоих маслопупиков и механиков, естест- венно, спать не ложился. И кроме того, половина под газом. Возьми вот бинокль и посмотри на бак. - А там я чего не видел? - спросил Иван Андриянович. - Чего там мои маслопупики делают? Душ принимают? - Не мотористы там, а боцман, то есть профсоюзный вожак, - объяснил я. - Добавочные концы заводит. Ты посмотри, посмотри. Интересно. В цир- ке-то давно не был? - Тут такой нюанс, что я и без бинокля вижу, - мрачно сказал вриопом- полит, бросив беглый зырк прямо по носу. Да, наш толстяк боцман совершал на баке, заводя добавочные концы, та- кие кульбиты, стойки на кистях и задние сальто, что не только любой цир- кач, но и любой орангутанг ему бы позавидовал. - Шеи они там не посворачивают, Викторыч? - поинтересовался стармех. - Вполне возможно, - утешил я его. - Но еще хуже, если концы не заве- дем. Сейчас я их заставлю во главе со Степаном Разиным бухты старых тро- сов в корме за борт вместо кранца засовывать. Рублев посоветовал. - А он-то хоть трезвый, трескоед этот? - Да. - Все ясно, Викторыч. Спасибо, что поднял. Пошел в машину. За поддержание порядка на судне, то есть за порядок службы, отвечает старший помощник. Потому, когда Арнольд Тимофеевич явился с бака и доло- жил, что концы заведены, я тактично намекнул ему, что пароход скоро раз- валится и что ему пора прибрать толпу к рукам. - У них деньги есть, - прогнусавил он, подтирая рукавом нос. - Я го- ворил! Я говорил, что нельзя на стоянке им деньги выдавать! Ну, о чем будешь разговаривать с человеком, который бесстыдно де- монстрирует бессилие гальюнщика, а не хватку и твердость старпома! Ведь на военной службе, где власть осуществить проще, нежели на гражданском флоте, он небось только и делал, что твердил "ежовые рукавицы". А здесь суровая действительность показывает крупным планом, что магические слова утратили творческую силу, и Арнольд Тимофеевич поневоле воздерживается от них, когда надо спуститься в низы к выпившим и недовольным им людям; и потому большую часть свободного времени в Певеке он сидит, закрывшись и выпучив глаза, а следовательно, и не имеет случая и возможности выка- зывать административные таланты, то есть буквоедствовать в зачете выход- ных дней дневальной Клаве, обозвавшей его ослом. В последнем абзаце я по примеру Рублева обокрал Салтыкова-Щедрина. Южак продолжал крепчать, судно било о стенку, хотя ветер был чисто отжимной. Волновая толчея в бухте металась под ветром, как стадо овец под кну- том пьяного пастуха, то есть в самые разные стороны, и бежала не только под ветер, но и, отражаясь от противоположного берега, возвращалась об- ратно и била нас о причал. Я по всем видам радиотелефонной связи пытался вызвать диспетчерскую порта, чтобы прояснить прогноз. Андрияныч уже доложил, что машины бо- лее-менее готовы, и, если дело шло к урагану, следовало подумать о том, чтобы отдавать концы и, пользуясь отжимным направлением ветра, выскаки- вать в море. Но диспетчерская глухо не отвечала. Очень не хотелось, но я облачился в штормовик, опустил уши у шапки и отправился в диспетчерскую сам, выбирая путь за опорами кранов, за выг- руженными штабелями грузов, за бетонными блоками строящегося склада, чтобы иметь прикрытие от сумасшедшего ветра, чтобы он не сдул несколько десятков килограммов моей плоти в серую мешанину волновой толчеи под причалом вослед за фуражкой Бобринского. Ночная пустынность была вокруг, все и вс[cedilla] попряталось от вет- ра и спало в порту Певек, используя такую прекрасную непогоду для спо- койного отдыха. Ветер обвивал прикрытия, как лиана баобаб, и доставал со всех сторон. Возле здания диспетчерской валялся и трепыхался, забившись углом под крыльцо, кусок железа, явно сорванный с крыши этого заведения, которое оказалось абсолютно, по-лунному безжизненным. Я обошел два этажа и не обнаружил ни одного человека! Вот какие нервы у наших полярников. Они не такие штуки здесь видели, чтобы сидеть в дис- петчерской, коли работы в порту по случаю южака прекращены. Они нор- мально наярили по домам. А в кабинетах отдыхали от эксплуататоров пишущие машинки, арифмометры и старомодные счеты. На подоконниках цвели цветочки. И всюду горел впол- не бессмысленный свет. Зря я совершил путешествие сквозь бушующие стихии в эту обитель спо- койствия. И, обозвав себя крепкими словами, сделав это вслух, от всей души, чем вызвал эхо в пустых коридорах, я отправился обратно на родное "Державино". Надо быть моряком, чтобы знать, как уютно и прекрасно чувствуешь себя на судне, вернувшись после штормового путешествия по земной тверди, и каким райским теплом дышат грелки, и какой вообще аркадией оказывается твоя прокуренная каюта. И какое наслаждение подержать руки под струей горячей воды и заодно помыть раковину умывальника - для соединения при- ятного еще и с полезным. Само же путешествие мое не было вовсе бесполезным. Я, конечно, и раньше знал о местных ветрах типа боры здесь, но именно безмятежная пус- тота ночной диспетчерской и поведение других судов убедили в том, что
в начало наверх
все нормально, что ветер в ураган не перейдет и нечего дергаться и ду- мать об отходе от причала. О чем я и сказал Андриянычу, когда он явился с предложением попить чайку, если уж я его поднял. Дело шло к утру, ложиться спать смысла не было, и мы неторопливо по- пили чайку. И я услышал рассказ, как роте Ушастика был дан приказ взять какую-то деревню. И они ее взяли малыми потерями, почти без боя, и, как все настоящие солдаты, обрадовались такому положению вещей - окопались, и даже костерки в окопах тихонькие развели: мороз был большой. И вот подвозят им боезапас ездовые на лошадках и орут, что в следую- щей деревне, куда отошли немцы, есть две копны сена, цельненьки, стоят за околицей, и что надо бы и ту деревеньку взять, потому что боевые кля- чи уже неделю не жравши и под ветром качаются. А тут такой нюанс: командир роты был из кавалеристов и лошадей любил и жалел; и вот он тактично пошел по рядовым бойцам и провел симпозиум на тему: "Согласны они взять еще одну деревеньку или нет?" И раз такое де- ло, то воины и согласились, и взяли, и лошадок покормили. - Неужели без приказа свыше, без штабов всяких пошли и взяли? - усом- нился я. - Ведь за такую самодеятельность ротному могли ноги повыдерги- вать. - Обошлось... Вот так мы провели время до завтрака, а после завтрака по мою душу явился книголюб-пропагандист с просьбой выступить перед читателями мест- ной библиотеки. Конечно, я согласился. Тем более и пропагандист понра- вился. Мы с ним целый час прорассуждали о Тейяр де Шардене и об ис- кусстве. Дочь пропагандиста четвертый раз поступает в Гнесинское, хотя, по его собственному выражению, "тупа к музыке и вместо божественного дара имеет по-матерински крепкий лоб". Объяснив мне этот нюанс, несчастный отец ушел служить в золотодобыва- ющую промышленность. А я глядел в окно каюты ему вслед. Южак продолжал свирепствовать. Гаки портальных кранов мотались никак не маятниками Фуко. И все вообще напоминало Новороссийск до какой-то уже даже странно неприятной повторимости тяжелого сна. Штормовать в порту для моей психики куда хуже, нежели в море. Терпеть не могу сильный ветер на берегу. И вот под вой певекского южака вспомнилось, как я пошел за "Справкой о приходе судна" в управление Новороссийского порта в разгар тяжелой многодневной боры. Такая справка нужна для оформления морского протеста, а протест должен быть подан в течение первых суток после прихода. Потому и пришлось переть по лунно-безлюдным закоулкам и улицам в управление порта. Пока добрался до управления, бора сделала из меня и моей психики от- бивной бифштекс. А в вестибюле сидела старуха охранница. Из уже ничего не понимающих в окружающей действительности старух, старух с крысиной настороженностью ко всему на свете, с некрасивой немочью, злобностью и фельдфебельской жаждой власти (подобной той, которую использует смотри- тельница ночного общественного нужника, выпихивая на обледенелый ночной тротуар ослабшего сердцем помирающего пьяницу, хотя он молит оставить до утра, потому что деваться ему некуда). И вот я сцепился с такой старухой в вестибюле управления Новороссийс- кого порта: она, не помню под каким предлогом и по какой причине, решила не пропустить меня в портнадзор. Многодневная бора! И как люди в Новороссийске существовать могут? У меня случился тогда первый и, слава богу, пока последний припадок с потемнением в глазах и полной потерей контроля над собой. От патологи- ческой ненависти к старухе и омерзения. Детали не помню. Помню только, как начали подниматься руки и потянулись к ее жалкой глотке. Это был настоящий припадок, это была настоящая, без примесей, достоевщина. Я мог ее задушить тогда. Но нашелся какой-то бог, кто-то заорал внутри: "Ты сходишь с ума! Ты сходишь с ума! Ты сходишь с ума!" И вспухший мозг как-то опал. И я даже как-то физически ослабел. Старухи-то, когда сознание окончательно прояс- нилось, в вестибюле уже не было. Она, верно, крысиным чутьем почувство- вала, что к чему, и смылась с девичьей проворностью в неизвестном нап- равлении... И потом мне было стыдно и страшно самого себя. Ведь я, ко- нечно, представил всю жизнь старухи, всю боль в ее ревматических ногах, опущенном после голодух желудке и доброй сотне всяких других мест и по- думал, что в оккупацию она, быть может, нашик раненых прятала или в их колонну свой хлеб кидала, и те-де, и те-пе... Вот что такое многодневная бора на суше, о, как расшатывает она нер- вишки. Никогда ни в какой ураган на море я не ощущал даже ничего похоже- го на тогдашнее затемнение в мозгах. Ведь в штормовом океане иногда даже петь хочется... Певекский южак злобен, как новороссийская бора, но короток. Он исчер- пал себя к полудню. А когда я отправился на встречу с читателями, был уже полный штиль. До начала мероприятия посидел возле библиотеки на детской площадке. Качели, турники, качалки. Только деревьев нет. Детство без зелени берез и пуха тополей. Во всем остальном певекские дети - обычные дети. Веселые, румяные, красиво одетые. И в том они еще обычны, что один похорошее, другой посреднее, третий - вылитый питекант- роп. И каждого своя судьба ждет. В соответствии с тем, как он на детской площадке резвится. Один отчаянно качается на ржавых качелях или на дос- ке, а другая куда-то на крышу сарая лезет и стремится туда с настойчи- востью Дарвина, а третий к качелям подойти боится - заяц будет... В библиотечном зале были накрыты столы - кофе, коньяк; свет, чисто, уютно, и даже живые ромашки в изящных вазочках. Читатели дьявольского порта и библиотекарши "тянут" в современной ли- тературе так, что меня кидало и в пот и в краску - современную беллет- ристику знаю плохо, а вопросов уйма. И я решил лучше почитать книголюбам свою собственную сказочку про бу- лыжники. Она тем хороша, что ничего короче я в жизни еще не сочинил: "Они лежали тесными рядами и всегда чувствовали плечи друг друга. Они были булыжниками и все вместе назывались мостовой. Каждый день булыжники работали до поздней ночи. По их спинам ехали машины, громыхали ободья телег, шагали люди. Воскресений для них не бы- вало. Булыжники любили свою работу, хотя от нее у них часто шумело в голо- вах. Только глубокой ночью, когда засыпали люди, забирались в гаражи маши- ны и, опустив на землю оглобли, замирали телеги, на дороге становилось тихо. Тогда можно было и булыжникам или подремать, или поболтать между собой о том и другом. Иногда ночью моросил дождик и мыл булыжникам усталые спины. Иногда их поливали из длинных шлангов молчаливые люди в белых передниках - дворни- ки. Дворники, вообще говоря, самые главные начальники над булыжниками. Потом прилетал ветер, сушил на спинах и боках булыжников воду, обду- вал песчинки. Всем на мостовой это было приятно. И булыжники любили предутренние часы, когда можно было болтать между собой, смотреть на медленно светле- ющее небо и чувствовать, как потихоньку начинают шевелиться возле них травинки. Потому что, как бы тесно ни лежали в мостовой булыжники и как бы мно- го ни ездили по ним машины, травинки - маленькие, тонкие, но живые - всегда находили лазейку и чуточку высовывались из земли. Когда начинал падать снег и мороз пробирался глубоко в землю, травин- ки переставали жить. Но до самой весны булыжники вспоминали своих трави- нок, и жалели их, и ждали, когда они опять начнут шевелиться. Булыжники были хорошими, честными работягами, и они хотели знать, сколько кто наработал за день. Поэтому молодые считали все машины и те- леги, которые проезжали по мостовой. Ночью молодые сообщали эти цифры старым. Старые не считали. Старые забывают арифметику и потому не любят считать. Старые по ночам вспоминали прошлое и рассказывали о нем молодым. Они говорили, что главная гордость булыжника - лежать на главной ко- лее, там, где работы больше всего. Потому что зачем лежать на мостовой, если тебе нечего делать? Для че- го? Но не все всегда думают одинаково. Да это, наверное, и скучно - всем всегда думать одно и то же. На самой обочине торчал из земли большой и очень, очень твердый бу- лыжник по прозвищу Булыган. Он был красивый - весь в блестках слюды, го- лубой с розовым отливом и очень гладкий. Булыган торчал из земли выше всех других булыжников. И очень важничал от этого. Никто не ездил по его спине. Все обходили и объезжали его. Потому что кому охота спотыкаться? Как-то один пьяный человек зацепился за него ногой и упал. Человек рассердился и долго пинал Булыгана по голове каблуком сапога, а Булыган только смеялся над ним. Он вообще смеялся над всем и над всеми. А больше всего - над своими братьями, которые лежали на главной колее и много работали. - Вы глупые и серые булыжники! - кричал по ночам Булыган. - Вы камен- ные тупые головы! Неужели вам не надоело подставляться под вонючую рези- ну шин? Неужели вам нравится брызгаться искрами под железными ободьями колес? Неужели вам не надоело смотреть на лошадиные копыта сквозь подко- вы? Ведь шипы на подковах так больно царапаются! Вылезайте, как я - по- выше из земли, - и все начнут вас объезжать и обходить. Тогда вы долго будете молодыми и красивыми, такими, как я! - Перестань! - обрывал Булыгана очень, очень старый булыжник по проз- вищу Старбул. - Перестань! Мне стыдно слушать твои слова! Старбул уже сто лет работал на разных дорогах. Он был весь в морщинах и щербинах, в конопатинках и шрамах. Старбул помнил еще те времена, ког- да по дорогам ездили в каретах, а женщины носили такие длинные юбки, что подолами гладили булыжникам головы. Все на мостовой очень уважали и любили Старбула за мудрость и чест- ность. Старбул и в старости трудился больше других - и глубже всех других ушел поэтому в землю. После строгих слов старого булыжника Булыган ненадолго умолкал и все старался перевеситься набок, чтобы скатиться с обочины в канаву. Там, в канаве, тек ручеек, росли тенистые лопухи. И Булыган хотел попасть туда, уйти от трудолюбивых братьев подальше. Но щебень крепко держал Булыгана, и скатиться в канаву ему все не удавалось. Разозлившись, он опять начи- нал издеваться над другими булыжниками и портил им настроение. Он кричал Старбулу такие плохие слова, как "заткнись, старый!", и после этих слов Старбул умолкал. Потому что нельзя упрекать старого в том, что он стар. Ведь это не грех и не преступление - быть старым. И это совсем не весело сознавать. Старбул умолкал, потому что ему было горько и обидно слышать такие плохие слова от совсем гладкого булыжника. "Портится, портится молодое поколение", - думал Старбул. Так жили на мостовой булыжники и не знали, что ожидает их в будущем. А люди, которые ездили и ходили по мостовой, говорили, что пора уже покрыть дороги асфальтом, чтобы твердые булыжники не портили шины машин, и чтобы не звякали рессоры в колдобинах, и чтобы красивее все стало на дороге вокруг. Сперва люди только говорили об этом, а однажды перегородили мостовую деревянными загородками и повесили на загородки круглые железные бляхи с красными восклицательными знаками посередине. Было лето. Солнце ярко светило. Голубое небо и солнце отражались в булыжных спинах. Тишина стояла над дорогой. - Что такое? - удивлялись булыжники. - Почему так тихо? Почему солнце светит, а никто не ездит по нам сегодня? Старбул, что вы скажете об этом? Может, нам дали воскресенье? - Подождите, я думаю, - отвечал Старбул. Он не любил торопиться. Но когда пришли рабочие люди и стали сыпать на мостовую чистый мягкий пе- сок, Старбул сказал: - Судя по всему, друзья, нас будут ремонтировать. Нас поваляют с бока на бок и пересыпят новой щебенкой. Лежите спокойно. Все будет хорошо. Грейтесь на солнышке... - Ха-ха-ха! - немедленно загоготал Булыган. - Наконец-то я попаду в канаву! Люди не оставят меня и дальше торчать здесь и мешать им. Скоро ручеек в канаве начнет журчать вокруг меня, а лопухи расскажут мне вся- кие интересные вещи! - Мы тоже будем рады расстаться с тобой, Булыган, - хором отвечали ему сознательные булыжники. В полдень люди отодвинули с дороги загородки и пустили на мостовую тяжелые машины - утрамбовки.
в начало наверх
Утрамбовки были ленивые машины. Они никогда никуда не торопились. Они едва-едва крутили громады колес, но под этими колесами-цилиндрами все булыжники делались одного роста. Под этими колесами тонким голосом писк- нул Булыган и глубже всех других вдавился в землю, и треснул при этом пополам. - Ой! - вздохнули добрые булыжники. - Бедный Булыган! - Так тебе и надо! - сказали не очень добрые булыжники. - Ты перестал быть булыжником, ты просто битый камень теперь, - ска- зал, подумав, Старбул. - И это хорошо, потому что теперь ты не будешь позорить наше звание. Но мне искренне жаль тебя. И постарайся понять, что и самый простой камень тоже может служить хорошо и честно работать, хотя он уже и не булыжник. Так сказал мудрый Старбул, а Булыган замолчал навсегда, потому что простые камни не могут разговаривать. К вечеру утрамбовки кончили ползать по мостовой. На смену им притащи- лись машины, которых булыжники никогда раньше не видели. Эти машины тоже были ленивы и никуда никогда не торопились. Из них тек на спины булыжников теплый мягкий асфальт. К утру вся дорога покрылась им, а булыжники никак не могли понять, что случилось. Они ждали, когда опять начнет светать, покажется солнце. Солнце, однако, не показывалось. Было душно. - Какая душная долгая ночь! - удивлялись булыжники. - Надо спать: во сне время проходит незаметно. Какая странная ночь сегодня! И они опять засыпали и все реже и реже просыпались. А когда просыпа- лись, то видели только черное над собой. То есть они не видели ничего. Потом они перестали просыпаться. Зачем просыпаться, если ничего не видно вокруг? Только Старбул все не спал. Он был старый. Старые любят подремать. Им трудно долго не дремать. Но Старбул не спал и все думал. Он лежал в темноте и тишине, потому что другие булыжники перестали просыпаться и разговаривать между собой, и думал о длинной ночи, о тра- винках, которые почему-то перестали шевелиться даже на обочине мостовой. "Может, травинки умерли? - думал Старбул. - Умерли так, как они уми- рают на зиму? Но почему? Ведь еще не холодно!" Так он думал. И все вокруг было тихо. Совсем тихо. И вдруг, когда Старбул уже решил, что ему ничего не понять и поэтому тоже следует заснуть, он что-то услышал. Это был слабый, едва слышный звук: "Ш-ш-и-х! Ш-ш-орх!" Потом опять: "Ш-ш-орх! Ш-ш-и-х!" И каждый раз, когда раздавался этот звук, темнота начинала давить на спину Старбула. Очень слабо давить и совсем ненадолго, но все-таки... "Это несутся автомобили, - понял Старбул. - Они... они едут! Они едут над нами!" Он хотел закричать об этом, разбудить все булыжники мостовой, но сдержался и стал слушать и думать дальше. "Нас чем-то закрыли. Чем-то очень гладким, потому что никогда раньше по нам так быстро и с таким слабым нажимом не проносились машины", - по- нял Старбул. И еще он понял, что никогда не увидит солнца. Никогда больше дождик не будет мыть ему спину, а ветер сдувать песчинки и гла- дить его шрамы и конопатинки. Травинки перестали шевелиться потому, что они не могут жить без солнца и воды. "Мы все больше никогда не увидим солнца, - думал старик булыжник. - Но зачем мне говорить об этом другим? Разве им станет легче? Пусть они спят и во сне ждут утра. Так им будет покойнее. Ведь хотя они и не знают правды, но все одно работают, даже во сне. Мы продолжаем делать дело, но нас не видно. Скоро все наверху забудут о том, что здесь лежим мы - ста- рые булыжники - и держим на спинах гладкую темноту". Так думал Старбул, и ему все больше и больше хотелось спать. Потому что зачем бодрствовать, если ничего не видно вокруг? И он заснул. А над ним было светло, и по асфальтовому шоссе мчались машины". ПОПЛЫЛИ ИЗ ПЕВЕКА В ИГАРКУ РДО: "В/СРОЧНО Т/Х "ДЕРЖАВИНО" СЛЕДУЙТЕ САМОСТОЯТЕЛЬНО РЕДКОМ ЛЬДУ ЧЕРЕЗ ПРОЛИВ МЕЛЕХОВА ДАЛЕЕ ЧЕРЕЗ 7110 16033 7133 15800 7138 15600 7216 15300 ОТКУДА ЧЕРЕЗ ТОЧКУ 7200 15100 ДОЛЖНЫ ВХОДИТЬ В ПРОЛИВ ЛАПТЕВА ЮЖ- НЫМ ВАРИАНТОМ ВДОЛЬ ИЗОБАТЫ 8 МЕТРОВ". Закончили выгрузку в 02.00, оформили документы и отошли на рейд в 03.09 22 августа. Приказу следовать самостоятельно Фома Фомич сопротивлялся с такой же мрачновато-смертельной решительностью, с какой все судовые буфетчицы по- чему-то сопротивляются ношению белого чепчика... Когда говоришь по "Кораблю" (по УКВ), нажав тангетку, то собеседник никакими силами тебя прервать не может, ибо ты его не услышишь до того самого момента, пока сам, своей волей, тангетку не отпустишь. Вот эту-то техническую тонкость Фомич использует на всю катушку. Удачно протянув резину таким манером с тангеткой часа четыре и вто- рично доведя диспетчера порта Певек до попытки пробить головой сейф, Фо- мич было уже решил, что ему разрешат не следовать самостоятельно и дожи- даться "Комилеса" на якоре в бухте, но... РДО: "НЕМЕДЛЕННОСТЬ ВЫХОДА КОЛЫМУ ПОДТВЕРЖДАЮ ТЧК РУКОВОДСТВУЙТЕСЬ ПОЛУЧЕННОЙ КАЛЬКОЙ ДАЛЕЕ ПРОЛИВОМ МЕЛЕХОВА ДАЛЕЕ ЗАПРОСИТЕ РЕКОМЕНДАЦИИ КНМ ЛЕБЕДЕВА КНМ ПОЛУНИН". - Против лома нет приема, если нет другого лома, - пробормотал Фома Фомич. И в этот момент (очень неудобный, неподходящий момент для подобного вопроса) Галина Петровна спросила у супруга: - Это правда, что если чайка сядет в воду, то будет хорошая погода? - Вообще-то, значить, правда, - ответил разъяренный неудачей Фома Фо- мич, - но и среди них падлы попадаются! Сядет такая на воду, а погода-то и плохая! Такую грубоватую реакцию Фомы Фомича можно еще объяснить тем, что он, по его собственному выражению, "репу ломал" всю ночь на предмет какой-то где-то на нашем пути примерзшей ко дну Восточно-Сибирского моря подвод- ной стамухи и какой-то еще неприятной радиограммы с какого-то непонятно- го парохода. Да! Чуть не забыл, что Фома Фомич за свое более чем полувековое су- ществование так и не познал природу и назначение кавычек. Потому назва- ния судов он всегда пишет без кавычек, чем иногда запутывает даже себя. Но самым ужасным для Фомича бывает вариант, когда радиограмма действительно путаная и угадать ее философский смысл надо интуитивно. Так, например, однажды ему принесли радиограмму, в которой вместо подпи- си отправителя стояло два слова "ПРОШУ ПИНСКИЙ", причем ни о какой просьбе разговора в тексте не было. Этот мучительный случай закончился только через двое суток, когда, придя в очередной порт, Фомич узнал, что там есть мелкий начальник Прошупинский... Когда Фомич встречает в эфире коллегу, то сразу что-нибудь вспоминает из прошлого, ибо за долгие годы со многими работал или общался раньше. Это такие воспоминания: "Значить, этот-то, кажись, это он в пятьдесят шестом мне белье сдавал без процентовки, не на дурака нарвался..." Или: "А этот вторым механиком на "Коломне"... полтонны картошки у меня с ноч- ной вахтой съел, а высчитать так и не удалось с него... Ишь холодильник отрастил - на одни брюки два метра надо, - жрет, как трактор..." Восточно-Сибирское море Фомич упрямо называет "Новосибирским". И в разговоре с капитаном порта Певек тоже так называл. Еще о наивности Фомича. Он двадцать раз в Арктике и, например, впер- вые узнал, что летом не бывает северных сияний, - какая-то симпатичность в таком безмятежном неведении обо всем, что лично Фомича не касается. Итак, в жутком Певеке дела закончены - судно обработано. "Обработать судно" звучит странно. Но смысл выражения простой - такой же, как, нап- ример, в выражении "обработать квартиру" на воровском жаргоне. То есть ее обчистить. Сдали груз более-менее ничего. Не хватило двухсот двадцати банок кон- сервов и нескольких мешков сахара. Консервы воровали и жрали прямо в трюмах, бросая за борт пустые бан- ки, певекские грузчики. Саныч припутал одного, но тот потом удрал, а бригадир не назвал фамилии. С 12.00 до 18.00 вдоль острова Айон по узкой щели между семибалльным льдом и берегом, в сплошном тумане при сильном солнце - самое омерзи- тельное сочетание, ибо ничего не видно. Много плавающих ледяных полей метров по сто пятьдесят - двести и от- дельных внушительных глыб. Около ноля вошли в сплоченный лед. Уже ночь. Тьма. За нами шел "Булункан". Фомич все науськивал его пройти вперед. "Бу- лункан" местный, назначение на Колыму, осадка четыре метра, может оги- бать мыс Большой Баранов в четырех кабельтовых. Под берегом полынья чи- ще. Выбрались в нее, пропустили "Булункан" вперед. Там (хорошо видно по радару) свинья псов-рыцарей - ледяной мешок. "Булункан", не будь дурак, не полез, шлепнулся на якорь. Мы, конечно, тоже. Я послал РДО на Чекурдах Лебедеву, что, мол, застряли, ждем рассвета, видимости, указаний. Нашел туман, еще более глухой. Под килем восемь метров, кромка в полутора милях, одно любознательное любопытствующее поле все норовит приблизиться и познакомиться. Очень настырно и навязчиво оно это делает. Фома Фомич о "Булункане": "Как бы его первым подтолкнуть. Вот он за мыс пройдет, нам скажет, что да как, тогда и мы пойдем..." Разин: "В войну у нас одному командиру и старпому крепко припаяли. Они не прошли, а кто-то прошел. Надо ждать, но только так, чтобы кто другой не прошел..." Утро. Развиднелось. "Булункан" уже ползает у подножия Большого Баранова. Фомич: "Плыть-то оно, значить, нужно бы... Но, значить, первая запо- ведь-то какая? В лед не входить - вот она, первая заповедь-то... И мы не пойдем. Вот когда "Булункан" окончательно за мыс проникнет и нам скажет, то... Нет, значить, первая заповедь: в лед без приказу не входить, само- вольно, значить, не положено..." А есть пока один приказ: идти к Колыме и потом к Индигирке самостоя- тельно... Полдень. Солнце. Ясность. Огромное небо. Тумана нет и в помине. "Высокое" или "низкое" небо не зависит от высоты облаков. И при обла- ках оно бывает иногда огромным, а при чистом зените - низким. Почему не- беса распахиваются, не знаю. Над мысом Большой Баранов они распахнулись в голубую необъятность. И абсолютный штиль. И холодная стеклянная прозрачность вод вокруг льдов. И белизна льдин. И зелень их подножий. Вот все-таки опять обнаружена зе- лень в Арктике. И зелень ледяных основ сквозь прозрачную стылость вод не мертва. Гля- дя на такую изумрудно-салатную зелень, способен понять, что и вся жизнь родилась из океана. Оранжевые лапки и клювы крупных полярных чаек. На каждой мачте и стреле сидит пассажир - чайка. Это те, которые насытились, безбилетники. У полярных чаек особенное - какое-то приветливое, самую чуточку испуган- ное отношение к судну... Когда "Булункан" уже вошел в реку и говорил с диспетчером Колымы, Фо- мич решился соваться в лед у Баранова. И мы поплыли. И мне показалось, что в самых глубинах своего опасливого, но морского (!) сердца Фомич об- радовался тому, что пошел в лед. Но все-таки его сердце было, вероятно, похоже на чаячьи лапки - оно часто поджималось и переступало по ребрам его грудной клетки, точно так, как это делают полярные чайки на льдинах. Необходимо отметить, что тетя Аня резко и броско похорошела и серьги каким-то особенным блеском сверкают в ее ушах. Близко места, над которыми я летал на разведку. На путевой карте есть приписка: "Место высадки де Лонга". Его могилу на карте я не нашел. Сутки нормального плавания в сильно разреженном льду. Делать двум судоводам в такой простой ситуации на мосту нечего. И я мирно спал на диване в штурманской рубке. Пока на вахте был Дмитрий Александрович, я видел хорошие сны. Потом заступил старпом. Я встал, спустился вниз, попил чай с сухим хлебом и не менее сухим сыром (среда) и опять завалился на диванчике в штурманской. И был разбужен нечеловеческим по накалу испуга и значительности воп- лем старпома: "Виктор Викторович, снег!" Еще не уразумев, что там за словом "снег", я слетел с дивана и влетел в рулевую осколком шрапнели, успев в этом полете все-таки заметить время по часам над штурманским столом - 05.15. Оказался обыкновенный снежный заряд и, естественно, резкое уменьшение видимости, но при включенном радаре и чистом море никаких оснований для
в начало наверх
нечеловеческого вопля не было... А Тимофеич смотрел на меня, как невероятно глупая, но невероятно вер- ная собака, поднявшая хозяина с постели в пять пятнадцать утра бешеным лаем в адрес хозяйской дочери, возвращающейся с гулянки. Всю следующую неделю - до траверза Хатанги - точное повторение того, чем я уже утомил вас, описывая дорогу на Восток. Лед, лед, лед, лед, мы идем по Арктике... Лед, лед, лед, лед, мы идем по Арктике... Интересно, был ли Киплинг женат?.. Лед, полынья, лежание в дрейфе, лед, прибрежная полынья... День, ночь, день, ночь, мы идем по Арктике; день, ночь, день, ночь - все по той же Арктике... В проливе Лаптева несколько тяжких мгновений при вроде бы неизбежном навале на "Гастелло". Пронесло чудом. Вообще-то, конечно, Арктика середины навигации другая, нежели в нача- ле. Имеется в виду не сама Арктика, а наша деятельность в ней. Начало навигации - это период с изрядной долей показухи, это много статей в газетах и вспышка энергии. Сейчас Арктика - льдина, которая перевернулась вверх брюхом, то есть вместо заснеженной белизны вдруг показалась грязь и тина от всех мелей, на которых эта льдина сидела. Ледоколов не дозовешься, самолеты разведки уже все поломались и не летают неделями, корабликов набилось уйма, вожжи управления ослабели, организация оказалась полулиповой, все пошло по-российски - то есть извечным "давай-давай!"... На траверзе Хатанги получили приказ ожидать атомную "Арктику". Бездеятельный дрейф в ожидании ее скрашивал Шериф. Он все чаще делит с нами тяготы морской службы. И растет с такой скоростью, как будто воз- душный шарик надувают велосипедным насосом. В Певеке Саныч носил щенка к ветеринару, бедняге вкатили укол от бе- шенства. Он получил на этот предмет справку с печатью и зазнался, и дер- жится так, что напоминает мне меня самого в детстве. Помню, когда еще не умел читать, то ходил по улицам, держа перед глазами развернутую газету: читаю, мол, даже на ходу - такой грамотей. И вот один язва-мужчина взял да и перевернул газету перед вундеркиндом на сто восемьдесят градусов - я держал ее вверх ногами. Шерифа Саныч собирался назвать Аполлоном или Аполло - в честь амери- канских покорителей космоса. Потом решили, что это непочтительно по от- ношению к героям. А я еще добавил, что у одного сумасшедшего есть расс- каз, который ведется от лица собаки-боксера, и звать боксера Аполлоном, и что такое имя подходит только для интеллигентских собак, а не для чис- токровной чукотской лайки. И тогда по закону ассоциативного мышления его назвали Шерифом - тоже американское. В 16.00 явился Арнольд Тимофеевич и заныл на тему щенка, ибо обнару- жил в ватервейсе кал, и что если еще раз обнаружит, то по законам и по- ложениям имеет право щенка выкинуть. Саныч попросил извинения и сказал, что немедленно после сдачи вахты пойдет и уберет. Умеет держать себя в руках второй помощник. Хотя сегод- ня получил какую-то неприятную РДО от жены. Угрозы старпома выкинуть щенка пугают и меня. Это просто сделать так, что никто и не увидит: свалился, мол, щен по глупости за борт - и концы в воду. И Саныч теперь закрывает каюту, когда уходит куда-нибудь без Ше- рифа. Дело и в том, что щенок начал гавкать. И с каждым днем громче. И вот он, чувствуя врага в старпоме, гавкает даже тогда, когда тот транзитом следует мимо. Мало того, Шериф начал лаять по ночам, когда слышит, как в соседней каюте переворачивается с бока на бок Спиро. И Санычу пришлось смастерить щенку миниатюрный намордник. Попробуйте своими руками наде- вать душевному, обаятельному, пушистому существу - собачьему ребенку - намордник! Саныч сперва хотел запирать щенка на ночь под полубак, но по- том мы решили, что такое еще больше Шерифа травмирует и обидит. Внутрисудовая мелкая политика и даже дворцовые перевороты не для дуб- лера капитана. Я прикомандированный. И в интриги Арнольда Тимофеевича со щенком тоже не совался. Но попробуйте избежать склок в квартире, если в кухне у единственной плиты день изо дня толкаются Спиро, Фомич, Ушастик, тетя Аня и вы. И я тоже сорвался, ибо Шерифа полюбил, причин для раздражения на Спи- ро скопилась полная запазуха. Нужен был только повод. Арнольд Тимофеевич при обострении ледовой обстановки, как я уже сто раз говорил, уюркивает с мостика в штурманскую рубку. Когда кризисная ситуация разряжается, он возникает на мосту. Иногда у меня даже мелькает подозрение, что Спиро плохо видит вдаль. Быть может, этим объясняется его стоическое сопротивление приказу выхо- дить на крыло и смотреть вперед при движении в тумане и тяжелом льде? И нынче, когда подошла "Арктика" и начали движение, он исчез. Я с левого борта проворонил ледовый выступ правой бровки канала, поздно прибавил ход, в результате судно не зашло на поворот в ледовую щель с достаточным радиусом циркуляции, чудом проскочили, но чпокнулись сильно. И сразу появился старпом: - Намучился с радиопеленгами. Один другого забивает. Понасовали ради- омаяков - и не разберешься с ними. Вот в тридцать девятом - было всего два! Не спутаешь... - Арнольд Тимофеевич, вы ведете себя преступно, - сказал я. - Я сниму вас с вахты, если вы еще раз уйдете в штурманскую при движении в тяжелом льду. - Вы позволяете себе со мной так разговаривать, потому что я беспар- тийный! - прошипел Арнольд Тимофеевич. Доктор, который от безделья околачивался в рубке, прыснул. Все знают, что карьерные неудачи старпом объясняет беспартийностью. И потому у него на душе в смысле карьеры покойно, вообще-то. - Простите, - сказал я. - Но от своих слов я не откажусь. Если обри- совать ваше поведение Службе мореплавания, то дальше Мойки вы больше не поплывете. - А если обрисовать парткому, что вы слушаете антисоветские китайские передачи, то и вы далеко не уплывете, - многозначительным и холодным, как вода на Колыме, шепотом сказал Арнольд Тимофеевич. Мы были близко от Колымы. Потому и пришло такое сравнение. Дело заходило слишком далеко, чтобы я мог позволить себе роскошь бе- зответности. - Зарубите себе на носу! - заорал я. - Зарубите себе на лбу! Что это будет ваш последний рейс, если вы не будете вести судно! Марш на крыло! Он только ошалело закосил на меня глазом. Когда человек с перепугу бежать уже не может, прыгать, ясное дело, тоже не может и говорить не может, то ему одно остается - ошалело и дико косить глазом. И это производит впечатление на слабонервных. Ведь самые жуткие портреты - когда взгляд в три четверти. Вот автопортреты, например, взять. Жуть берет от некоторых. Художни- ки-авторы чаще всего смотрят с бессмертных полотен зрачком, загнанным в самый угол век, в офсайт. И старпом, когда его прихватываешь, также оказывается всегда к тебе боком и бросает дикий, злобный взгляд, именно загнав зрачки в самый кор- нер глаз. Когда я оторвался, он вылез на правое крыло и торчал там битый час, хотя мы скоро вошли в мелкобитый лед и ему как раз можно было бы и не торчать там. Рублев сделал вид, что не слышал моего неуставного вопля. И для ук- репления во мне такого ощущения с ходу принялся рассказывать о семейной жизни. Первая жена архангелоса была из деревни. Звали Рыжая. До Рублева ей было как до лампочки, но необходима была ленинградская прописка. Через четыре дня после получения прописки Рыжая его покинула. Новая жена хоро- шая: все понимает, потому что плавала судовой поварихой. Теперь работает резчицей - режет ткань по выкройкам. Скучная работа. Девяносто - сто рублей. Требует от Рублева мытья ног перед сном. Если он выкобенивается, сама ему моет, - еще одна в некотором роде Мария Магдалина. Недаром наш ас-рулевой носит такую знаменитую фамилию и имя. У радиста первые связи прямо с Ленинградом. Слышно на два балла, но он просиял. До чего же всех людей тянет к домашнему. С 12.00 до 18.00. Вдоль берега Прончищева, мимо бухты Марии Прончище- вой и островка Псов с генеральным стремлением к заливу Терезы Клавенес проливом Мод под водительством атомохода "Арктика". Судя по шумихе в га- зетах и в эфире, атомоход, вероятно, уже докатился вослед Пушкину и На- полеону до шоколадных этикеток и пирожных, и витрин кафе типа "Полюс", и миллионов спичечных коробок. И свирепый осетин подобрел. Мил и заботлив. А может быть, он улетел в отпуск, а командует другой дядя? Во всяком случае, "Арктика" даже шутит - грубовато, но пошучивает и с трогательной заботливостью предостерегает о всплывающих ледяных рифах. Ледоколы похожи на безжалостных, перегруженных операциями хирургов еще тем, что на подходе вместо знакомства спрашивают: "Державино", у вас винто-рулевая группа в порядке?" "Да!" "У вас на машину жалобы есть?" "Нет". "Как с корпусом - водотечность была?" "Нет, слава богу!" "Попрошу не говорить лишних слов!" "А где я лишние слова сказал?" "А про бога - лишние. Вам не кажется?" "Простите, вас понял..." Идти за "Арктикой" первые четыре часа было трудно, а последние два - страшно. Атомоход рвал суда из десятибалльного льда, как зубы из здоро- вой челюсти. Есть понятие "рвать с болью", и еще одно - "драка до первой крови". Оба годятся для передачи ощущений от прошедших двух часов. Но сперва "Устюг", потом "Гастелло" оказались кормой вперед в торо- систой перемычке, что вызвало у них самих некоторое недоумение. Добрый дядя с "Арктики" посуровел и выразил скромное желание видеть их носы на курсе, а не смотрящими в зад. Но его понукания не помогли. Караван затерло многолетним льдом, при взгляде на который у меня начина- ли ныть давно вырванные зубы мудрости и сосать под ложечкой. И атомоход наконец сказал, что он не способен помочь отставшим и потому будет выво- дить поштучно. Правда, это он уже не сказал, а опять прорычал. Нам адресовался первый рык: - "Державино"! Начинаем с вас! Держать дистанцию пятьдесят метров! Работайте "самым полным"! Я чуть было не нарушил морские традиции. Очень хотелось зарычать в ответ: "Ты там от своих атомов с ума не сошел?!" Но, конечно, сдержался и бесстрастно переспросил: - Я - "Державино"! Вас не понял. Какую дистанцию держать? - Пять-де-сят мет-ров! И не бойтесь! У нас такая мощб, что в любой секунд дальше Брумеля прыгнем! По каравану! Слушайте внимательно! И "Арктика" человеческим голосом объяснила всем судоводителям, что у нас инерция мышления, что мы боимся сверхмалых дистанций, а тактика пла- вания за атомоходом в тяжелом льду без промежуточного ледокола должна быть именно такой: минимальная дистанция и полный ход, так как атомоход вдруг заклиниться и неожиданно остановиться при его мощности не может, а значит, и опасности впилить ему в корму с полного хода нет никакой. Я честно попытался вникнуть в новую тактику возможно глубже, но не вник. И сказал Дмитрию Санычу: - Фиг им, а не пятьдесят метров! Будем держать не меньше двухсот. Как думаешь? - При полном ходе три фига им, а не пятьдесят метров, - мрачно сказал Саныч. - И не двести метров, а не меньше двух кабельтовых. И мы врубились в дьявольский хаос шевелящихся, вертящихся, налезающих одна на другую, опрокидывающихся, встающих на попа льдин за кормой "Арк- тики", так и не преодолев инерции своего старомодного мышления. Сегодня я знаю, что новая тактика оправдалась и атомоход внедрил ее в сознание капитанов тех судов, с которыми часто работает. Но в данном случае старомодность мышления нас спасла, ибо "Арктика" плавала первую навигацию и еще недостаточно знала само[cedilla] себя. Минут через двадцать адского движения "Державино" содрогалось, стона- ло и молило о пощаде, а мы дергались на крыльях мостика от сотрясений, как китайские болванчики, под аккомпанемент свирепого рыка: "Сократить дистанцию!"; так вот, минут через двадцать мы со смертным ужасом увиде- ли, что атомоход встал! Встал перед нами так неподвижно, будто упер форштевень в мыс Баранова! А мы работаем "полным вперед" и давать "зад- ний" бессмысленно - Ушастик и застопорить-то не успеет. И всякие "пра- во-лево на борт!" также бессмысленны - на двухстах метрах никуда не от- вернешь. По инструкции и согласно хорошей морской практике, в подобных ситуациях положено одно - пытаться попасть застрявшему ледоколу своим форштевнем в середину его кормы: меньше последствия удара для обеих сто- рон. - Андрей, целься ему в...! - крикнул я Рублеву. - Знаю! Стараюсь! Только все одно скулой врежем! Струей отбрасывает!
в начало наверх
Какая уж там "струя". Под кормой "Арктики" была не струя. Там кипели зелено-белые буруны, гренландские гейзеры и все разом, включая "Самсо- на", петергофские фонтаны от продолжающих работать трех огромных винтов. Через несколько секунд эти красоты скрылись из видимости, полубак "Державино" и надстройки атомохода - вот и все, что мы видели. Вяло и неторопливо я перевел телеграф на "полный назад". - Отзвоните аварийный, три раза отзвоните, - посоветовал Дмитрий Са- ныч. - Для записи в журнал. Громадина "Арктики" нависла над нами, мы уже двигались как бы под ней. - И отзвонить не успеем, - сказал я и подумал о том, что Фомич, ко- нечно, проснулся от адских сотрясений, с которыми мы шли последнее вре- мя, и сейчас стоит у окна каюты и горячо благодарит провидение за то, что на мостике в момент навала и аварии был дублер. Вероятно, оставалось метра три, когда "Арктика" - несколько десятков тысяч тонн стали - в полном смысле этого слова присела, как обыкновенная лошадь перед прыжком, и прыгнула вперед: они успели вывести движители на полную мощность всех своих семидесяти пяти тысяч атомных лошадей и про- шибли баррикаду сторошенных льдов на границе ледяных полей, в которую уперлись. Кабы дистанция между нами была пятьдесят, а не двести метров, то... то секунд не хватило бы, и "Державино" оказалось бы без правой скулы и с затопленным первым трюмом - это как минимум. Я перекинул рукоять машинного телеграфа на "полный вперед", очень то- ропливо перекинул - мощь семидесяти пяти тысяч атомных лошадей, превра- тившись в Ниагарский водопад кильватерной струи, ударила нам в нос, и "Державино" почти вовсе потеряло движение. Когда я дергал телеграф, то представил теперь Ивана Андрияновича в машине и то, как он сыплет прок- лятия на идиотов судоводителей, которые на мостике сами не знают, какой, куда и зачем им нужен ход. Потом вытер холодный пот со лба. Я вытер со лба действительно обильный пот, и он действительно был хо- лодным не от ветра и мороза, а от пережитого. - Нечистая сила! - выдохнул Рублев. - Пожалуй, какой бы у нас сокращенный экипаж ни был, а следовало бы вызвать на вахту второго матроса и мерить льяла беспрерывно, - сказал Дмитрий Саныч. Оба были правы, то есть я был полностью с ними обоими согласен. - Да, ребятки, это вам не фунт изюму, - сказал я. - Но теперь будем держать пятьдесят метров. Уверен, после такого урока ледобои больше не зазеваются. И оба соплавателя согласились со мной. А когда мы вышли в полынью, вместе с нами из-за туч вышло солнце; дьявольские льды засверкали, вода заголубела. С "Арктики", которая опи- сывала крутую циркуляцию, чтобы идти обратно в перемычку за оставшимися там корабликами, кто-то помахал нам ободряюще рукой. Настроение наше стало солнечным. Мы легли в дрейф и глядели вслед "Арктике" и на далекие черные точки - застрявшие кораблики, которым еще только предстояло осва- ивать новую тактику ледовой проводки за атомоходами, и чувство испытыва- ли приблизительно такое, какое возникает у человека, уже расставшегося с проклятым больным зубом и вывалившегося из кабинета дантиста в коридор, где он видит бедолаг, ожидающих своей очереди на экзекуцию. Или такое чувство мы испытывали, как у драчуна, который с огромной радостью обна- ружил у себя на физиономии кровь, и потому прозвучало долгожданное: "Брэк!" Благополучно выдернув в полынью все суда каравана, "Арктика" подняла в воздух вертолет. Мне всегда кажется, что надо быть профессиональным самоубийцей, чтобы работать вертолетчиком на судне: взлет с тесной пло- щадочки на корме и посадка туда же с косого нырка. При этом на корме атомохода горит чадный, какой-то красно-черный, траурный костерчик - снос дыма показывает пилотам направление ветра над самой палубой. К полудню атомоход отвернул правее, а нас отправил под наблюдением вертолета по прибрежной полынье, где чистая совсем вода. И мы пошли по синей полынье, слева тяжелые и холодные, стальной тя- жести снеговые тучи обложили берег Прончищева, в зените голубело непо- рочно, справа в белых льдах шла параллельно нам "Арктика", и вокруг все- го этого дела стрекозой парил вертолет. И с него раздался голос в адрес головного: - "Великий Устюг", подо мной большое-большое стадо моржей! На ледяном языке! Я над ними завис! "Устюг" ничего не понял и переспросил: - Кто, какое стадо висит? - Моржи, моржи подо мной! Большое стадо! - Понял! Спасибо! И все мы поплыли дальше, тараща глаза в бинокли, а вертолет повис над далеким белым ледовым языком, как привязанный веревочкой. Вероятно, он спугнул зверей, потому что минут через десять "Устюг" сказал: - "Державино", осторожнее! Не задавите моржей! Они тут вокруг плава- ют! И мы увидели справа и слева плавающих тесными группками-семействами моржей. И мамы-моржихи наскакивали на маленьких и клыками гнали их в сторону от судов... Все - и большие и маленькие - были сивые, а бивни были белые. Фомич вел судно. Он, конечно, чувствует некоторую виноватость передо мной. Ведь, когда судно попадает в стрессовую ситуацию, основной капи- тан, по неписаному закону, должен сам лететь на мостик и взваливать на себя ответственность. Потому, услышав про моржей, он посмотрел на меня вопросительно-проси- тельно и довольно неуверенно спросил: - Викторыч, я объявлю, а?.. До чего же он обожает сообщать по принудительной трансляции экипажу всякие новости, когда экипаж спит после вахт. И Фомич объявил о моржах и пригласил всех желающих на палубу. Прибе- жала и его супруга, и смотрела на моржей в бинокль, и ахала, все мы по- визгивали и тоже ахали. Как плохо будет людям без моржей! Физиономии моржей смахивали на Виктора Борисовича Шкловского, прости он меня за такое. И вспомнились его рассуждения. Он сидел на балконе Дома творчества в Ялте, подсматривал за Черным морем в щель между кипарисами и говорил сам с собой: "Даже вода устает течь... Киты устают отдавать ворвань людям... И перестают рожать... Устают стальные корабли. Они прежде всех... Моря- ки, которые шаркают вокруг земного шара, как платяные щетки, устают... Мне ничего не нужно, кроме того, чтобы мне не верили. Но и на это мне пришлось потратить немало усилий..." "Ослабленный теми или иными факторами длительного плавания, моряк, как любой больной, становится гораздо чувствительнее, он более быстро воспринимает все, что слышит и видит, а поэтому более подвержен вредо- носным психическим воздействиям". (Подчеркнуто мной. - В. К.) Очень ин- тересно, что происходит утончение чувствительности, а не задубление ее. Это из "Инструкции по психогигиене", очень толковой, откровенной, да- же, сказал бы, мужественной инструкции. Наконец-то начали нам объяснять то, чего мы не знаем, но что знать необходимо с научной, а не интуитив- ной точностью. Например, открыто написано: "Оценка его половой способ- ности женщиной представляет для моряка после возвращения из рейса особую важность. Потому необходимо объяснить моряку, особенно молодому, что де- зорганизация полового акта обязательно зависит и от партнерши". Традиционная российская целомудренность, часто переходящая в обыкно- венное мещанское ханжество, в наш век играет особенно опасную роль. Ведь, если говорить честно, современная литература у нас часто такая бесполая, что читатель теряет к ней интерес. Теперь из другой оперы, но все-таки чем-то связанной с предыдущим текстом. Перед трапом в кают-компанию висит большое зеркало. И каждый раз, когда я спускаюсь питаться, то вижу себя во всей красе, начиная с ног. В зеркале появляются кирзовые русские сапоги, а потом вся моя изящная фи- гурка, не отягощенная жировыми отложениями. И вот каждый раз я думаю о том, что тяжеленные русские сапоги легко делают русского мужчину - мужчиной. Даже если он вовсе и не мужчина от самой природы или от смертельной усталости. Вот в чем тайна нашей непо- бедимости! Солдат, добывший себе сапоги, - вдвойне солдат. А уж если со скрипом, да новые, да ежели погромче прогрохотать подковами на сту- пеньках, то любой замухрышка в русских сапогах уже и удалец из удальцов! И стоит это укрепляющее средство двенадцать рублей. 06.00. "В эту заполярную ночь на черном серебре заштилевшего заполяр- ного моря спали черным сном черные льдины". Пожалуй, слишком красиво звучит, а? Но это правда. В Арктике попадаются угольно-черные льдины. Мельчайшие пылевые частички при извержениях камчатских вулканов стра- тосферными траекториями заносит черт знает куда - они выпадают и на арк- тические льды. Солнце разогревает частички, лед вокруг них тает, они оседают, уплотняются и наконец покрывают льдину черной кожей, совсем черной. И вот в штилевую заполярную ночь на серебре вод иногда спят черные льдины. Ну, а то, что им снятся черные сны, это я сам придумал. Уж больно злит Арнольд Тимофеевич. Душа просит поэзии хотя бы в самодея- тельном исполнении. После того как я сорвался и наорал на старпома, радист рассказал, что это Спиро был инициатором донорства на морском флоте. Году в семидесятом в газете "Водный транспорт" появилась заметка "Во имя долга". Газета сообщала о новом замечательном почине: чтобы все со- ветские моряки стали донорами. И вот оказывается, это Арнольд Тимофеевич зарабатывал таким путем об- щественное признание и политический авторитет, компенсируя, так сказать, беспартийность. Ну что ж, не самый дурацкий почин. Быть может, несколько тонн здоро- вой моряцкой крови спасли кое-кому жизнь или продлили ее. И можно счи- тать, что одно божеское дело Спиро совершил и может теперь помирать спо- койно. А то, что после ночной вахты перед сном я частенько слушаю зарубежные передачи - это факт, и пускай старпом думает, что имеет против меня ко- зырную карту. Чудеса происходят с эфиром в Арктике. То доносятся голоса с другого края света, то вообще ничего не происходит ни на каких волнах. Сегодня в три ночи по местному вдруг услышал передачу из Каира на русском языке. Дикторшу в Каире зовут Наталья Шериф - тезка нашего щенка, который уже растерзал в клочья шлепанцы хозяина. ВСТРЕЧА В ПРОЛИВЕ ВИЛЬКИЦКОГО К 14.00 подошел "Мурманск", повел на запад, прижимаясь к острову Большевик. Около шестнадцати миновали меридиан мыса Челюскина - трудно он всегда дается, этот мыс! Мысленно поклонился Семену Ивановичу Челюскину. С полярным штурманом сюда вышли три солдата. Они остались безымянными. ...И пусть солдат всегда найдет У вас приют в дороге... Поклонился я, конечно, всем четверым подвижникам. Радировали нотис на подход к лоцману в Игарку на вечер тридцатого. До чистой воды, по данным "Мурманска", четырнадцать-шестнадцать часов. То есть у меня будет еще шесть часов во льду - и все. Ледокол сказал, что ребята из экспедиции "Комсомольской правды" ничего русановского на Большевике опять не нашли и уже вернулись домой в Москву. Мимо островов Фирнлея в тяжелых перемычках. Один раз застряли. Правда, и повод был: забирали с "Мурманска" двух пассажиров до устья Енисея. "Мурманск" подошел изящно и четко в тяжелом льду, и мы приняли пасса- жиров спокойно, в полной для них безопасности. Элегантный молоденький штурманец, в одной форменной курточке, при галстуке и в бальных туфлях на высоких каблуках, стоял в небрежной позе на самой корме ледокола (шел снег) и докладывал на мостик дистанции и свои советы (очень толковые) по работе машинами и рулем. Красиво все это было - отличные ребята растут на ледоколах. Интелли- гентные и вежливо-достойные. Догоняешь, к примеру, "Мурманск" (в тумане вдруг резко сокращаются дистанции до него), говоришь: "Ледокол, мы вас догоняем на "малом"!" Вахтенный штурман ледокола: "Простите, "Державино"! Увлекся радаром и зазевался! Добавляю ход!" Когда бились в тяжелых полях под самым островом Большевик, "Мур- манск": "По каравану! У меня тут с правого борта медведь крутится! Поп- рощайтесь с ним!"
в начало наверх
Мы: "Не отпугните его только! " "Мурманск": "Стараемся!" И он нас дождался - мишка. Был чрезвычайно недоволен нашим появлени- ем. Недовольство и брюзгливая раздражительность сквозили во всем - от морды до походки. Очень толстый был мишка. Попрощались, помахали ему ручкой. Живи, бродяга, и не кашляй, и пусть тебе на шею не водрузится автопокрышка! На выходе из Вилькицкого у кромки лежал в тумане "Ленин" с табу- ном-стадом речных перегонных корабликов - боялся вести их в тяжелый лед на ост. Я, конечно, не удержался, вылез на связь с флагманом табуна, спросил, идет ли капитан Малышев. Флагман ответил, что Малышев ведет кораблик вокруг Скандинавии и еще не догнал караван. Послушали разговоры перегонщиков на их канале: - ...Выход на связь при чистой воде только по белой ракете... - В Хатангу заворачивать не будем... - Полыньи проходить, не подбирая буксиров... - Да не танкер я! Я толкач! Я музыкант! - Репетую: "Тридцать первый" не танкер, а из музыкантов! - Спасибо, вас понял!.. Толкач - это речной буксир, приспособленный толкать носом баржи. Что- бы видеть поверх баржи, на толкачах изобрели и внедрили очень высокую рубку. В реках это хорошо и удобно. Но когда наблюдаешь толкача в море, где он качается на шестибалльной волне, то удивляешься, что несчастный ванька-встанька имеет на мостике еще живых людей. Качаться там - то же самое, что космонавтам вращаться на центрифугах. "Музыкантами" их прозвали потому, что первые перегонные буксиры-тол- качи носили имена знаменитых композиторов: "Чайковский", "Глинка" и так далее. И хотя с нами, например, в шестьдесят четвертом шли художники - "Перов", "Верещагин", - но звали их уже только "музыкантами". Думаю, для перегонщиков этот тип судов останется "музыкантами" навсегда. Ведь в кличке просвечивает российское: "Пропадать - так с музыкой!.." Капитаном-наставником Экспедиции спецморпроводок речных судов двад- цать лет работал моряк и писатель Юрий Дмитриевич Клименченко. Ныне его уже нет на свете. В трудный момент Юрий Дмитриевич протянул мне дружеский плавник. Я исчерпал материал, обмелел литературно. Стулья разъезжались подо мной. Царапающий скрип их ножек равно отвратителен всем на свете. Он не обод- рял и меня, так как в довершение всех бед я разбил автомобиль, купленный на первый в жизни крупный гонорар за сценарий "Полосатого рейса". Авто- погрузчик в катастрофе участия не принимал, ехал я не из Института кра- соты, а из Михайловского в Пушкинские Горы, "Волга" на крышу не перевер- нулась, и потому сам на попа не встал, череп сохранил в целости, но ма- шину разбил вдребезги и, вместо волевого сопротивления неудачам и неве- зению, раскис, бросил работу, налег на согревательные напитки - благо морозы стояли жуткие. Как до Юрия Дмитриевича дошли с Псковщины обо всем этом слухи, не знаю, но вдруг получил от него письмо: "Виктор, по агентурным данным, твоя литература дала полный задний и отдала оба якоря. В этом году у нас намечается большой перегон на Север, и есть возможность устроить тебя старшим помощником капитана на одно из судов. На эту тему я уже говорил с морагентом в Питере. Деньги платят приличные. Нужно вспомнить "Правила предупреждения столкновения судов в море". Мои литературные дела тоже плохи - повесть обкорнали с двух концов. Жму твой плавник. Ю . Д.". ...Сейчас передо мной школьное сочинение от 1 октября 1921 года. Бу- мага традиционно пожелтела, многочисленные орфографические ошибки под- черкнуты красными чернилами и видны хорошо, текст выцвел. "Что я больше всего люблю на свете. Я больше всего на свете люблю па- роходы. Пароходы для меня все. Когда я хожу по Неве, то я останавливаюсь перед каждым судном и осматриваю его, как величайшую редкость в мире. Один раз мы с Кокиным и Дубинским пошли на Неву, чтобы покататься на па- роходе. Это было втайне от наших матерей. Мы взяли с собой хлеба. Ветер был огромный, и было очень холодно..." Когда Юра Клименченко писал это сочинение, ему было одиннадцать лет. Тринадцати лет он нанялся юнгой на яхту "Революция", суденышко попало в шторм, мальчишка жестоко укачался, зарекся плавать, но... в следующий рейс пошел. Мы познакомились в поезде "Владивосток - Москва" в пятьдесят третьем году. И я завидовал его капитанскому виду, трубке, дальним плаваниям и дару рассказчика. Я, конечно, знать не знал, что в первый день войны его судно было захвачено немцами, а сам он интернирован и четыре года провел в концлагерях. Сейчас передо мной, кроме мальчишеского сочинения, праздничные "ме- ню", которыми тешили себя интернированные моряки и которые играли роль как бы подпольных листовок: "С Новым 1943 годом! Меню. Бутерброды с кро- вяным паштетом. Страсбургский пирог (из крови и картофеля). Фруктовое желе "Вюльцбург" (это название лагеря. - В. К.). Световые эффекты. Елка. Танцы. Музыка". Внизу рисунок - пароход под красным флагом и с красной полосой на трубе, - они верили, что поплывут под флагом Родины. А ведь это был еще только сорок третий год! За один такой рисунок, найди его немцы... Юрий Дмитриевич - автор и текста и рисунка. И он пронес "меню" сквозь все и вся. В лагере моряки отмечали дни рождения жен выпуском таких же листовок. Свои дни рождения не отмечались - только жен. На одном "меню" нарисована женщина, сидящая на диване с газетой "Правда" в руках, - опять расстрел на месте. Потому, вероятно, и в перечне блюд на самом первом месте - "запеканка с кровью". Когда, после получения от Юрия Дмитриевича письма, я прибыл в проку- ренную комнату штаба Экспедиции спецморпроводок для сдачи техминимума капитану-наставнику Ленинградского отряда Клименченко, он заставил расс- тавить плюсы и минусы над синусами и косинусами в одной довольно сложной формуле из мореходной астрономии. В будущем перегонном рейсе астрономия нужна была мне, как киту аква- ланг, но капитан-наставник был непреклонен. Ведь когда он начинал пла- вать, моряки были ближе к Солнцу, Луне, звездам, нежели в нынешний кос- мический век. Светила и Время были дороже драгоценностей. Моряки знали повадки первых вечерних звезд, по неуловимому дрожанию звезды в зеркале секстана интуицией чувствовали рефракцию. Они узнавали звезду даже в ма- леньком окошечке среди густых туч, и звезда помогала им и вела их через море, как некогда волхвов через пустыни Египта. Звезда соединяла прошлое и настоящее. А прекрасная - маленькая и скромная - Полярная звездочка тысячелетия честно работала для моряков, легко указывая им широту. Теперь летают навигационные спутники - звездочки, сделанные на Земле руками людей. И мощные волны радиомаяков проносятся над океанами, давая морякам свои пеленга. И радары смотрят сквозь ночную тьму и туманы. И эхолоты щупают дно. И то Время, которое раньше везли с собой моряки, храня его как величайшую драгоценность, укутав его в полированное дере- во, в бархат, - хронометр, - теперь вообще можно не везти с собой, пото- му что сигналы Времени летят над планетой каждые несколько минут. А все-таки было что-то значительное, символическое в том, как берегли прежние моряки Время на борту своих судов, в бурях и штилях, на севере и в жарких морях. Полезно вспоминать о Времени чаще. Полезно смотреть на вечные звезды. Полезно знать, отчего Солнце бывает при закате таким пронзительно, жутко красным... Конечно, и сейчас молодого моряка учат астрономии. И будут учить еще долго. Но близость к звездам уходит, как ушли в прошлое скрипучие парус- ники. Сейчас многие уже считают, что нет смысла тратить время, отправляя молодых людей в учебные плавания на парусниках. Лучше использовать время на изучение электроники и полупроводников. Конечно, полупроводники такая же интересная и романтическая частица Вселенной, как и далекий Альдеба- ран. Конечно, во всем вокруг найдется достаточно прекрасного для ума и чувств пытливого человека. Но только нельзя ничем заменить тот шум, ко- торый рождается в глубине деревянной корабельной мачты, когда в паруса ровно давит ночной бриз. Этот шум говорит о вечных тайнах природы прос- тыми словами одинокой сосны. 06.00. Ровно на последних минутах вахты вышли изо льдов и распроща- лись с "Мурманском". Напоминаю старпому, что надо проверить и продуть лаг - давно им не пользовались. Думал, Спиро сам пойдет. Он посылает курсанта-практиканта, который, как и любой порядочный курсант, знать не знает ничего в электронавигаци- онных приборах. И честно в этом признается. Тогда выясняется, что стар- пом сам не знает даже того, где на "Державино" шахта лага! И вот ничего не знающий нудак все-таки посылает другого ничего не знающего продувать лаг. Занятная сцена (особенно для меня, который тоже знать не знает, где там у них продувается лаг). Прогноз - шторм девять баллов от юга и юго-востока. Суда, идущие под берегом, будут прикрыты, а нам влупит по первое число - проложили курсы возможно мористее. И вот у Фомича очередные мучения: идти под берегом - там банки и проливы узкие; идти мористее - вжарит и будешь трепыхаться в свободном пространстве, как поплавок, - мы пустые идем, в балласте... Все следующие сутки - гонки с "Гастелло" и "Устюгом" за место под солн- цем Игарки. Кто вперед придет, тот первый под погрузку, тот раньше на две недели дома, - гонки клиперов из Китая на Лондон. И у Фомича ретивое взыграло. В шесть принимает вахту у меня и гово- рит: "В восемь будет сто пятьдесят восемь оборотов!" И действительно, выдавил из Ушастика целых сто шестьдесят. Но тут в коленках у него появилась дрожь. Есть на карте корректорская правка красной тушью. Среди тридцати - сорокаметровых глубин корректура "25". Так вот Фомич прокладывает курс правее острова Столбового, ибо опасается, что это "2,5" метра, а не "25". Солнце. Голубизна. Штиль. И два силуэта судов, уходящих влево, срезающих угол, а он терзается над картой, где вдобавок есть и следы прошлых прокладок... Так и не пошел человеческим путем, то есть за "Гастелло" и "Устюгом"! Объясняет всем на мостике: - Мне что, мне карьеру не делать... Это молодым, молодые рвут и ме- чут, вот, значить; а кто из моих-то одногодков больше других рвал да ме- тал, так, значить, где они? А уже и нет их, этих-то, кто карьеру метал, - померли уже, значить... Это молодые пусть, значить... На сокращенный экипаж, значить, рвутся или чего... - разглагольствует Фомич. Он слушает переговоры судов по радиотелефону об очереди на погрузку в Игарке, о правилах связи с берегом, о получении денег. И комментирует: - Так, значить, мы последние придем, а раз последние - чего нам те- перь-то? Это вы - кто первые - шевелитесь, а мы посмотрим... - И он глу- боко счастлив тем, что придет последним, что впереди куча других, кото- рые и утрясут все сложные вопросы отношений с берегом, и уточнят ситуа- ции с портом, а ему пока можно чесать щеку, стоя в пижаме на мостике, и разглагольствовать об отсутствии карьерных побуждений. Но сквозь разглагольствование пропечатывается что-то грызущее его, мучающее. Да, страхолюбие не подарит ни на миг покоя; покой страхолюбам даже не снится. Но оно ничего общего не имеет с четким осознанием страха в себе. В последнюю встречу Юрий Дмитриевич сказал, что больше не пойдет в море: решение окончательное и бесповоротное. - Почему? - Я начал бояться, Вит[cedilla]к. - А раньше никогда и ничего не боялись? - Это другой страх. Ты его еще узнаешь. - Тогда для пользы дела пару слов. - Шли на баре в Обь. И вдруг - страх. Обстановка вполне нормальная. Я раз двести там ходил в тумане и в шторма. Что за черт! Сказал старпому. Он повел судно. Я ушел в каюту. Все, Вит[cedilla]к. Больше плавать не имею права. И обманывать себя не буду. Это - возраст, Витенька. И больше в море он не пошел. Я клянусь его памятью, что этот разговор был и все это правда. Разве скажет такое слабый?! ЕНИСЕЙ, ИЛИ "СУСАННА И СТАРЦЫ" 30 августа вошли в устье Енисея. До Игарки около суток. Там погрузимся досками и - домой. Европейские речки добрее моря. Когда с зимнего моря входишь в Маас, Эльбу, Везер или Шельду, то кажется, что сразу можешь услышать мычание коровы и что все морские передряги остались позади. Конечно, такое не- долго кажется - фарватер по какой-нибудь Западной Шельде сложный, - и хотя идешь всегда с лоцманом, но и сам смотришь в оба, чтобы не выва- литься из какого-нибудь белого сектора маяка и чтобы красный буй у кром- ки банки Спийкерплат оставить справа...
в начало наверх
Входить в западноевропейские речки вечером при хорошей погоде, вооб- ще-то, приятное дело. Близко мелькают на автострадах фары машин, разноц- ветными окнами светят жилые дома, небоскребы, красуются в лучах подсве- чивающих прожекторов шпили соборов и башни церквей... А лоцман - какой-нибудь мсье Пьер - болтает о том, что инфляция рас- тет и ему скорее всего придется отправиться в Кению: там лоцмана-евро- пейцы зарабатывают пока прилично. Зима. Холодно. Но мсье Пьер одет в легкую курточку. И ты удивляешься, как и почему европейцы не умеют или не желают замечать зиму, хотя она достаточно дрянная, промозглая и гриппозная. Европейцы переживают зиму в легких куртках и с рюмкой бренди в желудке, но обязательно подняв у куртки воротник и укутав глотку здоровенным шарфом... Енисей доброй рекой не назовешь. Он суров, как и то стылое море, ко- торое осталось по корме. И ожидать мычания коровы с его далеких берегов не придет в голову. Подсвеченных соборов и небоскребов тоже здесь пока не увидишь. Приняли двух лоцманов у Карги. Оба молодые, веселые, здоровенные и не дураки пожрать. Лоцман только советчик. Ответственность с капитана не снимается, будь у тебя на борту хоть сотня лоцманов. Если куда вляпаешься, то судить бу- дут тебя: "Судно всегда несет ответственность за возможную ошибку ис- пользуемого им лоцмана". Но с лоцманами, конечно же, легче дышать и этак немножко спадает с тебя напряжение. Фомич (после обряда взаимных представлений): - Вот, значить, прошу извинения, и в Тикси, и в Певеке, и на Диксоне мы никакой рыбки вообще не обнаружили. Не будете так любезны, значить, сообщить, как тут - река у вас большая, замечательная река! - так где посоветуете насчет рыбки поинтересоваться? Оказывается, в Дудинке кое-какую рыбку еще можно сообразить, а в Игарке - только щука холодного копчения. Дудинку мы минуем без останов- ки. Потому щука вызывает у Фомича интерес и некоторое удивление: - Она, вероятно, очень, значить, жесткая? Оказывается, наоборот: мягко-раскисшая. - А с грибочками в Игарке как? - интересуется Фомич. Оказывается, в Игарке уже были заморозки и с грибочками дело табак. Лоцмана не очень оживленно поддерживают разговор. Надоели им рыболюбы и грибоеды; небось на каждом проводимом судне хоть по одному Фоме Фоми- чу, но есть. Загрустивший Фомич произносит свое знаменитое: - Вот те, значить, и гутен-морген... И отправляется в каюту, чтобы сообщить супруге печальные новости. Около часа ночи. Тьма кромешная. На нас прет мощь огромной реки, пресная и бесшумная мощь. У левого окна - вахтенный лоцман. У правого - подвахтенный, которому почему-то не спится. У радара в позе командира подводной лодки (возле перископа на всплытии) - Дмитрий Александрович. На руле - Рублев. Я по извечной привычке хожу взад-вперед и из угла в угол по рубке, автоматически огибая во тьме всякие препятствия. Разговор о проблемах здоровья. Попутно обсуждается, какая из дикторш телевидения симпатичнее: которая ведет журнал "Здоровье" или которая за- ведующая "Музыкальным киоском". - Чушь все это со здоровьем, - говорит вахтенный лоцман. - В послед- нем журнале "Наука и жизнь" я вычитал, что с одной бутылки пива человек получает столько энергии, что может бежать трусцой тридцать пять минут. В таком случае позавчера я должен был только на пиве бежать шесть часов подряд. И не трусцой, а галопом. Потом я две рюмки коньяка принял и мог бы играть в настольный теннис один час и сорок минут. А учитывая то, что я еще кружку браги выпил, то мог один час и двадцать минут горным туриз- мом заниматься. И все это без жратвы. Правда, эту чушь немцы выдумали. - А главная чушь, - говорит подвахтенный лоцман, - это в необходимос- ти движения. У меня отец всю жизнь здесь в Енисее отлоцманил. Какое уж тут движение у организма, а он до девяноста лет протянул. - Виктор Викторович, разрешите, я свои соображения о замкнутом цикле жизнедеятельности выскажу? - спрашивает с руля Рублев. В кромешной тьме далеко впереди по курсу подмигивают створные огни. Мы идем по реке с мощным течением, и рулевому, вообще-то говоря, положе- но молчать, чтобы не рассеивать внимание. Но я слишком хорошо знаю та- ланты Рублева и разрешаю. Однако вахтенный лоцман относится к этому иначе. - Вася, - говорит он напарнику, - встань-ка сам на руль, если рулево- му поболтать захотелось. Можно, мастер? Мне, конечно, не видно во тьме рубки выражение физиономии Рублева, но я знаю, что сейчас это выражение счастливого теленка. Подвахтенный лоцман Вася становится на руль. И... наконец-то Рублев добирается и до Виктора Викторовича Конецкого. Я даже как-то вздрагиваю, когда слышу рядом собственный голос, с этим моим дурацким мягким "л" и дурацкой присказкой: "понимаете ли". - Замкнутый цикл жизнедеятельности, понимаете ли, гениальная штука, это вам не фунт изюму. И я, понимаете ли, не возражаю, чтобы научные ра- ботники или, ясное дело, космонавты, понимаете ли, пили продукты своей жизнедеятельности. Им, как я, понимаете ли, догадываюсь, за это неплохо платят... Первым прыскает Дмитрий Александрович. Лоцмана же еще плохо знают мою манеру говорения и пока выжидают. Подлец Рублев продолжает: - Понимаете ли, без замкнутого цикла, конечно, далеко в космос не улетишь, но я лично, понимаете ли, пить продукт жизнедеятельности ни за какие коврижки не буду, потому что, понимаете ли, я не научный работник, а простой эксплуатационник... - Ну же ты и задрыга, Рублев, - говорю я. В ответ: - А вот, товарищи, в отношении бездвижения для организма, я, понимае- те ли, без телевизора все это наглялно вижу. Возьмем современную утку в магазине. Бог мой! И что там в этом создании, понимаете ли, от мышц ос- талось? А? Ни одной, понимаете ли, мышцы в этой вонючей утке, а сплошной так называемый жир. Вот вам наглядное, понимаете ли, свидетельство, что такое вольерное содержание скота. Простите, понимаете ли, я оговорился, не скота, а уток. Заплатишь, понимаете ли, пять рублей сорок семь копе- ек. Потом переводишь этот утиный жир в чад на кухне часа полтора, пони- маете ли. Потом, понимаете ли, часа два квартиру вентилируешь, потом, понимаете ли, жевать в ней нечего. А корень, понимаете ли, в чем? А в том, что эта несчастная утка всю жизнь провела без движения... Я много раз слышал свой голос и по радио, и с магнитофона, и даже по телевидению, и каждый раз удивлялся, как это люди меня могут терпеть; но в исполнении Рублева это звучит просто потрясающе. Хохочут уже оба лоцмана, не выдерживает и сам Рублев, полувисит на локаторе Дмитрий Александрович. Затем Рублев вопрошает: - А вот кто из вас знает, почему Фома Фомич ванны боится? - Ты лучше расскажи, как Фома Фомич в Лувре был и на древнегреческого Геракла любовался, - просит Дмитрий Александрович. - Не, это потом, - говорит Рублев. - Это я теще расскажу. Если бы не было на флоте таких людей, как наш Копейкин, думаю я, то все мы, конечно (прав Сиволапый!), неизбежно оказывались бы в дурдоме после одной только разгрузки в порту Певека. Мои глубокомысленные размышления прерываются нечеловеческим, но женс- ким воплем. Потом мы слышим, как где-то на трапе бьется посуда. Судно не качает, плывем в реке, и происходящее совершенно непонятно. - Аньку опять кто-то снасильничал? - гадательным голосом запрашивает тьму Рублев. И, черт побери, он оказывается прав. Анна Саввишна несла нам бутерброды и чайник с кофе, а из душевой, благо ночь глухая, в совершенном неглиже вылез третий механик и столк- нулся с тетей Аней тет-а-тет. В Тикси на голую тетю Аню набросились одетые мужчины. А тут голый мужчина набрасывается на одетую тетю Аню. И тарелки с нашими бутербродами и наш растворимый кофе обрушились на распаренного механического Адама. Спасаясь от девственницы, третий меха- ник задраился обратно в душевую. Все это мы узнаем потом, а пока только прислушиваемся к звону бьющих- ся тарелок и воплям. Наконец тьма рассекается острой полоской света из дверей. Вместе со светом и с его скоростью в рубку влетает Анна Саввишна. - Ой, голубчики, ой, что это на пароходе деется! - Закрывай дверь, дура, - говорит вахтенный лоцман, - мы на поворот заходим, а ты нас прожекторами слепишь. Тетя Аня захлопывает дверь. И в еще более глухой тьме, которая всегда бывает после неожиданного света, мы слышим ее, тети Ани, но молодой на- пев: Калинушка с малинушкой - лазоревый цвет, Веселая беседушка - где мой милый пьет... Ну, ясное дело, понимаете ли, это поет уже Рублев. - Янот бясхвостый, - следует на этот куплет уже настоящий голос тети Ани. - Одних тарелков на пять рублей разбила, а он хихикает. - Успокойтесь, Анна Саввишна, - говорю я, хотя еще не знаю, что на трапе голый третий механик совершил наскок на нашу буфетчицу. Вот так продолжает течь жизнь лесовоза "Державино", когда мы, преодо- левая силой трех тысяч лошадей течение, заходим на поворот в очередную излучину огромной, мощной, даже чудовищно мощной реки. Енисей иногда почему-то напоминает мне Орион. - А пожрать все-таки принеси, - говорит подвахтенный лоцман тете Ане, - но если с ковра бутерброды обратно поднимать будешь, я на тебя в Вер- ховный Совет пожалуюсь. - Да что вы, мальчики, - бормочет во тьме Анна Саввишна, - сейчас и новую кофю заварю, и бутербродов наделаю. - Только дверь за кормой быстрей захлопывай, - просит вахтенный лоц- ман. Опять острый свет из дверей пронзает тьму рубки. - Вася, ты все-таки больше на течение бери, - говорит вахтенный лоц- ман напарнику. - Смотри, как несет. Тут на снос и двадцать градусов мало будет. - Да я двадцать пять давно держу, - говорит тот, который заменяет на руле Рублева. - Давай-ка все-таки про Лувр, - возвращает всех нас к прежней беседе Дмитрий Александрович. - Не, сказал, не буду про Лувр, и не буду. Сперва про то, как Фома Фомич ванны боится и шею не моет. Рублев не был бы Рублевым, если бы, сказав "нет", потом изменил свое- му слову. Дмитрий Александрович, когда-то мечтавший о ВГИКе и театре, чтобы дать Рублеву паузу и возможность сосредоточиться для очередного номера, профессионально, как Ермолова-Лауренсия в "Овечьем источнике", читает: Трусливыми вы зайцами родились!.. ...К чему вам шпаги?! Ведь командор повесить уже хочет Фрондозо на зубцах высокой башни, Без права, без допроса, без суда! И всех вас та же участь злая ждет!.. Странно звучат слова Лопе де Вега во тьме и мощи Енисея. Я вспоминаю свое прибытие на борт "Державино" в Мурманске и говорю Санычу: - Типун тебе на язык! - Любимые стихи Соньки, - говорит Рублев. - Она ими плешь начальству переела. Телефонный звонок. Звонит Фомич, просит меня. Беру трубку. - Викторыч, как там обстановка? Можете ко мне спуститься на минутку? - Вполне могу. Тут все спокойно. - Андрей, пожалуйста, не рассказывай без меня, - прошу я. - Вернусь моментом. Мастер просит спуститься. - Есть! Не буду! Я пока поводырям о том расскажу, как мы на якорь в Певеке становились. - Это можешь, - соглашаюсь я. - Дмитрий Александрович, не забывай за- писывать траверзы и повороты, - добавляю на всякий случай. Не мешает на- помнить вахтенному штурману самые обыкновенные вещи. Именно они чаще всего вылетают из сферы внимания. - Есть! Два часа ночи. Чего это Фомичу не спится? В дела моей вахты он за весь рейс нос не сунул ни разу. В этом отношении выдержка у него замеча- тельная. Вернее, это не выдержка, а тот факт, что в заветном ящике у Фо- мича лежит взятая еще на выходе в Баренцево море расписка: "полностью несет ответственность с... до... и т. д." Ему выгодно не совать нос в мои дела на мостике. Но! Он ни разу и замечаний никаких мне не сделал, а
в начало наверх
чтобы штатный капитан не сделал замечаний своему дублеру уже после вахты - вот тут уж нужна настоящая выдержка. Ведь каждого судовода так и тянет указать на чужие ошибки. А у меня их - ошибок, ошибочек и промахов - бы- ло вполне достаточно. Капитанская каюта затемнена. Фомич стоит у лобового окна. Он в испод- нем - в собственноручно связанных кальсонах и фуфайке. Когда человек в кальсонах, он всегда выглядит по-домашнему и симпатично. На голове нечто вроде чалмы. Оказывается, мокрое полотенце. - Постой-ка тут, значить, послушай, - говорит Фомич. - Во! Чу! Слы- шал? Я становлюсь с ним рядом и начинаю вслушиваться. - На мосту-то не слышно, а здесь... Во! Опять! Чувствуешь сотрясение? - Так это мы на бревна наезжаем, - говорю я. - Знаете, сколько тут коряг плывет? - Надо бы ход сбавить, - бормочет Фомич. Мы идем против течения. Даже на полном ходу на поворотах сносит со створов, а он хочет сбавить ход. Конечно, неприятно слышать удары, но они такие заметные только потому, что волна от форштевня откидывает встречные бревна в стороны, потом "в седловине" их подтягивает к борту, и они скользящим ударом тюкают в него. Трюма пустые, от удара в них рас- катывается и долго, неприятно гудит тоскливый набат. Но что нашему "Дер- жавино" бревно, когда позади все виды арктического льда? - Фома Фомич, - говорю я голосом доктора, утешающего больного, очень мягко и вкрадчиво говорю. - А вы вот представьте, понимаете ли, себе, что вы бы не на море, а речником работали. Так всю жизнь малым ходом и плавали бы? Ведь на какой же нашей русской, разгильдяйской реке не плы- вет черт те знает сколько леса в океаны, а? Фомич задумывается. После долгой паузы говорит: - А все-таки, значить, удары сильные. - Эхо в трюмах. Вам нездоровится? - Есть немного, - бормочет Фомич и машинально дотрагивается до мокрой чалмы на затылке. - Течение мощное. Не хочется ход сбавлять, - говорю я. - Конечно, ес- ли вы приказываете, то... - Нет-нет! - пугается Фомич. - Тебе с моста виднее. - Я много по речкам плавал, - успокаиваю его опять докторским голо- сом. - И оба лоцмана на мостике. Вы легли бы. - Да-да, сейчас, значить, лягу... не люблю речек... Мне как-то грустно, когда я поднимаюсь обратно в рубку, раздумывая о том, что Фомич, очевидно, вступает в тот возраст - переходный к старос- ти, - когда человек особенно остро начинает ощущать непрочность челове- ческого существования на этом свете. И еще думаю о том, что Фомич не ляжет. Так и будет стоять в затемнен- ной каюте в своих гарусных кальсонах и прислушиваться к мрачному набату от удара бревен, доносящемуся из пустых трюмов. Вот оно - капитанское одиночество. Вот оно - "Труд моряка относится к категории тяжелого". - Можно начинать, Виктор Викторович? - спрашивает Рублев. - Прошу. Дмитрий Александрович от радара тоном конферансье: - Леди энд джентльмены! Сейчас будет исполнена новелла под названием "Сусанна и старцы"! В рубке наступает тишина, соответствующая тому моменту, когда артист собирается с духовными и физическими силами, чтобы выйти из-за кулис к рампе. И мы все - я глубоко уверен в этом - одинаково чувствуем, как Копей- кин духовно подбирается, как он перевоплощается в Фому Фомича и как ему нужно для этого определенное время. Наконец: - Значить, мы тогда не почту возили, как ныне-то, - начинает он ко- ронный номер. - Я молодой был, матросом; все, значить, у меня на месте было, все в аккурате. Ну, солощий до женского полу, значить, как все мо- лодые. Но в руках себя держал, не как ныне-то некоторые. Под каждую юбку не лез, тактично все заделывал, чтобы ни ей, значить, ни мне никаких там родимых пятен в личное дело не ляпнули. На судне - ни-ни! Ни под каким, значить, резоном никаких амуров! Один только получился у меня такой, значить, гутен-морген, что я за бортом в Кильском канале оказался. Врать не буду, честно скажу, получился у меня полный срыв и срам в мо- рально-политическом, значить, смысле, и в общественно-политическом, и в прямом, так сказать, смысле. В прямом эт потому, что я за борт сорвался из ейного иллюминатора. Да, значить, с женщинами в морях-океанах не соскучишься... И ведь как меня дед да отец строго учили да воспитывали, а я, зна- чить, ихние заповеди нарушил, и в результате что? В аккурат в январе в Кильском канале за бортом оказался во враждебной Западной Германии; сре- ди ночи, значить, льдов и в самом начале карьеры. Ведь дед с отцом - ну кто они были? Костыли да шпалы сажали всю жисть - обыкновенные железно- дорожные работяги, но правильно меня учили, правильно! Не охальничай, учили, там, где живешь и работаешь; охальничай там, значить, где не про- живаешь и не работаешь, где, значить, не прописан постоянно. А тут у нас на "Колхознике" - либертос старый - пошла в рейс пупочка этакая, повари- ха, пышности, значить, необычайной, Сусанной звали. Я со старпомом вахту стоял. В шесть утра посылает меня эту пупочку, значить, поднимать, чтобы она завтрак варганила. Есть, говорю. Не первый раз, значить, а тут в ак- курате у нее дверь-то и не закрыта. Обычное-то дело: постучишь, покри- чишь: "Сусанночка! Пышечка! Ать-два, милая!" Она аукнется и - все. А тут дверь-то, ядри ее, дуру, в душу, забыла закрыть. Я случайно ручку-то на- давил и ввалился прямо в ейную каюту, а из койки, значить, совершенно наружу все ее пышности торчат. Вот те, думаю, и гутен-морген! И хлоп - в автоматическом, значить, режиме - на нее и возлег. А она глаза вылупила, но так все в аккурате, тихо, значить, без активных действий или там соп- ротивлений. И тут, значить, слышим, матрос-уборщик в коридоре ведром гремит. "Вот те и гутен-морген, - это она говорит, - улазь, - требует, - че- рез форточку". Ну, я молодой, все в аккурате, полез в иллюминатор, уже до шлюпбалки дотянулся - и брякнулся: обледенело железо-то, ядрить ее, дуру эту наби- тую, в корень! "Колхозник" сновидением, значить, этаким мимо меня, - хорошо, под винт не затянуло: в полугрузу шли. И вот вокруг меня льды, холодная война и международная напряженность. Булькаю, врать не буду, как дерьмо, значить, в проруби. К берегу не гре- бу - фашисты там, и в тюрьму, значить, затем обязательно посадят, а куда тогда, ядрить ее, дуру эту пышную, плыть? Гляжу: катер ко мне прет, и по всему борту "п о л и ц а й"! Я от не- го, значить, за льдину ихнюю кильскую прячусь, так нет - глазастые поли- цаи оказались, норовят меня отпорным крюком за шиворот, значить, заце- пить, а я, значить, насмерть сопротивляюсь, потому как, сами понимаете, вокруг холодная война и международная напряженность. Согрелся, значить, даже, пока они меня победили и на борт выволокли. Ору на них - а по-ихнему, врать не буду, мало знаю, - ору, значить: "Хальт! Хенде хох! Цурюк!" А они, падлы, ядрить ее, дуру эту набитую, меня скрутили и в пасть шнапс льют. Чего, значить, делать? Глотаю ихний шнапс... Я не прерываю здесь рассказ Рублева-Фомичева ремарками - бог с ним, с литературным правдоподобием. А теперь скажу, что самое удивительное, как наше "Державино" не укатило со створов к чертовой бабушке, ибо в рубке ни одного живого слушателя к этому моменту уже не было: все мы, кроме Рублева, были как певекский капитан порта после визита Фомы Фомича, то есть обессилели. Пожалуй, даже суровый Енисей улыбнулся, а "Державино" тряслось от хохота вместе с нами. Под конец исполнитель все-таки устал, завял и уже буднично и обыкно- венным, своим голосом проинформировал слушателей о развязке истории, ибо знал из опыта, что его все равно заставят ответить на неясные пункты. И Рублев дорассказал, как полицаи доставили Фомича на родной борт в мерт- вецки пьяном виде; как именно этот факт спас честь поварихи: начальство решило, что ухнул матрос в Кильский канал, потому что нализался какой-то дряни; как засунули Фому Фомича в ванну и по приказу капитана "намылили ему шею" и искупали в крутом кипятке, - в те времена еще считалось, что отогревать переохлажденные организмы следует в кипятке; как фрицы пыта- лись объяснить капитану, что его матрос буйно помешанный, ибо он отби- вался от спасателей и сокрушил несколько ихних спасательно-полицейских челюстей, и как все это спасло фомичевскую карьеру. Но вот ванна и мытье шеи с тех самых пор стали для Фомы Фомича кошма- ром номер один... За Дудинкой появилась зеленая трава на берегах, и стога сена, и кусты по речным обрывчикам. Здравствуй, живое зеленое! Теперь и мычание коровы можно надеяться услышать. Вечером радует неровность уже лесных берегов, верхушки деревьев четко рисуются на фоне закатного неба. Из разговоров судов на подходах к Игарке: "Вам куда дали?" "На Пристон идем, последнюю партию на Пристон взяли". "На Бордо потянули". "На Гулль последние дрова". "Куда там еще товар остался?" "Только на Алжир и в демократии". "А на Александрию весь товар вышел?" "Нет, туда и вам хватит!" Александрия вызывает у морячков уныние - там всегда очень долго ждешь разгрузки, иногда месяцами. "Державино" ни о чем не спрашивает. Оно заранее знает, что наши доски идут в ГДР. В час ночи 1 сентября стали на якорь напротив мыса Кармакулы. Сложность постановки на якорь в данном случае была не только в том, что Фомичу, как всегда, казалось, что лоцмана ставят нас слишком близко к берегу, но и в том, что после новеллы Рублева "Сусанна и старцы" лоц- мана видеть спокойно Фому Фомича не могут. Они вдруг прыскают в самые неподходящие и серьезные моменты. Фомич, естественно, удивляется такому поведению ответственных должностных лиц. Легкомысленное поведение лоцма- нов еще более усиливало его опасения, и он все повторял: - Вот стали, так, значить, стали! Если кормой к берегу развернет, так, значить, можно прямо на песочек трап подавать, а? - Да вы не беспокойтесь, мастер, - успокаивал его лоцман Вася, кусая в кровь губы. - Тут даже сумасшедший ветер вас поперек течения не раз- вернет. Сильное у нас тут течение. Вот в каналах, например, конечно, так становиться опасно - в Суэцком там или в Кильском... А у нас, мастер, речка - все тип-топ будет. И Фомич налил лоцманам по традиционному стопарю, а Галина Петровна дала им по соленому огурчику. Вообще-то, в данном случае опасения Фомича в отношении близости бере- га я в какой-то степени понимаю и разделяю. Во-первых, в море привыкаешь к удаленности берегов. Во-вторых, именно когда судно стоит, как-то осо- бенно обостряется чувство позиции, в которой оно находится. Например, если отданы два якоря и с кормы швартовы на берег, - а так мы станем че- рез несколько суток в Игарке под погрузку, - то у меня в подсознании так и вертится подобная позиция судна при разгрузке в сирийском порту Лата- кия на "Челюскинце", когда случился двенадцатибалльный шторм с тягуном и нам вырвало левый кормовой кнехт с корнем. Лоцмана уехали. На судне наступила стояночная тишина. Впереди нас такая длинная очередь из других лесовозов, что огней Игарки вообще не видать. Особое наслаждение при вкушении безделья и безответственности. Маркони приносит радиограмму: "Т/Х ДЕРЖАВИНО ДУБЛЕРУ КМ КОНЕЦКОМУ ПРИХОДОМ ПЛАНИРУЕТСЯ ПРЕДОСТАВЛЕНИЕ ОТПУСКА ЗПТ ЯНВАРЕ УЧЕБА КУРСАХ ПО- ВЫШЕНИЯ КВАЛИФИКАЦИИ". Ну вот. Свершилось то, о чем просил. За бортом уставшего "Державино" журчит пресная волна Енисея. И я вдруг ловлю себя на мысли, что уже люблю и "Державино", и людей, с которыми здесь свела судьба и работа. И что даже Спиро Хетович не убьет во мне этой любви. Ночь. Но я не сплю: дегустирую разные виды покоя. И еще чудом обнару- жил давеча в судовой библиотеке десятый том Чехова. Там "Из Сибири" и разные записки. Боже, какое счастье, что был на свете Чехов! Все здесь мною читано, в этом томе, но за одну интонацию спокойного и сильного благородства хо- чется на Чехова молиться: "На Волге человек начал удалью, а кончил сто- ном, который зовется песнью; яркие золотые надежды сменились у него не- мочью, которую принято называть русским пессимизмом, на Енисее же жизнь началась стопом, а кончится удалью, какая нам и во сне не снилась. Так по крайней мере думал я, стоя на берегу широкого Енисея и с жадностью
в начало наверх
глядя на его воду, которая со страшной быстротой и силой мчится в суро- вый Ледовитый океан..." Выпало вот читать такое, когда стоишь у мыса Кармакулы и за бортом стремит живой Енисей. ИГАРКА Еще в начале рейса мы получили шифровку. С Нового года предполагается повышение зарплаты плавсоставу. Для проведения в жизнь приятного мероп- риятия следует каждый оставшийся месяц заставить каждого моряка отгулять двое суток без подмены, чтобы на сэкономленные средства создать, "зало- жить" первоначальный фонд, запас денег, ибо повышение зарплаты тяжелым бременем ляжет на бюджет пароходства именно в самом начале приятного ме- роприятия. Обычно моряки за выходную субботу получают деньгами, а воскресенье приплюсовывается к отпуску. Ведь "выходных" в море нет, а на земле суб- боту и воскресенье советские люди отдыхают. Судно же в море должно дви- гаться даже во всенародные праздники. Лишних людей на судне нет. Потому взять выходной и провалять его в каюте вы даже при появлении такого изв- ращенного желания не можете. Наш рейс в Арктике двухмесячный. Значит, согласно шифровке мы должны отгулять сами и заставить отгулять каждого члена экипажа четыре дня на льдинах и среди белых медведей. Именно в силу особо трудных условий ра- боты в арктических рейсах и невозможности здесь человеческого отдыха су- ществует специальное Положение, по которому за месяц арктического плава- ния к отпуску моряка приплюсовывается не четыре воскресенья, а пять. Конечно, капитаны судов, одновременно получившие в Арктике шифровки о принудительном отгуле выходных, немедленно связались друг с другом и об- судили вопрос сообща. И пришли к выводу, что нас указание не касается, а относится только до тех судов, которые работают в человеческих условиях и капитаны которых могут выгнать отгуливать выходные хоть весь экипаж сразу где-нибудь на островах Самоа и хоть на целую неделю. Фомич после длительных раздумий такое толкование отклонил. Сократ по- шел по стопам Соломона. Он решил выполнить указание на двадцать пять процентов - заставить морячков отгулять один выходной за два месяца в любых погодных условиях. Толпа в первом же порту вошла в контакт с другими толпами и выяснила, что Фомич вносит штрейкбрехерский элемент во всю эту историю. Поднялся шумок. Тогда Фомич сам первый вообще отказался от выходного и даже под- менил на обыкновенной вахте грузового помощника, когда тот задержался в Певеке по служебным делам. При этом он смело и прямо объявил толпе, что давно плевать хотел на то, что там про него в низах думают, и что он рискует уже потому, что заставляет отгуливать по одному выходному, а не по четыре. Вообще, странная штука демократия на флоте нынче. С одной стороны, рядовой морской труженик так запутан сложностями в оплате его труда и во всяких правах, что предпочитает помалкивать в разговоре с начальством на такие темы. С другой стороны, начинающий, только выпущенный из мореход- ной школы, серый, не знающий еще толком, чем нос от кормы отличается, матрос, проплавав рейс в роли уборщика, уже имеет наглость подойти к ка- питану и заявить претензию. Он, мол, не для того год учился в мореходной школе, чтобы тряпкой возить! И он требует перевода на второй класс из уборщика. И капитан терпеливо с ним разговаривает, объясняет трудности со штатом, что вот у нас совмещенный экипаж и вообще нет матросов второ- го класса, и так далее. Конечно, Фомич вворачивает (тем более я рядом), что вот он перед войной закончил ФЗУ по пятому разряду, а послали его на работу по третьему, и он пикнуть не смел... В Игарке возникла возможность решить проблему отгулов. В очереди на погрузку мы последние, рядом чудесный лес - спускай вельбот и поехали на пикник. Но! Фомич прознал, что как-то здесь в лесу исчез человек - крупный чело- век, из леспромхозного начальства - пошел за грибами и не вернулся. А в лесу, оказывается, подо мхом и разными симпатичными травами есть пустоты от протаявшей вечной мерзлоты, очень опасные ловушки. И еще медведи есть. Крупного человека искали вертолетами и не нашли, пока он сам нор- мально не пришел, переночевав в лесу у костерка, - вероятно, взял с со- бой слишком много горючего, вот и закемарил крепко. Ужасные пустоты начали преследовать Фомичову психику, как примерзшая к грунту стамуха в Новосибирском море. Сомнения в миллионный раз берут его мягкими пальцами за твердый лоб. А лес манит. И вот Фомич опять по- пытался найти соломоново решение: заказать автобус и свозить людей на коллективную экскурсию не на близкий левый берег Енисея, а на правый - на околицу Игарки: как бы в лес, но и не в настоящий лес. Однако автобус требует денег из культфонда, а эти деньги еще на Диксоне при помощи моей подначки истрачены в честь и славу Дня Военно-Морского Флота. В такой ситуации и при таком количестве нюансов и настоящий Соломон свихнул бы мозги набекрень. И мы поехали на коллективную экскурсию в левобережный лес. Перед экс- курсией Фомич провел тщательный инструктаж, главным в котором было тре- бование ходить по лесу табуном на расстоянии друг от друга не больше де- сяти метров, то есть со спутанными, как у лошадей, ногами. Я, естественно, со свойственным мне индивидуализмом от табуна немед- ленно отбился и провел несколько часов наедине с флорой. Как потом выяс- нилось, и весь остальной табун нетактично развалился на одиночек или микрогруппки, ибо если мускусным овцебыкам необходим отдых от стада, то людям и подавно. Тишина была в лесу. Осень. Лиственницы, елки, березы, мох, заросли ольхи, россыпи брусники; подсохшая уже, сморщенная черника. Наломал букет для натюрморта "Осенние листья". Черника смотрела на меня и букет скорбными и зовущими глазами, как застарелая девственница на здоровенного дворника. И я не выдержал, сжа- лился над ней, присоединил к букету несколько черничных веточек. Потом набрал добрый килограмм брусники. Набирал, и все думалось: для кого? Для себя - как-то и смысла никакого нет. О матери вспомнилось. Она очень любила осенние букеты и любила кленовые листья под стеклом на сто- ле или между страниц книг. Тихо было в лесу, и тихая грусть была во мне. Старею. Потом вышел к Енисею, соорудил костер из плавника, слушал шелест ка- мыша и шорох песочка на плоских речных дюнах. И думал о вредоносности нашей привычки, вернее необходимости, счета круглыми цифрами: десять, сто, тысяча... Вот тебе стукнуло тридцать, сорок, а вот накатывает пятьдесят... Жуткое дело круглый счет. Круглые даты давят на психику. Давления можно было бы избежать при беспериодичности счета. Но бог рассудил ина- че, заставив крутиться планету и вокруг самой себя и вокруг звезды. Он ввел чередование дня и ночи, зимы и лета; он захотел, чтобы мы ощущали время именно периодами и подводили под каждым периодом черту, он лишил нас безмятежной постепенности. И мы послушно вводим недели, месяцы, годы и века, хотя в глубине истинной природы их нет. Ну нет же у материи воскресений, черт возьми! "И потому моряки ближе всех к истинной материи!" - так закончил я размышления, начиная тревожиться тем, что от далекого, но хорошо видимо- го "Державино" все не отваливает вельбот. Ему пора было отваливать. Конечно, у вельбота отказал мотор. Все собрались возле костра и сумерничали часа полтора, пока этот проклятый вельбот прибыл. Знаю, что "сумерничать" обозначает сидеть без огня, в ожидании темно- ты, и подремывать. Мы сидели с огнем, ожидали вельбот и не дремали, но больно уж к месту слово. Было как-то по-деревенски просто все: и окружа- ющий мир был прост, и мир был в душе каждого. Зато на судне я взял у артельщика банку мясных консервов и сожрал ее в каюте с такой жадностью, урчанием и чавканьем, с каким белые медведи жрут тюленью печенку. Вот тебе и отсутствие жадности к еде у тонкого ин- теллектуала и лирика. Бруснику отдал Анне Саввишне. За время моего отсутствия она вымыла и выскребла мое жилище. Вызывает уважение стойкость, с которой тетя Аня отказывается от эксплуатации пылесоса и другой техники: "Можно и тряпкой да метлой чистоту и блеск навесть, коль ты женщина чистоплотная..." Четыре часа одиночества в лесу и на берегу реки сработали, как сто лет в замечательном романе Габриэля Гарсиа Маркеса. И букет из веточек осенней флоры навевал мне этим тихим вечером мело- дии старинных русских романсов. Под эти мелодии я раздумывал о том, что все наши понятия закованы в слова. А от каждого слова падает столько теней, полутеней, световых бли- ков и столько звучит в бесконечности мелодий и полутонов, сколько эле- ментарных частиц во Вселенной. Если мы смиряемся с тем, что никогда не узнаем цель нашего прихода в мир и ухода из него, то приходится смириться и с простотой рассказа классиков, ибо невозможно вылезти из самого себя, не став смешным и наг- лым, то есть негармоничным. Это отчетливо, как мне кажется, понимал и всегда помнил Чехов. Отсюда его тихая усмешка Моны Лизы. Ведь если автор не сопровождает художественный показ жизни своими внятными комментариями, то он в какой-то степени сознательно играет в загадывание шарад читателю. Это внешне углубляет произведение, ибо все мы любим отгадывать и любая необходимость отгадывания усиливает заинте- ресованность, но в то же время получается сознательная заданность и ис- пользование чем-то нечестного приема со стороны автора. Это одно из тех противоречий, которые меня мучают с самого начала литературной работы. Ну, а если хочешь рассказать о том, что между слов, пиши музыку... 2 сентября в четыре утра снялись с якоря и поплыли в ковш Игарки. К девяти утра под оба борта подвели баржи и явились докеры - молодежь зеленая, студенты из сибирских вузов. В основном будущие химики-целлю- лозники и бумажники из Красноярского института. Серые ватники, оранжевые каски, тельняшки. Не по мобилизации, а по собственному желанию: подраба- тывают на каникулах. Волосья, ясное дело, до плеч. У грузчика-студиоза, которому попалась каска 1 13, по всей окружности каски надпись: "Да по- может мне бог!" И совсем не веселая эта надпись. Профессия докера - сложная и труд- ная. Она осваивается годами, она строится на специальном обучении и опы- те, опыте, опыте. Работа с досками - опасная и требует точного исполне- ния как правил техники безопасности, так и правил укладки досок в трю- мах. Студиозы ровным счетом ничего во всем этом не понимают и не знают. Ужасно видеть, как девчонки-тальмана бегают по фальшборту, кокетничая со всем белым светом, или стоят под опускаемой в трюм вязкой досок, задрав башку и раскрыв рот, в который каждую секунду может вывалить из вязки лесина длиной в пять метров. Одну девицу в эту навигацию уже прихлопнуло. Все вместе называется: "нехватка рабочей силы"... Утренний чай. В кают-компании завтракают старпом, третий штурман, второй механик и я. Свиная колбаса, хлеб, жидкое чайное пойло. Третьего штурмана старпом с восьми часов ставит на вахту. Тот сопро- тивляется. В коллективном отгуле выходных на природе он не участвовал, и потому вчера его выгнали гулять в Игарке. После этого гулянья он немного опух. - По трудовому кодексу, - говорит третий старпому, - выходной день - это двадцать четыре часа ноль-ноль минут. Я же вчера в разгар отдыха ез- дил получать деньги, ходил то есть за деньгами. Три часа ходил и полу- чал. Не для себя, между прочим, а на судно. Значит, отгулял двадцать один час. И до одиннадцати часов вы меня ставить на вахту права не имее- те. Арнольд Тимофеевич; - Я здесь кушаю. Здесь не положены служебные разговоры. Кусок этой вульгарной свинины не усвоится в моем желудке. А вы, между прочим, сто- янку в Ленинграде помните? У вас малолетний ребенок был на судне целые сутки. И жена. А вы вахту стояли и права на такое не имели. В результате на вашей вахте цепь у стрелы порвалась. Это по какому кодексу? Старпом умеет вспоминать прошлые грешки окружающих в нужный момент. Второй механик Петр Иванович, который, как и положено суперпродукту НТР, листает за чаем журнал "Знание - сила", говорит: - Интересно! Послушайте. Оказывается, состав человека по элементам - ну, водород, азот, углерод и так далее - полностью соответствует в про- центном отношении космической материи. Во! Цитирую: "Между химическим составом звездной материи и человеческим телом обнаруживается порази- тельное сходство". Арнольд Тимофеевич, как вам это нравится? - Я отношусь к этому индифферентно, - говорит старпом, тщательно про- жевывая свинячью колбасу.
в начало наверх
- А ты? - интересуется Петр Иванович у третьего штурмана. Тот отмахивается, потому что обдумывает ответ старпому. - Теперь мне понятно, - говорит Петр Иванович, зачем наши космонавты скоро полетят на Солнце. - Что за глупости вы несете? - спрашивает Арнольд Тимофеевич. - А вы не знали? - удивляется второй механик. - Когда они получили задание готовиться к полету на звезду, то выразили, конечно, полное и единодушное согласие, но один все-таки спросил: какая, мол, там теперь температура? Ему говорят, миллион градусов. Он опять интересуется нюан- сами: как, мол, мы там будем обитать при такой сравнительно высокой тем- пературе? А ему объясняют такой нюанс, что отправят их в полет на Солнце ночью... Я силой вырываю у второго механика "Знание - сила" и отправляюсь чи- тать о том, что мы и звезды - одно и то же. Но прочитать не удается. В каюте сидит Фома Фомич, расстроенный. Ока- зывается, доктор и моторист угодили в милицию. Крупная неприятность для судна. И впервые за рейс (надо отдать Фомичу за это должное) капитан "Держа- вино" попросил использовать мою принадлежность к прессе, чтобы без шума извлечь бумаги погоревших из милиции и не выносить мусор с парохода. Вызвал доктора. Видок бледный. От страха "власы с ушей свились", как писали в монастырских летописях. Выпил чуть-чуть в честь рождения сына. Возвращался на судно около де- сяти вечера. На вопрос пограничника в проходной порта о названии судна: "Вы откуда?" - ответил: "Из Санкт-Петербурга". И на этом, мол, все - все его грехи. Задержан за пререкания пограничниками, передан ими в милицию, перено- чевал там, утром отнес тридцать рублей штрафа, принес и извинения; но ему было сообщено, что соответствующая бумага пойдет куда следует. С мотористом в милиции не виделся и про него ничего не знает... Ночное их отсутствие ребята от начальства скрыли ("думали, у бабы за- держались"). Хорошо у нас налажена служба! - А вы знаете, голубчик, - сказал я, - что смена дежурств в милиции происходит утром около восьми часов? - Нет. А зачем мне знать? - Вас когда выпустили? - В шесть утра. - Если бы вы сразу доложили о происшедшем, мы, понимаете ли, успели бы к старому дежурному и попробовали уговорить его вернуть акт о вашем задержании. А теперь акт уже передан новому дежурному и внесен в реестр происшествий за прошлые сутки. Это две большие разницы, голубчик. - Накрылась диссертация, - сказал доктор, и его интеллигентные глаза покраснели. - Ведь бумагу из пароходства мне в институт перешлют, как вы думаете? - Обязательно, - сказал я. - И сделают это с удовольствием. Одним неприятным инцидентом у пароходства будет меньше, когда оно отфутболит это милицейское досье в ваш институт. Вы ведь временный у нас? - Да, - и его глаза покраснели и набухли слезами. - Не распускайте нюни. А сейчас - правду. Вы сильно оскорбили солда- та-пограничника? Стоит, мол, Ванька, дубина стоеросовая, спрашивает у старого мореплавателя, только из ужасного рейса пришедшего, ерунду вся- кую с чухонским акцентом, ну, вы ему и ответили с санкт-петербургским гонором. Так? - Наверное. Но я помню плохо. - Помните плохо, а выпили "чуть-чуть"? Он окончательно заплакал. - О чем диссертация? - спросил я, чтобы отвлечь его немного. Он понес что-то об особенностях кровотечения из ножных вен при разных видах гипертонической болезни. Милиция в Игарке размещается в здании старинной полярной архитектуры, то есть без следов ампира, барокко или других излишеств. Зато живые зе- леные деревья и кусты окружают милицию. И тени от их ветвей колышутся по стенам, и солнце просвечивает в окна кабинетов сквозь листву. Дежурный, не спрашивая меня ни о поводах и причинах пришествия, ни о моей личности, сказал, что начальник в горкоме и вернется минут через сорок. Вежливо предложил подождать на воздухе. Мы вышли. И док спросил: - Можно, как вы считаете, мне пива выпить? Я видел, что ему плохо, и разрешил. Но велел обязательно и съесть что-нибудь. Он сказал, что здесь есть место, где жарят шашлыки прямо на улице, и он выпьет там пива и съест шашлык. Ожидание омерзительно в любом случае, но ожидать предстоящих объясне- ний, заранее слышать свое бормотание (с поджатым, как у провинившегося ледокола, хвостом): "Я... понимаете, книжки пишу... У потерпевшего, то есть, простите, у этого типа, диссертация, и я..." и те-де, и те-пе... Да, любое ожидание противно. Но и самые странные встречи происходят чаще всего, когда ожидаешь трамвая, поезда, самолета или начальника ми- лиции Игарки. Наверное, тебе так скучно ожидать, так хочешь какой-нибудь встречи или разговора, что они и происходят. Я сидел под пыльными кустами возле милиции. Вокруг было много самого разного дерева - столбов, заборов, мостков, опилок. - Слусай! Здорово! Вот встреса! - раздался неповторимо-сюсюкающий го- лос милицейского лейтенанта. Передо мной стоял Стасик Соколов, с которым шесть лет тому назад в зимней Керчи мы вместе ночевали в вытрезвителе. И вместе поносили кер- ченские и все другие органы внутренних дел. Мы обнялись со Стасиком. Первый раз в жизни я обнимался о милиционером. - Какими судьбами? Кем ты тут? - Волсебником! Знаес: жизнь усил не по усебникам... Ты здесь сидис засем? Сам припух или вырусаес кого? - Выручаю одног ВЫТРЕЗВИТЕЛЬ МИФОВ Чем, люди добри, так оце я провинився? За що глузуете? - сказав наш неборак. - За що знушаетесь ви надо мною так? За що, за що? - сказав, та й попустив патьоки, Патьоки гирких слиз, узявшись за боки. Артемовский-Гулак. Пан та собака.1 ...Где не будет лучше, там будет хуже, а от худа до добра опять неда- леко. М. Ю. Лермонтов. Тамань. Вы когда-нибудь сочиняли записку по поводу вашего пребывания в выт- резвителе? Попробуйте. Мне, например, не помог даже писательский опыт. Как-то хромает стиль. Нет музыкальности и ритма прозы. В район туманности Андромеды улетучился юмор. На самом дне морской жизни в самый мой черный день не было штормов, сигналов о спасении души и окровавленных тельняшек. На дне морской жизни тихо, как ночью в покойницкой или уже утром в вытрезвителе. На древний Корчев мы шли из Италии. В каюте висела ветка с лимонами и торчал из ржавого железного ведра сардинский кактус. В ночь с 8 на 9 января 1969 года зазеленели на экране радара отметки далеких коктебельских гор Карадага и Сюрю-Кайя. Было холодно, прогнозы обещали тяжелый лед в Керченском проливе. Около четырех ночи я сменил очередную карту, перенес на нее точку и увидел на берегу Керченского пролива набранное мелкими буковками назва- ние "Тамань". "Повесть эта отличается каким-то особенным колоритом: несмотря на прозаическую действительность ее содержания, все в ней таинственно, лица - какие-то фантастические тени, мелькающие в вечернем сумраке, при свете зари или месяца". Так писал Белинский. Я рад был бы приветствовать любую таинственность и фантастичность. Я с удовольствием послушал бы песенку коварной девушки-контрабандистки о старых корабликах, приподнявших крылышки, разметавшихся по морю в злую бурю. Коктебель и Тамань навевали романтическое настроение. И я даже из- мерил расстояние по карте от торгового порта Керчи до Тамани. Авось вы- падет свободное время - смотаюсь на рандеву с тенями Лермонтова и Печо- рина. Хотя я знал, что грузиться мы будем сложным грузом на Сирию и Ли- ван - триполифосфат и стальной прокат, части земснарядов и бумага, авто- мобили и проволока, рельсы и синильная кислота - около двухсот наимено- ваний общим весом более семи тысяч тонн. Такая погрузка сулила бессонные ночи, общее истощение и значительную потерю нервных клеток, которые, как известно, не восстанавливаются. Но я еще не знал, что впереди ждет меня самое дно казенных неприятностей, и, перечитывая рваные фразы радиограммы, где сообщался список предполагае- мого груза, я с некоторым даже восхищением бормотал про себя: "Що, божи ти мий, господи, чого нема на тий ярмарци!" Из радиотелефона доносились голоса портовых диспетчеров, голоса глох- ли в извивах Керченского пролива, в мокром снегу, тумане, над промерзши- ми насквозь лиманами: "Юнга"? Яка "Юнга"? Пшел к бису! Той буксир в Ка- мышовую слободку побиг... Немае свободных буксиров! Як поняли? Да ни! Ни! Кому балакаю! "Дельфин" прийде, пошлю..." Ныне на берегах Черного моря балакают на черт-те знает каком наречии: одесский говорок, разбавленный расхожими малороссийскими жаргонами, с местечковым еврейским акцентом, и все это на великорусской основе. Уши вянут. И ведь большинство, как слепой мальчишка в "Тамани", отлично мо- гут объясняться на обыкновенном русском, но обязательно коверкают его. И через недельку погрузки в черноморском порту ловишь и себя на "немае", "совсим", "ни". И кажется, тебя так лучше поймут, за своего примут, лег- че работать будет... ...Лед, ледокол "Афанасий Никитин", метель, мороз, туман, негорящие буи, спихнутые со штатных мест вехи... И маленький порт, битком набитый судами, - рыбаки, торгаши, танкеры, масса какой-то мелочи - катера, лих- теры, самоходки... На причалах пирамиды грузов: заметенные снегом, смерзшиеся ящики, мешки, железо, экспортные автомобили. А всего 274 часа тому назад я ожидал наступления нового, 1969 года на острове Сардиния, в ее столице Кальяри. Новогоднее торжество было отмечено зрелищем футбольного матча между нашим "Спартаком" и сборной Сардинии. После зрелища матросики повлеклись на базар. Я отпустил их в шумную веселую толкучку одних, очередной раз нарушив флотский закон табунного шатания по базарам и универсамам. Усел- ся на скамеечке в том углу площади, где продавали цветы и где ничто не загораживало от меня сардинское солнце, курил, смотрел на сардинцев, как они покупают фикусы у крестьян - нашенские, обыкновенные фикусы в кад- ках. Как крестьяне-мужички разгружают ручные тележки, вытаскивают из-под брезентов огромные снопы алых гвоздик и один сардинский мужичок держит сноп, сгибаясь от его тяжести, а другой обрезает стебли садовыми ножни- цами. И все это на фоне Средиземного моря тридцать первого декабря. И море потягивалось довольной кошкой и блестело вылизанной ветрами шерстью. А позади весело шумела ярмарка. И вздыхали, мечтая о далеких соснах, пальмы возле самой моей скамееч- ки... Не успели мы подать веревки на причал, как кто-то с керченской тверди замахал руками и заорал деловые вопросы о грузовом плане, готовности трюмов и т. д. Не успели пограничники покинуть борт, а матросы снять последнюю лючи- ну с четвертого трюма, как портовые краны заурчали, застонали и понесли к черному провалу нашего пустого брюха огромные вязки катанки - стальной проволоки в бухтах. Начиналась погрузка, которая называется вариантом "вагон - борт". Я опешил, ибо к такой оперативности в нашем порту готов не был. - Шоб я так жил! За три дня погрузим! - сказал стивидор Хрунжий. Интуиция вопила о подвохе: рьяность начбла погрузки настораживала. - Шариковые ручки очень любишь? - спросил я Хрунжего, ибо стивидор весьма выразительно вертел в корявых пальцах мою импортную авторучку. - Уже таки! - Можешь ее забрать. Пойдет все хорошо - получишь еще набор таких, в шикарной коробке, - сказал я. - Стихи можешь не слушать. Слушай прозу: "При приеме экспортных грузов перед погрузкой грузовым помощникам осмат- ривать все партии груза на складах порта или у борта судна..." Почему ты не дал мне осмотреть груз? - Шоб я так жил! Ты ржавого железа не видел? - Слушай дальше. "Грузовым помощникам систематически проверять тальманские листы приемо-сдатчиков порта. В процессе грузовых операций осуществлять контрольные просчеты подъемов, а также контролировать доб- росовестность работы тальманов порта..." Я хочу проверить первый подъем.
в начало наверх
Пошли. - Слышал слово "чумак"? - спросил Хрунжий. Биндюжники такие были, обозники, в Крым за солью ходили, а видцеля с рибкой в Чумакию тикали... Так ты, шоб я так жил, не с их числа? - По-нашему это "куркули" называется, - сказал я. - Ты выпить хочешь? - Який прозорливый! Эта прозорливость и привела меня спустя трое суток на самое дно морс- кой жизни, ибо я достал бутыль испано-малайско-арабско-международно-отв- ратительного рома. Я был еще очень неопытный на торговом фронте человек. Я боялся грузов, погрузочных документов и сдачи грузов прохиндеям полу- чателям. Я еще не знал, что надо сразу и четко определить линию поведе- ния и выдерживать потом ее с незыблемостью сфинкса. Или: беспощадная придирчивость, строгость, проверка всего и всех, никакого выпивания со стивидорами и бригадирами грузчиков и т. д. Или: выпивка, обильные "пре- зенты" (но действительно обильные, широкие, а не десяток шариковых ру- чек) плюс панибратство и задушевные разговоры. Середины нет. А я, прослуживший в свое время десять лет на военном флоте, был сле- пым щенком на коммерческом поприще. Я еще пытался соединить обе эти ли- нии, то есть скрещивал кобру с жар-птицей и ожидал появления гибрида в виде Георгия-Победоносца. Мой идеализм и раньше махрово проявлялся, например в том, что я авто- матически считал всех профессиональных, кондовых моряков хорошими людьми. Я считал, что благородство моря и опасности профессии делают из любой шельмы конфетку. Или же путем естественного отбора сепарируют шельм и центробежно вышвыривают их из морей на берега. Боженьки мои род- ненькие, как я изумился, когда впервые обнаружил патологического труса в заслуженном капитане!.. Керченский стивидор Хрунжий, оказалось, тоже раньше служил, но на су- ше, в войсках ПВО старшиной-сверхсрочником, и уволился в запас, когда ПВО стало переходить на ракеты. Зенитные пушки нравились Хрунжему пото- му, что стояли в городах или (в крайнем случае) в пригородах. Ракеты же покинули благоустроенные жилые массивы и подались в удаленные леса и до- лы. Это Хрунжего не устроило. И он утик из армии... Уже у трапа Хрунжий сказал, оглядывая бесконечные штабеля груза на причале, бесконечные цуги вагонов на путях и странно неподвижные (после недавней бурной деятельности) портальные краны: - Шоб я так жил! Крутишься между начальством и вами, штурманами да работягами... Хоть у петлю лизь! Где ж мои грузчики? - задал он вопрос метели и серым небесам, направляясь к "Москвичу". - А дачка-то есть? - спросил я. - Ни! Яка дачка? Огород е невеличкий. Пьят соток. - С огорода "Москвича" и сообразил? - спросил я. - Ни! С премий, - сказал он, машинально проверяя груз моих подхалимс- ких презентов в кармане брезентового плаща. - Где ж люди все-таки? - Сейчас побачимо... ...Грузчики появились и краны опять ожили только через сутки, но в таймшите уже было записано: "Начало погрузки на два хода 14.30 - 16.00". Хрунжий свое дело знал, и то, что я ягненок, тоже усек с первой мину- ты. Каждую встречу он начинал с замечания, что я плохо выгляжу и что, ес- ли я буду так дергаться и переживать по поводу погрузки, то отправлюсь в ящик значительно раньше естественных сроков. Неприятно, когда тебе часто говорят, что ты плохо выглядишь. Погрузка шла безобразно, но первое время в пределах нормы безобразия. Конечно, потом в Ливане, где очень дотошные приемщики, которые счита- ли рельсы в связках поштучно, у меня не хватило много чего. Тщательные ребята в порту Триполи. Не то что в Сирии. Цветущая, богатая страна была Ливан в шестьдесят девятом году. И потрясающе красивая. Мы съездили из Триполя в Бейрут. Автострада следует извивам берегов Средиземного моря. К морю спускаются террасами бассейны для выпаривания морской соли. В них отражаются оливковые рощи. А близко горы со снеговыми вершинами. И ту- ристы могут утром купаться в море, днем кататься на лыжах в горах, а ве- чером кутить в шикарнейших заведениях Бейрута - "Восточный Париж" - так его называли. И потому я, который видел эту колдовски красивую страну, сейчас с животочащей болью смотрю телевизионные репортажи из разрушенно- го Бейрута и разоренных деревень. И лица ливанских беженцев для меня не только мимолетный телекадр. Ведь, как и на всем Ближнем Востоке, в бога- том Ливане разница между богатыми и нищими огромная. А кто в первую оче- редь страдает и гибнет под израильскими ракетами и бомбами? Бедные люди. Богатые переведут деньжата из местного банка в швейцарский, прыгнут в самолет - и все дела. Ближневосточный конфликт тянется слишком долго. Зрители во всем мире привыкли к нему. Уже не ощущают трагедии, только умственно отдают себе в ней отчет. А ведь там падают бомбы и рвутся снаряды. Кто слышал вой бомб и знает, как от их воя живот поджимает к сердцу или сердце проваливает в живот, обязан вспомнить эти моменты, читая примелькавшиеся газетные за- метки о войне в Ливане. Отношения с Хрунжим начали резко обостряться, когда выяснилось, что автомобили "газики" не лезут через "порог" твиндеков. "Газики" были с брезентовым покрытием. Всего двух-трех сантиметров не хватало, чтобы ав- томобили пролезли нормально. И пришлось снимать с машин пломбы, опускать верхи, заталкивать их в таком виде, а уже в твиндеке опять поднимать на место верхи. Внутри автомобилей ящики с запчастями и масса всяких других соблазнительных и дорогих вещей. Потому сразу после заталкивания "гази- ка" надо не только восстановить его прежний вид, но опять опломбировать, ибо ценные и дефицитные детали испаряются моментально. Воровать их из-под пломбы сложнее и опаснее - можно и срок получить. А Хрунжий, несмотря на мои вопли, все не посылал и не посылал пломби- ровщика. Сейчас-то я ученый и понимаю, что процент с украденных и проданных деталей получал и он. И потому тянул с пломбировкой. Тогда же я довольно долго верил, что у него просто нет свободного человека и что он не меньше меня беспокоится за сохранность автомобилей. Последней каплей оказалось его требование начинать погрузку техники на крышки нижних трюмов, хотя там были тяжеловесы, еще не раскрепленные. Одно дело крепить крупногабаритные тяжеловесы при дневном свете в откры- тых трюмах, другое - в тесноте и тьме уже закрытых. Загнать туда рабо- тяг, конечно, можно, но наработают они при переносных люстрах и в тесно- те такое, что на первом хорошем крене тяжеловесы пойдут гулять в парк культуры и отдыха. Еще раньше порт потребовал погрузки на палубу автобусов и бензовозов "без упаковки". Существует положение: "Разрешается отгрузка без упаковки на палубах морских судов грузовых автомобилей, тракторов, строи- тельно-дорожных машин из портов Черного моря в страны Черноморского бас- сейна и в порты Средиземноморья, если суда имеют грузоподъемность не ме- нее 7000 тонн, при условии, что их трюмная загрузка не будет превышать 80% его грузоподъемности в летнее время и 60% в зимнее". Дальше, конечно, о том, что "экипажи обязываются принимать все зави- сящие от них меры, продиктованные хорошей морской практикой, в целях сохранной доставки упомянутых грузов, перевозимых на палубах морских су- дов". Наша грузоподъемность соответствовала положению, ибо была больше 7000 тонн, но и трюмная загрузка была больше 60%. Такие серьезные вопросы ложатся уже не на штурмана, а на плечи капи- тана. Учитывая: а) порт забит товаром; б) технику ждут наши бедствующие друзья; в) переходы открытым морем от Керчи до Босфора и от Дарданелл до портов выгрузки маленькие, - было принято решение рискнуть и автобусы с бензовозами на палубу без упаковки брать. Хотя мы рисковали еще и доба- вочно, потому что грузовые стрелы на переход морем теперь невозможно бы- ло крепить "по-походному", то есть в горизонтальном положении. Их прихо- дилось оставлять в поднятом к мачтам виде, а это опасно, если угодишь в шторм. На дворе же была зима, когда штормит часто. Вообще, погрузить автомобиль на судно и закрепить не так просто, как покажется, например, философу. Природа не изобрела колеса для движения живых созданий в пространстве. Правда, природа заполнила вращением весь мир. Вращаются планеты, звезды и галактики, но они мертвые. Колесо изоб- рел человек. Быть может, он глядел при этом на звезды, а быть может - на обыкновенное перекати-поле. Почему природа дала млекопитающим ноги, а не колесо? Даже взятые на тормоза, колеса сохраняют неукротимое желание нести перевозимый тобой автомобиль за борт. Потенция движения сидит в самом нутре колеса. Это изобретение и хорошо и плохо тем, что соприкасается с твердью лишь одной точкой. Когда грузишь автомобили на судно, хочется обнаружить у них плоскостопие или даже лапы и копыта. Природа снабдила нас конеч- ностями, заботясь о добротном упоре в землю. Нога, лапа, копыто полны сосредоточенности, а колесо, черт бы его побрал, легкомысленно. Так вот, мы пошли навстречу порту в ряде серьезных и опасных для себя ситуаций, а пломбы на "газиках" все не появлялись, и каждую смену я об- наруживал раскуроченные машины. Хрунжий издевался над моим бессилием. Хорошо помню дату, когда опустился на самое дно морской жизни. Это случилось в ночь с двадцать седьмого января на двадцать восьмое. Дату помню так хорошо, потому что после ужина часок смог посидеть у телевизо- ра - была метель, и порт прекратил погрузку. Смотрели передачу из Ле- нинграда в честь годовщины снятия блокады. Выступала Берггольц. Для блокадника вспоминать блокаду дело нервное, тяжелое. Смотря пере- дачу, я больше всего боялся, что не смогу удержать слезы. Уж больно неу- добно пускать слезу на глазах молодых матросиков - можно и авторитет подмочить. Тут явился Хрунжий, сильно поддавший, и потребовал какой-то документ. Мы поднялись с ним в каюту. Там оказалось полно женщин в противогазах, куклуксклановских халатах и с вонючей химией в баллонах: старпом вызвал уничтожителей тараканов. Работницы такой службы - женщины грубые и бе- зобразничают больше необходимого, обрызгивая все и вся ядохимикатами. Грузовые документы, разложенные на диване, столе, полу, уничтожители свалили в кучу малу в углу каюты. Или старпом забыл предупредить меня о мероприятии, или я сам из-за блокадных эмоций протабанил. Во всяком слу- чае я взбесился, выпроводил уничтожителей, открыл все иллюминаторы и рылся в документах, задыхаясь от ядовитой гадости. Хрунжий стоял в дверях и издевался надо мной не менее ядовито. Нужный документ не находился. Я сказал, что погрузка прекращена и что с этой бумажкой можно обождать до утра, за ночь я разберусь, а вот если через час на борту не будет пломбировщика, то я больше не буду никуда писать просительные письма, я просто и обыкновенно разобью ему морду при помощи кое-кого из морячков-любителей этого вида спорта, тем более что он пьян и это засвидетельствуют все - от вахтенного у трапа до последне- го кнехта. Он, конечно, понес меня. Тут пришел сдавать вахту третий штурман - молодой парень, отличный моряк и интеллигентный человек. Сей- час он уже капитаном работает. И мы в четыре руки спустили Хрунжего с трапа. Прямо скажу, что трап был длинный и кувыркался стивидор до прича- ла довольно долго. После этого я принял у третьего вахту, помыл кое-как каюту и засел разбирать перепутанные бумажки. Конечно, кабы не Берггольц да не тараканья история, то я бы себе та- кого бессмысленного и даже вредного для дела поступка не разрешил. Скоро ветер усилился баллов до восьми. Метель мела, и вечером ло- житься спать я не стал - беспокоили швартовы. Сидел и детектив читал. За тонкой перегородкой плакал ребенок - ко многим морякам приехали из Ленинграда жены с детьми. Москва транслировала "Чио-Чио-сан". Где-то около полуночи вахтенный матрос доложил, что пришла женщина пломбировать автомобили. "Вот, оказывается, как надо для пользы дела разговаривать с Хрунжим", - подумал я, надел ватник и выбрался на палубу. Отвратительная ночь бушевала над зимней Керчью. Противно было даже смотреть на металл, простывший до дрожи. Снеговые сугробы покрывали суд- но, поземка металась между надстройками, и ветер надрывно сопел в снас- тях. Возле четырехугольного узкого лаза в трюм стояла в полном смысле сло- ва снежная баба. Она стояла у черной дыры, привязанная к ней невидимым поводком обя- занности зарабатывать на хлеб насущный. Она казалась более одинокой и несчастной, нежели собака, привязанная у магазина и намеренно забытая хозяином. Я хорошо представлял работу, которой женщине придется заниматься во тьме и стылости трюмов. "Газики" были раскреплены толстой стальной про- волокой, и концы закруток торчали пиками и штыками в самых неожиданных местах. И вот когда я поглядел на эту одинокую бабу и представил, как она бу-
в начало наверх
дет лазить между креплениями в трюме, в полном одиночестве, подсвечивая простывший металл слабым лучиком ручного фонаря, и как она будет ставить по четыре пломбы на каждый автомобиль, то мне стало ее жаль. - За что же тебя на работу ночью кинули? - спросил я. - А кто знае? - Пойдем в каюту, я тебя сперва чаем отпою. Она, конечно, согласилась. Она выпила бы дегтю, только бы дольше про- тянуть резину и не лезть в стальной сейфовый холод трюма. На палубе среди метельной ночи пломбировщица представлялась пожилой женщиной. В каюте же я увидел, что это девушка, которой не больше восем- надцати-девятнадцати лет. Ее звали Люба. Ее испуганные глаза смотрели сквозь выбившиеся из-под ушанки и платка заснеженные волосы. Огромные валенки. Ватные брюки. Солдатский ремень с пряжкой поверх полушубка. Фо- нарик торчит из-за пазухи, а пломбир висит на веревочке, привязанной к ремню. В таком водолазном снаряжении и самый ловкий матрос загремит с первой скобы трюмного скоб-трапа. - Снимай малахай, - сказал я. И когда она сняла полушубок и ватник, то из здоровенной бабищи прев- ратилась в довольно миниатюрную девчушку. Я дал ей горячий чай с лимоном. Она взяла кружку обеими руками и от счастья даже не сразу решилась пригубить. Любопытство - вещь, свойственная путешествующим и тем более записыва- ющим людям. А судьбы молоденьких девушек, заброшенных прогрессом женской эмансипации в суровые края и на тяжкие работы, интересуют меня особенно. Навсегда запомнилась девушка из поезда "Воркута - Москва", девушка в красном пальто, лживая и неудачливая. Но я знаю, что бог не дал мне таланта вмешиваться в чужие судьбы, ибо я только запутываю их. И потому не вмешиваюсь. Только любопытствую. Через десять минут я знал, что Люба из Темрюка, училась в торговом техникуме; отец попал под поезд; студенткой в техникуме жила плохо; что- бы купить платье для танцев, обрезала и продала за шестьдесят рублей ко- су - "гарна була чуприна". Конечно, пыталась скрыть этот факт от наезжа- ющей из Темрюка в Керчь на побывку матери. Но однажды помыла голову, легла спать, а мать и приехала, побила дочь пояском от купленного платья, а поясок был с металлической пряжкой, так что получилось больно. Мать утверждала, что спереди дочь "еще так сяк, а сзаду похожа на чер- та". Пробовала всякими усилиями отрастить косу обратно, "но у хлопцев, например, скильки ни бройся, борода опять лезет, а коса бильше не рас- тет". Нынче учится на тальманшу и подрабатывает пломбировкой, потому что ученицам премии не положены. Оклад сорок пять рублей, пятнадцать из них платит за комнату в домике на окраине Керчи, домик плохой, в коридор сквозь щели надувает снег, а она не может достать войлок закрыть щели. И возле порога комнаты надувает сугробик. Когда девушка рассказывала о проданных косах, из приемника звучала уже какая-то красивая иностранная музыка. В каюте было светло, тепло, чай был свежий и вкусный, лимон итальянский. И я с опозданием понял, что не надо было уводить Любу от черной дыры люка, потому что теперь, когда она здесь оттаяла и раскисла, ей еще страшнее будет опять напяливать промерзший малахай и начинать тяжкую работу. Дело, естественно, кончилось тем, что я полез с ней вместе в этот проклятый трюм и светил фонариком, а она клепала пломбы на "газики". И даже напевала: "Сонце низенько, вечир близенько, спишу до тебе, мое сер- денько!" Вот уж чего я не мог предположить, так это того, что рядом со мной ползает по трюму и напевает обаятельным голоском песенки мой будущий Иу- да Искариот. Увы, никто из мужчин не знает точного числа измен женщин. Я не о фи- зических изменах, об изменах духовных. Последние обнаружить куда труд- нее. Мы опломбировали штук тридцать "газиков", когда в трюм спустился Хрунжий. Он протрезвел, имел вид виноватый; заверил, что теперь пломби- ровщица не уйдет с судна, пока не закончит всю работу. Я сказал Любе, что пора сделать перерыв, и мы все трое вылезли на свет черный из черного трюма, чтобы еще попить чайку с итальянскими ли- монами. В каюте на столе стояла здоровенная бутылка дешевого портвейна. - Ну, добре, погорячились, и хвате, - пробасил Хрунжий. - Обое тут як мавпы крутимся. Родина не ждет. Ну, чего в очи дивишься? Хлопни кружку. Пойло - дерьмо, но краще, чем ничуго... Я тоби обдурыть хотив, ты меня с трапа пхнул, поквытались. Як дрыжать у тебе руки! Глотни стаканчик на мировую. Мне не хотелось пить дрянной портвейн. - Хватить, погорячылысь. Тай годи! И мы выпили. И Люба с нами. - Зрада була завжды не для одного дила... "Предательство было всегда. И обман. Для пользы дела. Я закон нару- шал, ты его тоже нарушил. И мы квиты". - Так все сказанное выше перево- дил я для себя. - Будь, мол, здоров и держи хвост пистолетом. И чего это ты сам по трюмам лазаешь? Видишь, от такой работы у тебя уже руки дро- жат. Виски седые, а сам с пломбировщицей между автомобилей ползаешь". Короче говоря, мы помирились. Через пять минут он ушел, пообещав с утра прислать еще и рабочих для раскрепления тяжеловесов во втором трюме. Дальше из моей объяснительной записки: "Глубокой ночью, когда я уже лег отдыхать, меня вызвали с судна якобы для согласования изменений в карго-плане. На самом деле от меня потребо- вали подписать заготовленный портом документ о моей ответственности за часовой простой всех судов на рейде. Порт был забит товаром, частые перерывы в подаче электроэнергии и низкая организация обработки судов вынуждали местные власти искать коз- лов отпущения среди судовой администрации. Подписывать документ я отка- зался в достаточно резкой (грубой) форме". В помещении находились: милиционер, стивидор Хрунжий, дежурный дис- петчер и неизвестное мне лицо. Вот этот консилиум из четырех человек и потребовал, чтобы я подписал бумагу о взятии на себя ответственности за простой судов на рейде, так как не разрешаю грузить технику на крышки твиндеков до раскрепления тяжеловесов. Пока мы спорили на эту тему, пришла и тихо села в уголке Люба. И тог- да Хрунжий сказал, что спорить тут вообще нечего, потому что грузовой помощник пьян. Он, Хрунжий, и вот пломбировщица видели своими глазами, как он пил на судне спирт. И что надо составить документ о факте его пьянства, потому что и присутствующие это могут подтвердить. Все у них было уже готово - и проект документа тоже. - Я с пломбировщицей с полночи до двух часов лазал в трюме, - сказал я. - И это единственное, что она вам может подтвердить. - А зачем вы сами там лазали? - А просто боялся за нее, за девушку. Она могла пораниться о крепле- ния автомобилей. Люба, а почему ты молчишь? "Если она сейчас не скажет правду, немые возопиют и слепые Янко проз- реют", - подумал я. - Ни. Со мной никто ни лазав. Говурит, сам не знае шо! Пломбы сама ставыла. Хрунжий - черт с ним! Все остальные - черт с ними. И даже я сам - черт со мной. Но Люба? И как торжествует! Прямо хитрая разведчица, вер- нувшаяся из-за линии фронта. Или все-таки правильней будет сказать, как подсадная утка в банде уголовников. И я сказал самую идиотскую и бессильную из расхожих фраз человечества у все времена и у всих народов: - Как тебе не стыдно? - Шо бачылы очи, то и казала, - засмеялась Люба. Я вспомнил, как она стояла у черной дыры люка и казалась мне более одинокой, нежели собака, забытая возле гастронома. Следовало по примеру Печорина ухватить ундину за косу одной рукой, а другой за глотку. Но, черт побери, у моей ундины и косы не было. - Плохо кончишь, Люба, - сказал я. - Кто так жизнь начинает, тот обя- зательно плохо кончит, одумайся. - Много видели, да мало знаете, а что знаете - так держите под замоч- ком, - сказала она на нормальном русском языке, как в школе на уроке ли- тературы. "Ну, или орел, или осел и решка!" - решил я и сказал: - Ничего не остается делать, как провести экспертизу. Я требую дос- тавки меня в милицию, лучше в медвытрезвитель. Если вы меня не достави- те, я сам туда доберусь. И так ли, иначе ли вы будете отвечать за клеве- ту. Просьбу уважили без всяких добавочных требований. Через минуту я вле- зал в "раковую шейку", переоборудованную из годного на все руки "гази- ка". Устраиваясь на жесткой скамье, я пробормотал себе под нос: "Ну, братец, назвался груздем - полезай в кузов..." Кузов "раковой шейки" содрогался на ухабах и снеговых заносах ночных керченских улиц хуже торпедного катера на шестибалльной волне в Баренце- вом море. Когда так трясет, или качает, или швыряет на волнах, я предпо- читаю стоять, но в кузове милицейского "газика" не встанешь. Вероятно, это сделано для того, чтобы ты привыкал к глаголу "сидеть". В приемном холле вытрезвителя ни одного образа ни в одном углу не бы- ло - как известно из "Тамани", дурной знак. - Чего ты его сюда, ко мне привез? - бегло скользнув по мне профвзглядом, спросил дежурный лейтенант у того милиционера, который сопровождал меня из диспетчерской. - Сам просил, - сказал милиционер. - Не хочет признавать, что выпив- ши. А Петр Степаныч и пломбировщица видели, как спирт пил. И все диспет- чера утверждают, что пьяный. Вот документ от них за четырьмя подписями, - и он передал документ дежурному. Лейтенант внимательно просмотрел документ. Милиционер, который привез меня, вышел из комнаты. - Пили? - спросил лейтенант. - Три часа назад бутылку портвейна на троих, - сказал я. - А обвиняют меня в больших грехах. Вы сами видите, что я не пьян. Это мне и надо за- фиксировать. Пожилая фельдшерица (в белом халате поверх шубы) сидела и слушала или не слушала. - Проверьте! - строго сказал лейтенант. - Идите сюда! - сказала фельдшерица. На улице фыркнул "газик" и уехал. - Дыхните, - сказала фельдшерица и подставила мне сложенные лодочкой ладони. Я дыхнул. Она понюхала. - Ну? - спросил лейтенант. - Выпивши. Так он и сам сказал. - Идите отсюда! - вдруг сказал лейтенант. - Нет. Так не пойду. Мне нужно, чтобы вы написали, что я не пьян. Ме- ня обвиняют, что... - Степанов, я его отпускаю, а он не хочет. Видел таких из тверезых? - спросил лейтенант рядового сотрудника. Тот пожал плечами. - И еще я убедительно попрошу вас, товарищ лейтенант, - сказал я, - доставить меня в порт на машине. В Керчи я первый раз, ночь, города не знаю, судно под погрузкой, а я на вахте. Между прочим, я только в тот момент вспомнил, что плюс ко всему я еще и на вахте. Злость отбила память на мелочи. - Речевое возбуждение у него, - сказал лейтенант. - Заметил, Степа- нов? Интересно ему у нас, да, Степанов? Еще поговорите? Или все сказали? - Наш брат - нынешний человек - суетлив и действительно суесловен, - сказал я, ведя себя так, как нынче вел себя наш доктор с солдатом-погра- ничником, то есть высокомерно и глупо. Ведь от меня действительно пахло, и этого факта было вполне достаточно, чтобы отправить меня в кутузку и сделать козлом отпущения за любые преступления мира. - И потому нынешний человек, - продолжал я, уверенный в своей нравственной чистоте, - не по- лучает настоящего удовлетворения от общения с другим человеком, даже ес- ли этот другой очень умный и образованный человек, ежели тот не является лицом, обладающим властью. С человеком же, который власть имеет, разго- варивают уже с неподдельным интересом, хотя он и глуп, как пуп. - Степанов, он меня дураком считает, а? - сказал лейтенант рядовому милиционеру. - Вы меня неправильно поняли, - сказал я. - Я только заметил, что с вами интересно. Но мое судно под погрузкой, а я грузовой помощник капи- тана. Мы через денек снимаемся на Ливан. Повезем арабам технику и стальной прокат. Без меня там таких дров наломают... Кроме того, я член Союза писателей и... - Степанов, если гражданин себя Шолоховым назовет, посади его в душ, - сказал лейтенант и зевнул. - А сейчас помоги пьяному раздеться и веди
в начало наверх
в камеру. Спиртом от него так разит, что с души воротит. Небось чистым матом закусывал? - Наши алкоголики лучшие в мире! - сказала фельдшерица, кого-то цити- руя или повторяя известное присутствующим высказывание. Лейтенант засмеялся. И я, дурак, тоже. Я все еще тупо не понимал, что Хрунжий капкан на мне захлопнул. - Раздевайтесь, - сказал Степанов. - Для вас эти шутки плохо кончатся, - сказал я лейтенанту. Он только рукой махнул - слышал он тут угрозы и похлестче. - Раздевайтесь. До исподнего, - сказал Степанов. Как камень, брошенный в гладкий источник, я встревожил керченское портовое спокойствие и, как камень, сам пошел ко дну. Это было илистое, холодное, омерзительное дно. Я погружался медленно, захлебываясь в зыбях человеческой лжи и несправедливости. Зыби уже смыкались над головой. На короткие мгновения пытался увидеть все происходящее со стороны, представить, как спустя годы буду рассказывать приятелям новеллу с наз- ванием, с названием... Под натужными воспоминаниями и попытками глядеть на происходящее со стороны неотрывно стоял страх. Какой уж юмор, когда душа полна страха! Объяснение с капитаном, отношение в отдел кадров, персональное дело на партсобрании, запись в личное дело - и захлопнут визу. Шапка, ватник, куртка, брюки, рубаха... Каждый предмет одежды оказался связан с моим человеческим естеством интимными связями. Я остался в исподнем, голый до пояса и в носках. Фельдшерица сонно читала книгу, лейтенант ухмылялся, рядовой Степанов хмурился. Последнему, мне хотелось на это надеяться, не нравилось проис- ходящее. - Ну, пойдем, моряк, отдохнешь, - сказал он. - Босым я никуда не пойду, - сказал я. Хотя меня заставили поджать хвост и хотя меня трясло, как собаку на морозе, как Каина, но эта дрожь из нервной и ознобной стала превращаться в слепое дрожание души. В таком состоянии я вижу впереди как в перевер- нутый бинокль - с четкостью фотовидеоискателя начинают работать зрачки. А все, что не прямо по направлению взгляда, расплывается в красноватой мути. Я видел стол, лейтенанта, телефон рядом с ним и графин на подокон- нике. И я бы забыл великую истину: "Спорить с милицией или патрулем мо- жет только салага!" И я бы взялся за графин, если бы Степанов не дал мне две калоши сорок девятого или шестидесятого размера. - Обуй. И не переживай. Утро вечера светлее, - сказал Степанов. Возможно, он уберег меня от непоправимого. Далеко не в первый и, скорее всего, не в последний раз переступил я порог милицейской камеры. Двадцать шесть лет назад в континентальном городе Фрунзе потерял гражданскую девственность, украв стакан урюка у старой киргизки или вед- ро угля на сортировочной, - точно не помню. И услышал сакраментальное: "В камеру! Утром заговорит!" Била малярия, рядом валялся на грязных дос- ках пола пьяный безногий солдат, в углу сидела на корточках и разговари- вала сама с собой, нажевавшись мака, спекулянтка рисом. С тех пор знаю, как медленно бледнеет за решеткой под потолком окошко на рассвете. И знаю, что рано или поздно все это кончится. Нужно только стиснуть зубы и не делать глупостей. Внешний вид и интерьер заведений подобного рода весьма интернациона- лен. В том смысле, что в самых разных странах удивительно схож. Мне при- ходилось (по делам, к счастью) заглядывать и в американские, и французс- кие, и английские полицейские участки. И впечатление такое, будто один и тот же художник трудился над их оформлением. Но в Керчи я попал не в обыкновенную, а в вытрезвительную камеру. Там стояло шесть металлических коек, застеленных байковыми одеялами, и за ночевку на них брали десятку. Насколько известно, в гостинице "Украина" в Москве за десятку можно получить люкс. К чести города Керчи, четыре койки клиентов не имели. Вероятно, день получки миновал давно. Без всякого блеска горела над дверью синяя лампочка. В ее свете рас- хаживал по камере здоровенный громила. Он завернулся в простыню и смахи- вал на римского патриция. Когда дверь за мной захлопнулась, коллега при- валился к притолоке и уставился в глазок. Любопытства ко мне он не выка- зал. Громиле было лет пятьдесят. На левом боку и левой руке зияло нес- колько фантастических по величине старых шрамов. Перегаром от коллеги попахивало, но пьян он не был. Или уже проспался, или я не был первым, попавшим в это богоугодное заведение по некоторому недоразумению. Второй коллега находился, прямо скажем, в плачевном состоянии. Лежал он не на чистой и симпатичной койке, а на полу; скрипел зубами, как то- карный станок; пена засохла на губах, взгляд был мутный, покойницкий; общее выражение лица и поза выказывали крайнюю степень отчаяния и муки. Я облюбовал койку в углу, сдерживая острейшее желание заметаться по камере, рвать и ломать, биться башкой в стенку и орать. Процедура разде- вания - именно эта процедура - травмировала мою нежную психику. Все ос- тальное можно было пережить без особых стрессов. Я знал, что утром они должны меня выпустить в любом случае. И тогда я сразу прямым ходом пом- чусь в горком. Планы мщения, один другого прекраснее и сокрушительнее, так и калейдоскопили в моем воображении! Я понимал, что даже непрофесси- ональный в вопросах алкоголизма и пьянства секретарь горкома, посмотрев на меня утром и поговорив со мной, поймет, что этот человек не мог быть пьян до вытрезвительного состояния четыре-пять часов назад. Но я знал и другое: факт ночевки вахтенного штурмана в вытрезвителе никаким поздним реабилитантством не вытравишь из памяти товарищей кадровиков. Да и сами морячки такие штуки забывать не умеют: нет дыма без огня, и т. д. - Курить охота, - сказал громила-патриций, оторвался от глазка и лег поверх одеяла на койку рядом со мной, потер фантастические шрамы и мирно зевнул. - Автомат? В упор, что ли? - спросил я. - Пулемет, - рассеянно ответил громила. Он не врал и не шутил. Древний и чужой спал за стенами вытрезвителя город. Низкорослые дома, ограды из булыжников, черепичные крыши, еще оставшиеся кое-где. И ме- тельный ветер выкрутасит по улочкам, сотрясает окошко за решеткой, бьет в стекло обледеневшими ветками акации, доносит слабые гудки буксиров или локомотивов... Ветры вихрят с Азовья, торосят льды в проливе. На студеном мелководье сбита, утоплена, искорежена навигационная обстановка - буи, вехи, баке- ны; чертыхаются сейчас гидрографы, ждет их впереди нудная работа... Хорошо все-таки, что судьба с детства приучила к казенным домам. Хорошо все-таки в тепле и в чистой койке, когда за окном метель и штормовой ветер. Ну вот, друг ситный, думал я, пошел ты в моря и океаны на охоту за мифами, не можешь ты без мифов, не сидится тебе на Петроградской сторо- не, - получай теперь обычную реалистическую прозу, изучай ее в Тмутара- кани, в Тмутаракани, в Тмутаракани... - Не спи, кум, - сказал громила. - Тебе утром башку надо чистую иметь, а так заспишь и не выспишь. - Тоже верно, кум, - сказал я и открыл глаза. Перед важным делом лучше вовсе не спать, нежели спать коротко. Это космонавты умеют спать в любой миг по самоприказу и получать таким мака- ром свежесть. А я таким макаром получаю вялость. Для утреннего визита в горком и поисков справедливости лучше было обойтись без сонной опухлости. И так физиономия после двух недель адской работы в Керчи напоминала печеное или гнилое яблоко. Громила сел на койке. Он был лыс, и синий блик бродил по его корявому черепу. Морщины уже давно обжились на его лице, нашли свои точные места, закрепились, обозначая склонности, пережитые страсти, пороки и святости сложными, трудными для быстрой расшифровки иероглифами. Из иероглифов глядели темные маленькие глаза и усмехались довольно безмятежно. - Давно облысел? - спросил я. - Начавши пить, по волосам не плачут, писатель. - Что, слышал, как они меня сделали? - Слышал. Прижала тебя супруга-жизнь, кум. Взяли тебя ребята в ерши. Ну, Стас вроде чуть очухался. Давай-ка его в постельку уложим. Мне одной рукой несподручно было. Еще отбивается, а здоров як бык. - Здоровей тебя? - Куда мне. Страшной силы человек Стас. Страшной силы человек был очень тяжелым, но никакого сопротивления не оказал. Он уткнулся в подушку и заплакал. - Воды ему надо, - сказал я. - Весь рот запекся. Громила пошел к дверям и постучал аккуратно, согнутым пальчиком. Отк- рыл Степанов. - Сведи до лейтенанта, Павло Михалыч, - попросил громила. - Иди, - сказал Степанов. Они, видно, давно были спокойно знакомы. В дверях опять щелкнул ключ. А меня повело метаться из угла в угол. Калоши спадали, метаться в них было невозможно. И потому удалось взять себя в руки и уложить в койку, и заставить вспоминать что-нибудь постороннее, прошлое. Представилась вахта в Мраморном море, когда я получил радостную те- леграмму о том, что в Керчь мне летит подмена. Нервная была вахта. И подмену потом не прислали... Бывает, что с первых минут вахты не чувствуешь уверенности в месте судна. Принял все нормально, а внутри необъяснимые и нечленораздельные сомнения. И стало казаться, что старик "Челюскинец" задумал набедокурить в море с холодно-красивым названием - Мраморное. Дело в том, что берега этого моря вовсе и не мраморные, они расплывчато-глиняно-холмистые, и радар плохо берет их. А здесь радар вообще вышел из строя. Дно Мраморно- го моря ровное, приметные глубины ухватить эхолотом невозможно. На опре- деление по радиопеленгам времени не было - сплошь встречные и попутные кораблики. Четыре часа беспрерывных расхождений при малой видимости и неуверенности в месте. И еще под самый конец вахты вдруг прямо по курсу и в непосредственной близости ударил в глаза прожектор, через несколько секунд - еще раз. Я заорал: "Право на борт!" И тут ударила третья вспыш- ка где-то совсем уже под форштевнем. Судно увалилось с семидесяти девяти градусов на девяносто пять, а с правого борта несся обгоняющий танкер. Я висел с левого крыла мостика, чтобы увидеть лайбу, с которой сверкнули прожектором, но так и не увидел ничего. Потом метнулся на правое крыло, увидел танкер в кабельтове на правом крамболе, заорал: "На прежний курс!" Застопорить машину нельзя было, потому что прямо в кильватер шло еще одно судно. Оно держалось за нами уже два часа, и его штурман привык к равности наших скоростей, он обязательно впилил бы нам в корму, сбавь я резко ход... Отвратительная вахта. И нужно было вспомнить именно ее! Как будто мне не хватало веселья и без таких воспоминаний. Громила вернулся с водой для Стасика и куревом для нас, спросил: - Знаешь, кто тебя сюда упек? - Все вместе. - Точно. Дежурный диспетчер - твоего стивидора двоюродный брат. - А, черт с ними. Меня девка ихняя обидела крепко. - Любка? - Ты в порту работаешь? - Случаем бываю. Мы со Стасом по руде спецы. Когда руду отгружают, в порту работать приходится. Они тебе в портвейн спирт намешали. Заметил? Нет, я этого не заметил. Мне любой портвейн так омерзителен, что, будь он хоть с амброзией, я, кроме отвратительного портвейного запаха, ничего не ощущу. И потому я и выпил-то этой подлой смеси не больше ста- кана. - Тут тебе и повезло. Вывернешься, кум. Лейтенантику уже дежурный по городу звонил. Там тебя ищут с парохода, шум поднимают. Я знал, что меня будут искать, но факт-то! Факт ночевки в вытрезвите- ле уже свершился! - А Любка - курва. Не одного морячка под монастырь подвела. Послушная девка. Вот они ее и используют в разных нужных случаях. - Давай познакомимся, - предложил я. - Лысый Дидько. Такое прозвище. Домовой поздешнему. Срок отбухал - вот Домовым и назвали. - Пожалуй, тебя и без срока можно было так прозвать. Здоров больно. Выяснилось, что сейчас он уже слабак, а вот до войны, в юности, под- нимал быка на плечи. - Брал за рога, покручу башку туда-сюда, он смирится, стоит как овеч- ка, тогда я ему под брюхо лезу и этот фокус показываю... Мне вспомнилось "Камо грядеши?" Сенкевича и Урс, который сворачивает быку голову. Я посмотрел на шею сосуществователя и поблагодарил природу за то, что она дает сильным людям добродушные характеры.
в начало наверх
- Добрый ты человек, кум, да? Даже с похмелья злости в тебе нет. - Это ты верно. Добрый. Только вот он, - и громила ткнул пальцем в затихшего немного Стасика, - куда как добрее. Я еще в давнее время сел. Нет, не думай, за дело сел. По справедливости. А Стас вольным там рабо- тал. Техникум заканчивал и в пятьдесят втором нами командовал. Трудная работа, а? Мы закурили с Лысым Дидько по второй беломорине. И у меня немного по- легчало на душе и от сознания, что ребята с парохода начали поднимать за меня полундру, и от беседы со славным человеком. Стас был наследственным алкоголиком, знал о недопустимости для него вина вообще, до тридцати лет не пил совершенно. С подчиненными не пил. Они его уважали. Когда Лысого расконвоировали, Стас взял его к себе жить. Лысый к тому моменту уже решил, что жизнь кончена, а Стасик его к жизни вернул. И Лысый тоже закончил горный техникум. Потом на шахте слу- чилась авария, пострадали люди. И Стас первый раз выпил. К этому моменту он женился. Очень любил жену. У нее было двое пацанов-близнецов от дру- гого человека. И когда Стас запил, то у него началась мания ревности. Он чуть не убил жену, попал в отделение, там выпросил бумаги, чтобы напи- сать жене письмо. Ему дали школьную тетрадку. А у Стаса, очевидно, начи- нался алкогольный психоз. Он писал на тетрадочной странице извинительные слова жене и умолял ее не изменять ему. Написанные слова с бумаги исче- зали. Он писал их снова и снова. Они опять и опять исчезали. Он впал в буйство и так бил себя в грудь кулаком, что сломал левую ключицу. Потом выломал дверь и пытался бежать к жене. Просто он каждый раз переворачи- вал страницу, исписав ее, и видел чистый лист. Но тогда ему казалось, что это проделки жены, что она не хочет получать от него письма. Думаю, патологическая ревность у алкоголиков - следствие опостылевше- го сознания вины перед женщиной за пьянство. Вина может быть и не осоз- нана, но она давит, от нее муторно, она терзает. И, чтобы облегчить тер- зания от виноватости, надо и в женщине найти вину, уравновесить свою. Вина измены больше вины пьянства. Потому пьяница может уже не только ви- ниться, но даже бить женщину или убить ее. Построение всех этих силло- гизмов происходит, конечно, бессознательно и именно в тех случаях, когда пьяница истинно любит женщину, то есть особенно сильно страдает от тех мучений, которые ей доставляет. Всю эту предысторию Стасика Соколова рассказал мне тогда в Керчи Лы- сый Дидько. Оказалось, что он сам выпил немного и в вытрезвитель пробил- ся вместе со Стасиком, чтобы не оставлять друга одного. Стас был в Керчи в командировке. Жена от него ушла. И Лысый собирался уговорить Стасика остаться в Керчи и жить с ним. Довольно длинный рассказ сморил Урса, и он вырубился. Стас стонал. Ему было очень плохо. Но глаза глядели уже не мертвым взглядом. Я давал ему воду и держал руку на лбу, и твердил избитые слова вроде: "Вот уже и отпускает... Держись... Скоро станет еще легче... Обойдется. Все будет хорошо..." Я знаю, что иногда такие примитивно-обыкновенные слова помогают лю- дям. Но нам не так-то просто говорить их. Нам их говорить бедствующему человеку трудно. Как будто отдавая утешительное бормотание другому, мы отнимаем от самих себя грамм или частицу уверенности в том, что и с то- бой тоже все обойдется. Ослабляем себя. И при этом оправдываем скупость на слова утешения тем, что, мол, они лживые и произносить их как-то неу- добно и стыдновато: какое уж тут "станет легче" или "все будет хорошо"! А если не может скоро стать легче и не будет впереди для утешаемого ни- чего хорошего, то, мол, на фиг я буду ему чушь бормотать? Эти силлогизмы складываются в нас тоже подсознательно. Они требуют сохранять для самого себя психические силы, для своего спасения в дли- тельном сражении с жизнью и смертью. Я сказал еще Стасу, чтобы он приезжал в Ленинград, что у меня есть знакомые врачи в Бехтеревке и что я устрою его на лечение, и что жена вернется к нему, и что он начнет новую прекрасную жизнь. Уж больно пон- равилась мне эта парочка могучих людей с лицами громил и бандитов и с грудными клетками величиной с холодильник "Минск". Стасик затих и повернулся лицом к стенке. Я тоже лег. И смотрел на светлеющий, вернее, мутно-сереющий квадратик тюремного зарешеченного оконца и раздумывал об утрате своих морских ил- люзий. И сознание их утраты поганило и саднило едва ли не больше непри- ятностей самой вытрезвительной истории и ее возможных последствий. Многие годы я хранил и лелеял в душе чистое отношение к морю и морс- кой работе. Многие годы мне удавалось вылезать из неизбежной грязи так, чтобы быстро забывать о ней. Я старался помнить о рассветах над океана- ми, а остальное... Ведь мне писать, а я не могу писать без девственной чистоты любви к предмету писания. А от чистой любви оставались ножки да рожки. Нет, не оставалось даже ножек и рожек: нз них сварили вонючий столярный клей... Однако не забывай, сказал я себе, в блокаду столярный клей спас тебе жизнь! В горкоме никого, кроме дежурного, не оказалось, потому что наступила суббота. В десять утра капитан, помполит и я явились к начальнику морской ми- лиции Керчи, где я заявил требование об отмщении за беззаконное задержа- ние в вытрезвителе, признав факт грубого отношения к стивидору. Подпол- ковник милиции счел обе стороны равно виновными и предложил похерить де- ло без разбирательства. Я попытался упорствовать, но капитан вывел меня в коридор и объяснил, что я и так уже напрочь испортил отношения с пор- том, а нам еще не раз и не два приходить сюда в будущем. И что судно уже восемь часов грузят без грузового помощника. У судна дифферент на нос, в любой момент можем сесть на грунт, и вообще, хватит валять дурака. Для чистой формальности подполковник попросил написать короткую объяснительную. Я упрямо написал, что своей виной признаю грубость по отношению к стивидору Хрунжему, которая выразилась в том, что я выгнал его с борта, но что одновременно я заявляю о безобразии, допущенном по отношению ко мне работниками милиции. Начальник мельком глянул на мое сочинение и сказал: - Правду, товарищ Конецкий. Только правду. Всю правду. Прошу указать, что вы употребили за час до разговора в диспетчерской двести граммов портвейна. - Сто пятьдесят, - сказал я. - Вот и напишите. Я взглянул на капитана. Он уже бесился, стучал безымянным пальцем по столу. Есть неписаный закон, по которому капитан должен сражаться за честь своего помощника до упора. Капитан должен любыми средствами сохранить честь помощника, ибо этим он сохраняет свою честь, честь судна и судов- ладельца. Другое дело, что потом он может и должен наказать виновного или даже списать его с судна. Но мой капитан был слишком начитанный человек. Он на память процити- ровал: "И не смешно ли было бы жаловаться начальству, что слепой мальчик меня обокрал, а осмьнадцатилетняя девушка чуть-чуть не утопила?" Я поставил под текстом объяснительной постскриптум и написал: "За час до скандала я выпил со стивидором стакан портвейна, который он принес на борт". - Кто это видел? - спросил начальник. - Что видел? - Что именно стивидор принес? - Пломбировщица. - Она опять откажется, и вы попадете в еще более нелепое положение, - сказал капитан. И я отступил за Москву и даже за Урал. Я устал, перегорел, потух и смертельно хотел спать. Не успели мы закончить погрузку, как пароходство уже получило телегу с приложением справки о моем пребывании в вытрезвителе. Не в самом хорошем настроении уплывал я из Керчи. Да и какая-то тоскливая неразбериха преследовала судно. В машине по- летел шатун. Буксирами нас вытащили кормой вперед на рейд, чтобы освобо- дить причал. Молодой, вязкий лед не хотел расступаться перед нашей кормой. Буксир- чики задыхались от натуги. Два с половиной часа потребовалось, чтобы отойти на милю и стать на якорь. Температура же стремительно падала. К утру снег уже не был влажным, ударило минус двенадцать градусов, небо прочистилось, портовые дымки потянулись к зениту ровными столбами, все на палубе застекленело, рейд схватило сплошным льдом. Плавкран, который тащил к нам необходимые машине детали из судоремонтной мастерской, заст- рял посередине рейда, влип, как муха в мед. До него было метров сто. Чуть-чуть! Это знаменитое "чуть-чуть"! Сто метров - и мы ставим на место шатун и уходим к апельсиновым берегам... Уродовались еще двое суток с ремонтом. В пять утра пятого февраля наконец явились пограничники и таможня оформлять отход. Я спал в каюте на диване одетый. Когда загрохотали солдатские сапоги и грохнул о дверной косяк приклад автомата, открыл глаза, но не встал. Надоели мне все власти на этом све- те. - Здравствуйте, - вежливо сказал таможенник. - Доброе утро, вернее, ночь... Или утро, - сказал я. - Доброе, доброе, - зловеще-профессионально согласился таможенник. - Вы кто? - А на двери каюты написано, - сказал я. - Второй штурман. - А, устали, значит? - Отдохнул, - сказал я. - Валюта есть? - Итальянские лиры, восемь тысяч. - В декларацию внесены? - А вы взгляните. Она у вас в руках. - Здорово устали, - с непонятным удовлетворением констатировал тамо- женник, разглядывая меня. - Конецкий? - Виктор Викторович, - согласно правилам ответил я. Молодой и румяный пограничник отодвинул стволом автомата полог над койкой. - Знакомая фамилия, - сказал таможенник. - Вы в Керчи уже бывали? - Нет. И надеюсь больше не быть. Он изобразил на физиономии вопрос. Я почесал свалявшиеся волосы и сел на диване. Лежать становилось неудобно. - Для меня на веки веков Керчь - самый скверный городишко из всех приморских городков России, - ответил я на безмолвный вопрос. Таможенник загадочно хмыкнул. - Передайте привет нашим друзьям арабам, - сказал он. Я обещал передать. Представители власти традиционно пожелали счастливого плавания и убы- ли. В каюте пахло тараканьим хлорофосом и сапожной ваксой. Такая смесь слишком напоминала казенный дом. Пришлось отдраить иллюминатор. Морозный пар, шорох льда, плеск воды и мутный рассвет. И в двадцати верстах к востоку - скалистый берег Таманского полуострова, корявый до- мик казачки Царицыхи, пистолет странствующего по казенной надобности офицера на грунте, под слоем ила, стылой воды и грязного льда. Подходил ледокол. Его яростный гудок раздался близко. И среди серых льдин и рыжеватых полыней заметалось что-то живое, завилось галактичес- кой спиралью, стремительно рванулось в вышину и оказалось огромной стаей уток. Их спугнул ледокол. Приблизительно через год я был дома в отпуску. Болела мать. И я часами мотался между аптеками. Потому что нынче врачи обязательно выписывают такие лекарства, которых нигде не достанешь, и рекомендуют такие продукты для диеты, которых нигде на всем свете нет. Мать, естественно, понимала, что аптекарская деятельность для мужчин хуже любого урагана. И хотя ты изо всех актерских способностей изображаешь довольного жизнью бодрячка, мать каждую секунду переживает, что вот сын вернулся из плавания, а из-за нее вынужден тратить драгоценный отпуск на аптекарс- ки-магазинную каторгу. И больше всего она боится, что ты с тоски напьешься. И правильно боится. Ибо, покинув очередную аптеку и проходя мимо очередной забегаловки, так и тянет успокоить нервы и психику стака- ном коньяка. И дома тянет, потому что от притворства и лжи в изображении бодрячка сухо во рту. Но ты держишься, готовишь еду, перестилаешь матери постель и т. д. Все сам: никто другой угодить ей не может, любая самая опытная женщина все сделает "не так". Наконец вечер. Мать уснула. Можно почитать или посмотреть телевизор - и то и другое своего рода наркотик, потому что уводит от окружающей действительности. И - дзынь! дзынь! дзынь!
в начало наверх
Врача я не вызывал, знакомые без телефонного звонка не приходят. Я открыл дверь и увидел Стасика. Он был пьян. Если что могло убить мать без помощи даже врачей и их неосуществимых рецептов, то это появление у меня пьяного дружка. Любая мать, жена и дочь считают, что их сыновья, мужья и папы выпивают по вине дружков-со- бутыльников. А Стасик мне и никаким дружком не был, и не виделись мы после Керчи. Я отпихнул Стасика от порога, вышел на площадку, притворил дверь, спросил: - Тебя откуда принесло? - Из Мончегорска, - объяснил он. - Дуба режу. Ночевать негде. Помоги. - А деньги есть? - спросил я. Деньги у него были большие. И тогда я объяснил, что болеет мать, но- чевать у меня невозможно, с деньгами он где-нибудь устроится и, кроме всего этого, когда я трезв, то не терплю пьяных. - Прости, - сказал он и стал совать мне авоську с яблоками - весь свой багаж. Он был пьян застойно, уже очень ослабший, в том состоянии, когда не бывают агрессивными и не делают хамских поступков. Но я не мог пустить его ночевать. Это наверняка обозначало бы "неотложку" для матери через пять минут. - Шлепай, - сказал я. Он послушно повернулся и пошел вниз. Не очень-то весело так выпроводить человека, с которым раньше сводила судьба в тяжелой ситуации. Мать, конечно, проснулась от трезвона, поняла, что приходил "дружок". И сразу обычное: "Ну, прогуляйся, прогуляйся с ним, ведь ты только и ищешь повода, вот он, повод, и явился..." Я обозлился. - Нынче это не так, мать, - сказал я. - Нынче ты отлично чувствуешь, что нет никакого повода. По инерции говоришь. И объяснил ей, что выгнал на улицу бездомного человека, что это Ста- сик (про керченскую историю я ей раньше подробно рассказывал), что знаю его мало, но это хороший человек, и мне теперь до гроба будет стыдно при воспоминании о том, как я Стасика выгнал в мороз и снег. Мать велела бежать за ним, найти и хоть из-под декабрьского снега вы- копать. Я помчался сломя голову. Слава богу, Стас завалился на скамейку во дворе-сквере прямо напротив парадной. И, слава богу, у него была бутылка портвейна. Этим портвейном я по капельке поддерживал его часов до двух ночи, когда он уснул на ков- ре на полу - лечь на диван он отказался категорически. А Лысого Дидько мне в помощь, как вы понимаете, не было. Несмотря на тяжелое опьянение, Стас был в состоянии довольно вразуми- тельно рассказывать о своих мытарствах и кошмарах. И все повторял: "Ни- сего, я споткнулся о боську, это к завтрему все засивет..." Отца Стас не помнил - тот погиб в шахте до войны. Мать уехала на фронт вместе с отчимом. Была ранена осколком снаряда, которым убило его. Приехала в батальон на санитарной машине; танки отчима стояли в укрытии, но под обстрелом; было много раненых. Танкисты сидели под машинами, от- чим ее увидел, из-под танка вылез, снаряд разорвался как раз между ними: его в клочья, ее ранило. - А была красивая, - рассказывал Стасик. - Мягкая была мама. А после войны стала твердая. Меня как-то перестала любить. По чужим людям жил. Но вот когда армии из-под Берлина на Японию перебрасывали, она мне сала привезла. Это хорошо помню. Потом она в Караганде очутилась, а я в Мон- чегорске. Она еще одного мужика нашла, но жила плохо. И тот тоже скоро помер. Ну, она ко мне тогда приехала, в аптеке работает. "Женщины, гово- рит, вообще полезная очень плесень. Как пенициллин". А про меня говорит: "Ах, поручили бы тебе, мямле-недоноску, большое, аховое дело, ах, как бы ты его лихо провалил!" Это она говорит, когда по телевизору какие-нибудь героические фильмы смотрит. Может, и верно говорит. Хотя я ведь и нынче не с ангелами работаю. Ведь много людей есть, которые работать под зем- лей могут и умеют, но выкладываться не хотят. А скажи такому заветное слово - он тебе в вечной мерзлоте тройную проходку даст без крепежа вся- кого и без лозунгов. Отчаянные есть ребята, но за человеческое обращение откроются. Только надо, чтобы это человеческое обращение натуральным бы- ло... Вот так мы с ним побеседовали, пока он не заснул. Утром я позвонил знакомому врачу-психиатру в Бехтеревку и объяснил, что надо попытаться спасти одного хорошего алкоголика. - Вы мне уже двадцать раз говорили, что наши алкаши лучшие в мире, - ответил доктор. - Но, простите, я не нарколог. Я специалист по сумасшед- шим чистой воды, а не водки. - Мне не до шуток, - сказал я. - Он приехал с женой? - Нет. Она его бросила, когда он во второй раз пытался ее зарезать. - Если он здесь без какого-нибудь близкого родственника, все равно не примут. - Я выдам себя за его брата, а вы подтвердите. - Ладно. Лечиться он хочет твердо? - Стас, ты хочешь лечиться от алкоголизма в самом знаменитом институ- те? - спросил я. - Нет. Я не готов, - сказал Стас. - Я просто споткнулся позавчера о бочку, это к завтрему все заживет. На том и расстались. И я поставил на нем крест. И уже стал бояться, что он опять и опять начнет возникать из ночи, пугать мать, сбивать мне работу или в письмах просить пятерку, надрывая мою чуткую и нежную душу, ибо, когда гибнет человек, художник не может сочинять настроенческую прозу и начинает злиться, чтобы злостью задавить в душе бессильную и бессмысленную жалость. Случилось иначе. Письмо из Мончегорска действительно пришло, и мне не хотелось его вскрывать, но писал Стасик о том, что опять пережил белую горячку и готов теперь к чему угодно. Приехал он с матерью, опять пьяный, остановились они в Доме колхозни- ка. Мать, которая казалась мне после его рассказов какой-то сурово-ци- нично-сильной женщиной, была на деле маленькой, высохшей старушкой и все время плакала. Наркологическое отделение Института имени Бехтерева - не вытрезви- тель. Туда принимают людей, которые в твердом уме и чистом сознании за- являют о желании пройти достаточно невеселый курс лечения. И стоило большого труда уломать главврача взять Стасика в том виде, в каком он находился (Стасику хотелось вставить пальцы в розетку вместо телефонного штепселя, чтобы связаться с Кремлем и сообщить о большой опасности для СССР со стороны острова Ямайка). Через три дня он начал делать по утрам зарядку и проситься на работу, и врачи разрешили навестить его. Первой его фразой было: "Викторыч, какое это счастье - быть трезвым, ощущать свое тело, запахи, хотеть есть, и укладывать в штабеля дрова, и чистить снег под деревьями! На морозе! Я так люблю мороз!" Черт знает, но что-то сблизило нас. Быть может, то, что мы выдумали, что уже встречались и до Керчи где-нибудь в Нижних Крестах или на Кильдинстрое в Мурманске. Кстати говоря, счастливое ощущение товарищества, дружественности вы- зывает в россиянах такое душевное возбуждение, взлет, которые зачастую опять же ведут к водке, ибо их хочется как-то разрядить, разрядить пере- напряжение от положительной эмоции. Вот так актеры, отдав зрителю себя полностью, до самых глубин, потом часто пьют. Так и в случае взрыва рос- сийского товарищества иногда получается. Стас оказался не только запойным пьяницей, но и запойным книгочием. Он ничего не просил кроме книг, книг, книг. Прочитал он их за жизнь ве- ликое множество. И удивлял меня афоризмами собственного изобретения. Например: "Вечный раб в протрезвевшем человеке особенно заметно про- является после буйства". Когда я привык к его "с" вместо шипящих, то с интересом выслушивал исповедальные рассказы. Удивительной искренности он человек. И про любовь рассказывал не таясь: - Я, знаешь, Викторыч, робкий в таких делах человек. И вот сосед за- болел. И вот к нему участковая врачиха стала приходить. А я ей дверь открываю и пальто вешаю. Один раз она говорит: "У вас тут душно, как в бараке, надо чаще проветривать". Я ей говорю: "А вы поживите с нами в таком бараке, тогда узнаете, что тут форточку открывать нельзя". - "Вы, - она говорит, - такой могучий мужчина - и форточки боитесь". Вот в этот момент меня как-то так и ударило прямо в сердце. Увидел я ее. Как в пер- вый раз увидел. И покой потерял. Сосед давно выздоровел, она приходить перестала. А мне в поликлинику к ней смелости не хватает. Решил, надо самому в натуре заболеть, простудиться, чтобы ее вызвать на дом. Кайло в шахте брал, до полного пота намахаюсь, потом без ватника сижу, жду, ког- да кашель появится. Ничего не брало. Здоров больно. Ни температуры, ни даже чиха. Ну, я ночью как-то разделся до трусов, вылез на крыльцо в мо- роз и водичкой себя поливаю из чайника. Тут уж получилась настоящая простуда. Послал соседа, тот участковую вызвал. Лежу и трясусь весь от переживаний, представляю, как она войдет. И ты представляешь, какая несправедливость! Является какой-то старикан и сразу мне: "Такие, как вы, только на том свете простужаются. Зачем вам бюллетень нужен? Призна- вайтесь". Знаешь, из таких стариков ворчунов, которые сквозь землю ви- дят. Я тогда беру и говорю: "Знаешь, терапевт, или кто ты там по узкой специальности. Тут к соседу другая врачиха приходила. И теперь я без нее жить не могу". Он мне говорит, что у нее двое детишек-близнецов и что вообще таким путем в наше время романы не закручивают. Отчитал меня, об- ругал, воспаление в легких нашел крупозное, но в больницу я отказался. И тогда он говорит: "Ладно. Завтра тебе другое лечение будет". И действи- тельно, приходит на следующий день она, такая вся худенькая, бледная. Южанка, а пришлось на Севере жить. Я как ее увидел, думаю, сейчас на воздушном шаре полечу. Разведенная. Через месяц и поженились... По писательской привычке я расспрашивал Стаса о галлюцинациях при бе- лой горячке. Он их четко помнил: - Ночь. Тихо. Я так спокойно лежу, хорошо мне. В окно стук. Открываю окно. Женщина на снегу, голая и в черном платке на голове. Говорит: "По- дай-ка мне будильник!" Я ей спокойно отдаю будильник и думаю еще: "Как бы без будильника не проспать". Здесь из стен начинают вытягиваться ни- ти, обыкновенные нитки, и тянутся к окну. По дороге изгибаются под пря- мым углом. Швабра была в комнате. Я ее схватил и бью по ниткам, порвать их хочу. Ан нет! Швабра в нитках запуталась, и они меня тянут к окну. А там в сугробе эта женщина лежит и говорит мне: "Сейчас к тебе мальчики придут!" Я швабру бросил и побежал дверь держать, потому что еще раньше мне казалось, что должны прийти четыре мальчика. Я дверь держу, а они с другой стороны тянут и перетягивают. На маленькую щелочку перетянули. И в эту щелочку проскочили. Стали за рубашку меня дергать, за волосы. Воз- ле печи топор лежал. Я его схватил и по ним луплю, а они уже не мальчи- ки, а чертики. Пищат. Я кровать и стол изрубил. Потом понимаю, что я бо- лен, что я это не я, что вокруг не жизнь, вокруг болезнь. И вот, с одной стороны, понимаю, что все это только мерещится, а с другой - все так и есть: и черти, и пищат они, и когда я по ним топором попадаю, то из них дымок вылетает. И еще вдруг осенило, что мальчики были ее, жены моей, дети от других каких-то любовников. А она-то на деле прекрасная женщина. И честная, и умная... Я ушел в рейс еще до того, как Стас выписался. От врачей знал, что он хорошо поддается гипнозу. Серьезно хочет бро- сить пить. И врачи надеялись освободить его от зеленого змия навсегда. И вот встретились в Игарке. - Кем ты здесь? - естественно, спросил я первым делом. - Работаю в спесмедслусбе. - Господи! Боже мой, Стас, куда это тебя занесло?! Зачем тебе зани- маться таким невеселым делом? - Зимой много свободного времени. Читаю. И народ изучаю. Где его еще так изучишь, как в милиции Игарки? - Темнишь, Стас. - Русских реалистов прошлого века читаю. У них сказано, что общест- венное отрицание связано с поэтичностью, исходящей из национально-народ- ных источников. - Темнишь, Стас. И говоришь такими цитатами, что тошнит. - Создал здесь общество по борьбе с пьянством. Главным образом, мы поддерживаем друг друга тем, что вместе чем-нибудь занимаемся, обсуждаем разные вопросы. Историю пьянства, например. Старинные книги достаю, ког- да в отпуск езжу. Недавно в Москве у букинистов "Историю кабаков" Френ- келя достал. Читал? - Нет. - Обыкновенная книжка. Но интересно, что Горький оттуда одну штуку украл. Что сквозь мысль у нас всегда просвечивает чувство. Что мысль и
в начало наверх
чувство у нашего брата особенно неразрывно слиты. - Стас, ты разговариваешь точь-в-точь как герои "На дне": чересчур умно для лейтенанта спецмедслужбы. Мы не в Сорбонне. Хватит темнить. Че- го тебя сюда занесло? Он уже собрался сказать правду, но явился грешник-доктор. И забормо- тал о новорожденном сыне. Стас долго глядел ему в глаза. Изучал. Тяжелый взгляд выработался у него за то время, что мы не ви-делись. - Так, - сказал Стас мне, - надо, чтобы на судне немедленно сочинили выписку из протокола командирского совещания: "Поведение такого-то, мол, было обсуждено и осуждено всем экипажем теплохода..." Ну, решение соот- ветствующее: "Выговор в приказе, сам экипаж будет воздействовать, ранее плохих поступков не совершал, в пьянстве не замечался". Так, а теперь ты, Викторыч, дай честное слово, что впилите этому хлюпику по первое число. Стасик говорил все это в присутствии доктора, но как бы больше не за- мечая его, и только последние слова адресовал грешнику: - Марш на судно! Даю тридцать пять минут. Печать на выписке должна быть круглой. Бумагу отдадите начальнику милиции. Я его предупрежу. Док наярил по опилкам и доскам Игарки вниз к причалам, как молодой олень. - Ну, так что случилось? - вернул я Стасика к нашему разговору. - Лысого шпана забила до смерти. Вот я и пошел сюда служить. И вооб- ще, это длинно объяснять. Просто слишком рано я решил, что устал от жиз- ни. И что у меня поводов и причин на эту усталость достаточно. И что в таком случае имею право спиться. Уставать имеют право слоны и носороги, а люди - нет. Умирать мы право имеем, а уставать - нет. Дело у меня не- веселое, ты прав. Но пьяных легко обобрать и избить. Вот я и борюсь со всей этой гадостью. Изнутри. - Стас, ты сам-то понимаешь, что являешь собой законченный тип дурац- кого и прекрасного русского человека? - поинтересовался я. - Куда отходите? - спросил Стас. - На Мурманск, - сказал я. - Ты не тяни с документами доктора. И, знаешь, я тебе завидую. - Это я могу понять, - сказал Стас. - Но нельзя объять необъятное. А ты и так стараешься не отрываться от людей. - Спасибо, - сказал я. - Вот приезжают к нам лекторы, писатели. На свой кружок, в общество трезвенников, их стараюсь затащить. Есть у нас тут несколько поэтов до- морощенных. Писатели всегда их в литературщине обвиняют. А вот того, что вся жизнь вокруг и есть литературщина, этого и самые хорошие писатели не понимают. И ты не понимаешь. Или понимаешь, но сказать боишься. Я вспомнил про задержанного моториста. Но Стас объяснил, что сам принимал его, что моторист человек скользкий и ходатайствовать за него он не станет. - Тогда прощай, дружище, - сказал я. - На судно пора. - Как мама? - спросил Стас. - Умерла. А как твоя? - Тоже. - А с женой что? - Вернулась. Сейчас в Сочи с парнями. Ну, счастливого плавания. И спасибо за все. - До встречи! Тебе спасибо. Стас по-милицейски круто повернулся и зашагал в свои милицейские за- боты. Он не обернулся, хотя я довольно долго буравил ему затылок, глядя вслед и раздумывая о том, что местечко где-нибудь на окраине райского пустыря Стасику найдется, если он взялся защищать интересы русских пьяниц "изнутри". Ведь не было и нет несчастнее и бесправнее человека в мире, нежели горький пьяница. ШУТОЧКИ ФОМЫ ФОМИЧА И ПОВОРОТ ПОД ПОПУТНУЮ ВОЛНУ В третий период плавания, "дизаптационный" (2-3 месяца), притупляется чувство ответственности, особенно у плавающих меньше трех лет, и, наобо- рот, появляются чрезмерные боязливость и опасения у плавающих свыше пят- надцати лет. "Инструкция по психогигиене для старших помощников и капи- танов судов морского флота" 07.09. 15.00. Снялись из Игарки. До лоцманского судна "Мери-диан" - двадцать шесть часов по реке, по Енисею. Унылая штука - конец рейса. Он уныл, как наша пища сегодня. Кислые щи и макароны с мусором - кончаются продукты. И вот унылость кислых щей и макарон с мусором пропитывает наши души. Дело, конечно, не в продуктах, а в накоплении усталости - там, внутри клеток, внутри хромосом, без за- метных сигналов вроде бы... Унылость мироощущения - это и есть сигнал. Творческое выползло из души, остался голый реализм натуральной прозы. И вот облака уже не волокут по бледной тундре на невидимых буксирных тро- сах свои фиолетовые, тяжелые, как бульдозеры, тени. И волны Енисея уже не кажутся синим чаем, как они казались раньше, - вода была цвета креп- кого чая, но с ярко-синей пленкой... Унылость мироощущения порождена не только естественной усталостью после ледового плавания и трудной, очень трудной погрузки леса, но - главное - атмосфера на судне тяжелеет час от часу. У второго механика украли джинсы с десяткой в кармане. Хотя состав организма у Петра Ивановича такой же, как у Млечного Пу- ти, шум по поводу пропажи он поднял ужасный. Суть шума в том, что его моторист оставлен в милиции Игарки, и этот прискорбный факт Петр Ивано- вич логично старался скомпенсировать каким-нибудь обвинением в адрес высшей судовой администрации. И шумел он на тему отсутствия вахты у тра- па. А вахта почти не неслась по причине насильственного отгула выходных. Далее. Впервые потерял выдержку и крупно надерзил старпому Дмитрий Саныч. От момента погрузки лесоматериалов до момента их выгрузки от- ветственность за груз лежит на судне. И опытный Саныч ротором крутился в трюмах, чтобы не терять ни на минуту контроля за ходом погрузки. Тем бо- лее, груз шел в пакетах. Это дело новое. С переходом от загрузки судов пиломатериалами россыпью к загрузке пакетами плотность укладки стала значительно меньше. Раньше доски укладывались слой за слоем, одна в стык другой, и еще "расшпуривались", то есть специальными клиньями их сдвига- ли, чтобы уменьшить до предела ширину щелей-пустот. Работа эта муторная, и заставлять грузчиков заниматься "расшпуриванием", когда главное для них было, есть и будет - навалить за смену возможно большее количество груза, чтобы выполнить и перевыполнить план, было тяжело: тебе на башку могла "случайно" и доска упасть, если лазаешь по трюмам и заставляешь работяг терять время на забивание клиньев между досок. Зато пустот в трюмах оставалось мало. При нынешней загрузке пакетами выигрывается время, и это выгодно, ибо на море время и оборачиваемость судов - это чистое золото. Но с точки зрения морской практики здесь многое еще не отработано. В трюмах между торцами пакетов остаются сотни и сотни кубометров пустого пространства. А это уже опасно и для тебя, и для твоих близких родственников. И вот в разгар сложнейшей погрузки Фома Фомич отправил Саныча на бе- рег искать представителя "Экспортлеса", подписавшего гарантийный договор с грузополучателем об отказе его от претензий по качеству товара, пере- возимого на палубе, то есть "в караване". Капитан приказал Санычу выко- пать представителя из-под земли и добыть копию договора. Всякий груз, перевозимый на палубе, идет всегда на риске грузополучателя - такая практика существует уже столетиями. И вот Саныч часов двенадцать провел на берегу, гоняясь за копией до- говора и ее носителем, который от Саныча нормально начал прятаться, ибо еще никто у него копии не требовал и он искренне решил, что Саныч сумас- шедший. А Саныч после певекской истории решил выполнять приказы Фомича буквально и не выполнил: не дали ему никакой копии. Все это время (три смены) погрузку вел старпом. Фомич тоже не сидел без дела. Призвав меня в соавторы, он составлял бумагу в пароходство с просьбой уменьшить рейсовое задание, выданное нам (5000 кубов леса), до 4800 кубов по причине слабости борта и частых по- ломок машины. Мы составили вполне нелепую бумажку, и Фомич убыл на берег, чтобы отправить телекс и еще сдублировать его, позвонив в пароходство по теле- фону. В награду за подвиги в милиции Фомич предложил мне спать, а за себя оставил старпома. Так как жизнь коротка, а пребывание на посту капитана еще короче, то я с радостью дал Арнольду Тимофеевичу капитанствовать, а сам выполнил наказ Фомича. Разбудил Саныч. - Порт напортачил, - сообщил он довольно тревожным голосом. - В трюма шла сосна, сейчас навалили уже метр каравана на палубу, а весь караван - лиственница. Чго делать? Фомы Фомича нет, Арнольд Тимофеевич не хочет меня даже слушать. - Объясните толком. Не допираю со сна, - сказал я. - Удельный вес сосны - ноль целых шесть десятых тонны. Удельный вес лиственницы - ноль восемь. Тут я понял. Представьте себе детский пластмассовый пароходик в тазу. Теперь осторожно укладывайте ему на палубу стальные гайки, а внутри па- роходика - святой дух, или воздух, или пробка - что-то, во всяком слу- чае, намного легче стальных гаек. Что делает пароходик в тазу? Пока он стоит неподвижно, то тихо и равномерно погружается. Но вот вы его чуть толкнули на свободу, и - аут - переворачивается. - Стармех на борту? - Нет. С капитаном ушел. Тимофеич Галину Петровну развлекает. Я вас попрошу меня туда отконвоировать, - сказал Саныч. Старпом сидел за капитанским столом в капитанском кресле и угощался вареньем. Галина Петровна гадала ему на картах. Кстати, мне она тоже гадала. Очень профессионально она это делает. - Арнольд Тимофеевич, какой удельный вес палубного груза вы считали? - спросил Саныч с места в карьер, потом спохватился и попросил у Галины Петровны извинения за вторжение. - Какой был, такой и считал, - не без капитанской надменности сказал Арнольд Тимофеевич. - Сосновый. - В караван идет лиственница. - Тем лучше, - сказал старпом. - Чем легче наверху, тем и лучше. - Лиственница - одно из самых тяжелых деревьев Сибири, - сказал Са- ныч, сохраняя спокойствие. - Она намного тяжелее сосны. - Галина Петровна, вы разрешите, мы присядем, - сказал я, поняв, что разговор не получится коротким. Сам я в него встревать не собирался, ибо мой опыт работы с лесным грузом маленький. За жизнь сделал рейс с доска- ми из Ленинграда на Гданьск и Лондон и с осиновыми балансами - на Арба- такс. Из северных портов возить лес не приходилось, а здесь много специ- фики. И хотя всю стоянку в Игарке я присматривался, изучал документацию и пособия, но одно дело - бумаги, а другое - опыт. - Я лучше уйду, чтоб вам не мешать, - сказала Галина Петровна со вздохом. Ей хотелось гадать дальше. - Какая ерунда! - воскликнул старпом. - Как лиственница может быть тяжелее сосны, если она лиственничная, то есть без смолы! - Арнольд Тимофеевич, у лиственницы и смола и иголки, - объяснил Са- ныч. - Она практически не гниет, потому дороже сосны и ели; до революции в России лиственницу запрещено было употреблять в дело частным лицам, она предназначалась только для казенных надобностей, по корабельным соо- ружениям, между прочим. Нужно немедленно остановить... - Не учите меня, - сказал Арнольд Тимофеевич. - Придет Фома Фомич, и разберемся. - Нужно остановить лиственницу, болван вы нечесаный, немедленно! - сказал Дмитрий Александрович. - За такие оскорбления... при исполнении мною... вы по суду ответите! - тоненько взвизгнул старпом. - Не пугайте меня, Арнольд Тимофеевич, - сказал Саныч. - Я прошел огонь, воду и сито. Из меня давно получился такой пирог, что, пока я го- рячий, лучше и быть не может, но зато в холодном виде я черств, как ка- мень, и вам никакими силами не разгрызть меня, уж будьте уверены! Немед- ленно прикажите в машину, чтобы отключили ток со всех лебедок! Динамо у нас перегорело. В дым перегорело. Ясно вам? - Как перегорело? - ошалело спросил Тимофеич. Предложен был гениальный ход. Мы грузились своими лебедками, ибо "судно в порту выгрузки и погрузки предоставляет фрахтователю и отправителю груза в свободное и бесплатное пользование свои лебедки, которые должны быть в хорошем рабочем состоя- нии, и свою энергию в достаточном количестве для того, чтобы можно было работать одновременно на всех лебедках днем и ночью". Чтобы остановить поток лиственницы, текущей нам на палубу, и спокойно разобраться с портом, заменить лиственницу на более легкий груз, но без
в начало наверх
официальной и скандальной остановки работ, Саныч предлагал симулировать поломку дизель-динамо. - Ничего у нас не перегорало! - сказал старпом. И хотя Галина Петровна давно скрылась в спальной каюте, мой выдержан- ный напарник перешел на английский язык, чтобы высказать Арнольду Тимо- феевичу свои о нем соображения. Саныч прочитал полное собрание сочинений Джозефа Конрада в подлинни- ке, чем вызывает у меня нездоровую зависть, ибо я читал только какой-то жалкий двухтомник, напечатанный у нас лет пятнадцать назад. Старпом разбирался в английском на моем уровне, но и он и я кое-что уловили из тех слов, которыми свободно оперировал Саныч. Во всяком слу- чае, "фул", "олд дог", "ривоултинг мен" - "дурак", "старая собака", "отвратительный человек" - это мы поняли. Я еще, кажется, уловил "рики- ти" - "рахитик". Остальные "рибэлдс" - непристойности - зря обрушились в атмосферу. Закончил монолог Саныч на русском: - Итак, у нас перегорело динамо, стармеха нет на борту, механики не могут запустить второе динамо. Надо тянуть Тома Кокса, пока не подтащат другой товар. Все ясно? И Тимофеич наконец усек, в чем дело, и сам направился в машину вульгарно сокрушать наши дизель-динамо. Фома Фомич к вопросу погрузки подошел, как часто у него бывает, с со- вершенно неожиданной стороны. - Тут, значить, накладка не так, значить, судна, как грузоотправите- ля, "Экспортлеса" и здешней лесобиржи - или, как там, ихнего комбината. Тимофеич, значить, протабанил, но мы под это дело еще кубов на двести меньше грузика возьмем. Оно нам и спокойнее будет, а бумажку-то из всех ихних представителей выбьем замечательную, они еще какую неустойку паро- ходству заплатят - вот и все серые волки будут сыты. Как, Викторыч, я рассудил? - Замечательно вы рассудили, - сказал я. Ну какой был резон объяснять ему, что еще тысячи и тысячи полетят в атмосферу из кармана нашего родного социалистического государства? И Фомич с ходу очередную бумажку очень толково сочинил и отправил с ней на берег... опять грузового помощника! - Пущай, значить, администрировать учится, если в капитаны рвется, - объяснил Фомич мне. - Я ему цельный портфель мадеры дал. Если и с таким газом его вокруг пальца обведут, то... - и здесь Фомич сделал своим ука- зательным пальцем такие быстрые угрожающие качания в воздухе, что пальца и не видать стало, как спиц у велосипедного колеса на полном ходу... Тимофеич продолжал руководить погрузкой, сияя именинником. Лиственницу порт остановил. В караван шла сосна. Но когда караван достиг полутора метров, судно вульгарно и неожиданно скренилось на пра- вый борт до четырех градусов. Выровнять крен грузом не удавалось. Наоборот, "Державино", подумав, на манер Фомича, некоторое время, перевалилось на левый борт на пять градусов. Когда при погрузке леса судно кренится, это действует на нервы. И не только на капитанские, но и экипажа, хотя ничего сверхособенного здесь нет. Ведь это мы на бумаге считаем: "Удельный вес сосны 0,6 тонны куб". А на деле одна партия леса идет с одной влажностью и весит 0,5 тонны; другая сосна распилена на тонкие доски, третья - на толстые: промежутки в пакетах между досками, конечно, разные, значит, и весят они разное и т. д. Потому одним из основных законов при работе с лесом является закон о глухой задрайке всех иллюминаторов ниже главной палубы (а лучше и в надстройке их держать задраенными). Чтобы, если судно скренит, вода не пошла в иллюминаторы. Но у нас тут получился неприятный нюанс, связанный опять-таки с гальюнами. Ну что поделаешь - все про гальюны да про гальюны приходится рассказывать! Про восходы и закаты - мало, а про гальюны - чуть не на каждой странице. Правда, я вас уже где-то предуп- реждал, что моряк чаще слушает не "голос моря" и видит не "зеленый луч на небосводе", а вещи более земные и приземленные. Так вот, у нас гальюнные иллюминаторы, расположенные ниже главной па- лубы, задраены не были. Судовой гальюн рассчитан на строго определенное число эксплуататоров, это научный расчет согласно санитарным нормам. Его еще в КБ делают. Если в низах проживает двадцать человек экипажа, то и пропускная способность каждого стульчака рассчитана на три персоны. Но лес в Игарке подвозят на баржах-плашкоутах, где никаких гальюнов нет. Судно стоит не у причала, а без всякой связи с сушей. Таким обра- зом, три смены грузчиков, лебедчиков, тальманов - около двухсот человек за сутки - пользуются судовыми гальюнами. Традиционный российский пипи- факс в лучшем случае - газета, в худшем - журнал "Огонек". Под каким бы напором ни подавать воду в гальюны, они то и дело при таком нюансе заби- ваются. Как бы ни надрывались вытяжная и вдувная вентиляции, пробыть в гальюне без противогаза больше одной минуты не сможет и скунс. Потому, какие бы строгие приказы по заглушке иллюминаторов ни отдавались, они не выполняются. Даже если бы на иллюминаторы можно было повесить амбарные замки и опечатать их пломбами с гербовой печатью, грузчики их отдрают. Тут тебе даже милиция не поможет... Причина крена, к счастью, обнаружилась быстро. Просто-напросто стар- пом забыл запрессовать кормовые балластные танки. Фомич довольно крепко раздолбал Арнольда Тимофеевича, танки запрессо- вали, и "Державино" стало на четыре копыта в ожидании того, что с ним еще сделают хозяева. Все время, пока Саныч накапливал административный опыт на берегу, Ше- риф жил у меня. И я узнавал о скором прибытии на борт грузового помощни- ка, когда катер еще только подходил к трапу: Шериф начинал ломиться в дверь. Пес не любит выпивших. Для хозяина он тоже не делает исключения. Ко- нечно, радуется его прибытию, но лает с подвывом и осуждением. Саныч из тех нормальных людей, которые могут и любят выпить, но под хорошую закуску и только по субботам. Пить по заказу он не умеет. Порт- фель газа, которым его снабдил Фомич и с помощью которого он выбил нуж- ную бумажку, потребовал соучастия в истреблении газа. И при помощи Шерифа я узнал об этом еще до того, как грузовой помощ- ник ступил на трап. Обозленный бесконечными хождениями по канцеляриям с протянутой рукой, уставший и весь даже какой-то посеревший от неплановых выпивок, Дмитрий Александрович принимать бразды правления у старпома отказался, ибо по графику его суточная стояночная вахта закончилась. При этом он записал в черновой судовой журнал по часам и минутам все свои похождения с указа- нием фамилий и должностей лиц, у которых побывал по приказанию капитана, и сформулировал эти приказы. - С волками жить - по-волчьи выть, - объяснил он мне свои манипуляции с судовым журналом, явившись за псом. - Садись, забулдыга, - приказал я. - Сейчас будешь нашатырь глотать и соллюксом облучаться. Саныч внимательно рассмотрел себя в зеркале над умывальником, пригла- дил непокорные седеющие кудри и заявил, что до соллюкса далеко, но так как ему хочется поцеловать Шерифа в морду, то это означает, что Устав был в некоторой степени нарушен; зато бумажка оформлена просто замеча- тельная, и Фомич ее поцеловал взасос, как Сусанночку-пышечку. И я почувствовал, что Саныч уже сам, но незаметно для себя втягивает- ся в азартную игру выбивания бумажек, ему уже нравится, что он бумажку выбил. Саныч встал в позу и продекламировал из чартера (договора на перевоз- ку груза): Судно обеспечивается палубным грузом, Перевозимым на риске фрахтователя, Но в количестве того, что может быть уложено разумно И перевезено судном сверх такелажа снаряжения, припасов и инвентаря! - Аминь, - сказал я. - Но мне не нравится эта формула: "С волками выть..." И что ты какие-то записи стал в журнал делать, тоже не нравит- ся. - А если я погрузку даже в бинокль не наблюдаю третьи сутки? А если нас прихватит в Карском? - вопросил Саныч, не удержался, подбросил виз- жащего Шерифа к потолку и чмокнул в морду. - А если караван улетит за борт? Мне под суд идти? Или запрут на Австралийско-Новозеландскую линию третьим помощником, по семь месяцев рейс, - и будешь шататься, как под наркозом... А у меня два огольца растут, и у жены смещение диска в поз- воночнике, корсет носит. - Не идет вам, Дмитрий Александрович, на один уровень со Спиро стано- виться. - Ах, бросьте! Все в нас запрограммировано. И нечестность. И добро. Когда, предположим, я совершаю честный поступок, то это не я, - сказал Саныч, подошел к окну и продолжал, уже наблюдая за погрузкой носового каравана: - Кто-то во мне велит: "Делай так!" Или: "Не бойся - все боят- ся! Ну, убьет тебя, ну и что? Иди на него! Не бойся!" Но все это - не я. Очень неприятное ощущение! Очень! Наша запрограммированность на хорошее или дурное злит меня больше всего, больше насилия любой внешней власти. Вы на таком себя ловили? Конечно, я про эту запрограммированность думал, и в последний раз не- давно совсем - в Певеке, но не так четко формулировал. Обычно я ее вспо- минаю, когда к смерти себя готовлю, к тому, чтобы в последние минуты достойно себя держать. И гадаю: будет тебе тогда внутри говорить кто-то "другой" или тут уж ты голеньким, совсем самим собой останешься?.. Всю ночь судно переваливалось с борта на борт. Не много - градуса на два-три. Это можно было объяснить неравномерностью работы судовых бри- гад: одна бригада быстрее работает, но по неопытности большую часть гру- за укладывает только на один борт - вот и крен. Около пяти утра позвонил Фомич и попросил явиться на совещание. Я отправился в шлепанцах. Капитан же сидел в форме. У него уже был стармех. Ждали старпома. Фо- мич молчал. Сидел как истукан. Впервые я видел его таким сурово-сосредо- точенно-серьезным. Явился Стенька Разин. Фомич наконец открыл рот, подправил пальцем вставную челюсть и объяс- нил, что собрал нас по чрезвычайному поводу: старпом без его личного разрешения прекратил принимать груз и, мало того, сразу начал заводить на караван найтовы, и к данному моменту караван в корме уже полностью закреплен. - Я, значить, двести кубов под всяким, значить, соусом, но отфутбо- лил, отбил, - говорил дальше Фома Фомич тихим, но зловещим в тихости го- лосом и загибал пальцы, - это, значить, раз. Второе. Под соусом, зна- чить, лиственницы еще двести кубов нам списали. А план-то был пять ты- сяч. Значить, должны взять четыре тысячи шестьсот кубов. Душу вон, но должны. Фомичев если что обязан сделать, то и сделает. Прошу, значить, извинения, что обязался сделать, то уж это Фомичев сделает по честности. Теперя выясняется, что у нас на борту всего четыре тысячи четыреста ку- бов, а старший помощник начал найтовы класть и у меня не спросил; беспо- коить, объясняет, меня не хотел, чтобы я, значить, отдохнул хорошо. А экипаж что? Экипаж-то без премии остается. Такой рейс делаем, люди рабо- тают - хорошо там или плохо, но пароход-то дышит, значить, а экипаж за невыполнение плана без премии сядет. Я людей на выходные гонял, они, значить, пошипели, но осознали, и вот им такой гутен-морген. Баржи, сла- ва богу, по ночному делу от борта еще не отошли. Я, значить, их успел за хвост ухватить и с диспетчерами связался. Приказываю: всем принять меры, чтобы рейсовое задание душу вон - выполнить свайка в свайку. Товарищу Кролькову, как парторгу, обеспечить политическое настроение. Дублеру мо- ему товарищу Конецкому возглавить отдачу найтовов обратно с кормового каравана. Старпом, коль он их наклал, пусть сам своими руками и откручи- вает. Боцман с ним будет работать и два матроса. Этим сверхурочные поо- бещать. Сверхурочные оплачены будут из премии старшего помощника. Даю на подготовку к продолжению, значить, погрузки один час. Все. Все свобод- ные! "Во как Фомич завернул! Драйвер! Настоящий драйвер! - Так восхищался я, переодеваясь в каюте в рабочее платье. - И ведь каким голосом гово- рил! Ни разу громкости не прибавил, все на тихом тоне..." И в тот же момент Фомич опять опрокинул меня навзничь способностью к неожиданным поворотам, ибо из каюты старпома, сотрясая тонкую переборку и мои барабанные перепонки, донесся чудовищный мат, который, естествен- но, никакая бумага не выдержит, потому оставляю только цензурные слова, а четырехточечные цезуры заполняйте соответственно мере своей образован- ности: ".... Блоха беременная, почему остановил погрузку? Ага! Как паро- ход закачался, так и полные штаны наложил?! .... Если очко старое игра- ет, собирай чемодан и уходи в бухгалтерию! .... Ничего сам решиться не
в начало наверх
можешь! Ото льда бегал! Переросток старый! .... Сдохнешь ты скоро, скоро сдохнешь! Со страху сдохнешь! .... Катись на берег, тебе сказано! ...." Фомич орал так, что сотрясалась не только переборка моей каюты и мои барабанные перепонки, но и баржи с досками у нас под бортами. Ей-богу, я как раз сапоги натягивал, когда Фомич начал арию, и сразу ноги в голени- щах застряли - ни взад, ни вперед. Куда там Шаляпину! До арктического рейса "Державино" работало на отшлифованной, трафа- ретной линии на Гамбург и Антверпен. Там не могло случиться ничего осо- бенно неожиданного. Там экипаж терпел своих бравых начальников и держал дисциплину, ибо эти короткие рейсы выгодны в валютном отношении, плюс через каждые двенадцать дней - сутки дома. Там для Фомы Фомича лучшего, нежели Спиро, старпома и не нужно было: не пьет и сиднем сидит на судне в родном порту - красота! За последний год Фомич выдал верному старпому две денежные премии и повесил его на доску Почета. Думаю, они и внутрен- не как-то сблизились, сжились, когда вместе выбирали какой-нибудь сверх- перестраховочный курс по двадцатиметровым глубинам, имея осадку в шесть с половиной и еще завышая ее старательно и на просадку от скорости, и на крен, и на опресненность воды. А в Арктике на их дружбу или, скажем, близость обрушились льды, чужие и жесткие воли ледоколов, туманы с ме- телью, непривычный лесной груз в пакетах и разложение экипажа, привыкше- го к коротким и выгодным рейсам. Здесь от старпома потребовались воля, знания, смелость, а Спиро боится не только льдов, но и людей - судовых "низов", шхер и студиозов-грузчиков. К тому моменту, когда я преодолел голенища сапог и притопнул каблука- ми, Фомич за перегородкой выдохся. Все-таки он не был настоящим Шаляпи- ным, который мог потрясать люстры и стены ночи напролет. И я услышал, как тонким голосом закричал Спиро: - Хорошо! Уйду! И каждый день на вас доносы писать буду! Каждый! Я не позволю! Забываете, как за меня благодарность получили? Это я про кровь придумал, а вы примазались! - На этом он заткнулся, как будто на столб налетел. Что там у них произошло, я только потом узнал, но вдруг насту- пила мертвая тишина. Суть же вопля Спиро заключалась в том, что, когда он объявил почин донорства, то первым, естественно, пришлось расстаться с кровью экипажу "Державино" во главе с капитаном, и Фомич получил свою долю газетной славы. Итак, мы вышли в рейс, когда на судне все переругались, перессори- лись, оставив на берегу моториста и джинсы второго механика и недобрав четырехсот плановых кубов (но полностью заменив эти кубы бумажками весом в двадцать граммов). К этому надо добавить массу пустот в трюмах и хре- новую остойчивость. Повели нас вниз по Енисею те же веселые лоцмана, которые вели вверх. Но они сразу почувствовали атмосферу на судне и поскучнели. Да и вести судно вниз по могучей реке сложнее, нежели вверх. Течение прибавляет тебе скорости, но и уменьшает поворотную силу руля. Через три часа после отхода я сдал вахту Фомичу, спустился в каюту, и так мне стало в ней тошно, что я открыл иллюминатор и вышвырнул за борт осенний букет, который еще недавно навевал романсовые настроения. Эстонцы называют морскую тоску Большим Халлем. Он иногда идет за мо- ряком, как злобный пес. Об этом прекрасно написал Смуул. Когда Халль на- падает только на тебя одного, с ним еще можно бороться. Помогает рюмка виски, музыка (но не рок-н-ролл, а океанская мощь глухого Бетховена), треп легкомысленного соседа, эпическое спокойствие слепого Гомера. И дельфины еще очень хорошо помогают. Они гоняют Большого Халля по морям, как сидорову козу. Он их боится, как слоны мышей. Знаете, мыши перегры- зают слонам нежную кожу между пальцами ног. И потому слоны ужасно мышей боятся. Так Халль боится лукавых дельфинов. Но вот если все судно охвачено Халлем, тут дело хуже. Тем более и дельфинов в Енисее нет. Отправился к Андриянычу. Сидит и вяжет авоську. Значит, и его прихва- тило. Он вяжет сеточки, если чем-то недоволен или долго нет радиограммы из дома. Оказалось, что кроме общесудовых дел у него есть и чисто машинные за- боты. Очередь за топливом в Игарке оказалась большая, добрать топлива под завязку не удалось. Вообще-то, до Мурманска хватит с запасом, но... Решили позвать свежего человека - подвахтенного лоцмана и чай пить. Чай-то дед заделал превосходный, но лоцман оказался человеком веселым только тогда, когда другие люди анекдоты рассказывают, а по сути груст- ным. Звать Митрофаном Андреевичем, закончил владивостокскую мореходку, обплавал весь мир, надоело, вернулся на родину в Красноярск, работал в "Енисейрыбводе"; после постройки ГЭС над рыбой началось такое издева- тельство, что ушел сюда в лоцмана; подумывает стать смотрителем маяка, тянет к тихой жизни... Здесь он вытащил записную книжку, из книжки сложенную вчетверо жур- нальную вырезку и дал нам прочитать. Вырезка из журнала "Англия". Там рассказывалось о британском каторжнике, отсидевшем три срока. Его приня- ли на работу смотрителем удаленного маяка в диком месте. В интервью быв- ший каторжник говорит: "Вы видите эти книги на полке? Там написано обо всем. Если бы вам довелось встретиться со мной в тюрьме, то там у меня было штук шесть книжонок про ковбоев и больше ничего. А теперь у меня книги про погоду, о морских птицах, поварские книги... Иногда люди, жи- вущие на берегу и ничего обо мне не знающие, говорят: "Не знаем, как это он может там существовать. Ведь жить там - все равно что сидеть в тюрьме". А я в таких случаях с трудом держу язык за зубами. Моя тепереш- няя жизнь совершенно не имеет ничего общего с пребыванием в тюрьме, ско- рее - все наоборот". - Я этого типа понимаю, - сказал Митрофан Андреевич. - Везде нынче как-то шумно. За бортом проплывали опять уже безлесные берега, впереди ждало вовсе уж дикое устье Енисея, где тишины было по самую макушку, а этому стран- ному человеку и здесь было громко! На ночной вахте неунывающий Рублев попытался поднять нам настроение. Рассказал, вернее, исполнил с обычным блеском номер "Саныч и птички, или Почему все радисты боятся Саныча". Но как-то "не прозвучал" номер. Пото- му и здесь не буду пытаться передать имитацию Рублева. А суть в том, что шикарный лайнер делал челночные круизные рейсы между Норвегией и Порту- галией. И каждый раз в холодной Норвегии на теплоход садились воробьи или какие-то другие маленькие и беззащитные птички. И каждый раз на под- ходе к Лиссабону прилетал салазаровский кобчик и пожирал птичек. Так бы- ло шесть раз. Саныч утверждает, что всегда это был один и тот же кобчик. Или, может быть, сыч, но обязательно тот же самый. На седьмой раз Саныч потратил всю специально накопленную для этого валюту на примитивный дро- бовик и заявил на отходе из Норвегии, что не даст больше кобчику или сы- чу жрать беззащитных птичек на борту советского пассажирского теплохода. На подходе к Лиссабону Саныч занял позицию на пеленгаторном мостике. Когда рассвело, кобчик или сыч оказался тут как тут. И уселся на клотик мачты, чтобы оглядеться и выбрать самую аппетитную птичку. Саныч шарах- нул разбойника с первого залпа. Сыч-кобчик рухнул за борт. Вместе с раз- бойником рухнула за борт и главная судовая радиоантенна, ибо Саныч прих- ватил крупной дробью ее фарфоровые изоляторы... Странно устроены мужчины. Дмитрий Александрович не любит вспоминать этот конфуз. Он, конечно, старается не показать этого, но мне казалось, что ему неприятно. Ну, так, как если бы вы промазали в тире все пульки на глазах любимой. И нынче мое ощущение подтвердилось. После исполнения номера Рублевым он пробормотал: - Андрей, ты единственный человек на судне, которому не надо следить за порядком на рабочем месте - закрыл рот, и полный ажур!.. В начале пятого ночи недалеко от Сопочной корги, где происходит расс- тавание с лоцманами, в рубку поднялся Фомич, объяснил, что не спится, предложил мне идти отдыхать. Вахту ему я официально с удовольствием сдал, но в каюту не хотелось. В рубке была обычная кромешная тьма, оба лоцмана (уже со своими чемо- данчиками); на штурманской вахте был Спиро и торчал, переживая утрату джинсов, десятки и моториста, второй механик. Все молчали. Вчерашние, нынешние, завтрашние заботы, тревоги и надежды бесшумно конвоировали теплоход "Державино" в Карское море. - Тимофеич, звякни боцману на бак, - приказал Фомич. - Пусть штормтрап проверит. И выброску чтоб не забыли привязать. Это, значить, чье дело о веревке и спасательном круге думать? Мое или твое? Старпом не ответил. Молчал в углу, уперев лоб в стекло окна. - С какого борта вам трап? - спросил Фомич лоцмана. - С правого. Фомич убавил ход и поинтересовался: - Тимофеич, ты там оглох? Не видишь, лоцмана уже намыливаются? Совсем затих наш теплоход, едва трепыхалось в стальном чреве его ус- тавшее сердце. Было четыре сорок ночи. Старпом молчал. - Оглох он там, значить? Или характер показывает? - гадательно про- бормотал Фома Фомич, разглядывая в бинокль черные близкие берега. - У вас, Фома Фомич, голосок-то посильнее шаляпинского, - заметил я. - Такую арию Тимофеичу спели, что и бегемот оглохнет. - На глотку не жалуюсь. Пожалуй, и ныне еще смогу на милю звуковой сигнал подать, - сказал Фома Фомич не без удовлетворения. - Бот подойдет или сам "Меридиан"? - спросил он лоцманов. - Сам, - ответил кто-то из них. - Разрешите доложить? - спросил от руля Ваня. За рейс салага в значительной степени повытряхивал из волос и сено, и солому. И уже даже начинает огрызаться на боцмана. - Чего тебе? - спросил Ваню Фомич. - Спит старпом. Нормально кемарит, - доложил Ваня с четкостью Рубле- ва. Да, такое с любым моряком может случиться. Раз - и вдруг вырубился человек, уперев рога в стекло рубки. Внешне все нормально: штурман креп- ко стоит на ногах и внимательно смотрит вперед, а на деле - вырубился. Так можно вырубиться и на несколько секунд, и на минуту, и на пять ми- нут. Очень опасная вещь. Очевидно, для таких ситуаций психологи и счита- ют полезными "маленькие аварии". Со мной такое происходило за жизнь три или четыре раза. Самое страшное, когда очнешься и осознаешь, что спал на ходовой вахте, а у тебя под ногами несколько десятков человек полностью полагаются на твое внимание и предусмотрительность. Потому даже не счи- тается зазорным при таком состоянии вызвать капитана и попросить подмены на часок, чтобы проспать затмение. Однако редко у кого из штурманов хва- тает внутренней смелости признаться в грехе и позоре, срабатывает само- любие, в результате лишние, бессмысленные аварии. - Это что, значить, получается? - вопросил окружающую тьму Фома Фо- мич. - Он кемарит, а мы здесь вкалываем? Тсс! Тихо! Я ему сейчас в сно- видении такое кино покажу! Тихо! Ваня, бери ратьер и бегом на бак! Скажи боцману, пущай все три огня врубит и на рубку направит. Викторыч, стань пока на руль. - Чего боцману сказать-то? - не понял Ваня. - Цыц! Не ори, - сказал Фомич. - Тот сам догадается. У ратьера - ручного фонаря - красный, зеленый и белый огонь. Если их все разом включить и направить с бака на мостик, то получится картинка, очень похожая на огни судна, идущего прямо тебе в лоб. Боцман у нас с юмором, имеет солидное брюшко, но утверждает, что от работы на лесовозе "Державино" так ужасно истощал и похудел, что может спрятаться от любой погранзаставы или даже таможни за обыкновенной шваб- рой. Ваня взял фонарь и отправился на бак. Я много раз говорил, что милое и лукавое хулиганство взрослых мужчин, работающих тяжелую работу, таит в себе не меньше обаяния, нежели таится его иногда в прекрасной игривости молодой девушки. Но здесь назревало что-то не то. Кажется, и лоцмана это "не то" почувствовали. Пока Ваня преодолевал на пути в нос баррикады лиственно-соснового ка- равана, потенциальный отшельник и пустынник Митрофан Андреевич тихо рассказал мне, как еще в те времена, когда он плавал на Дальнем Востоке, назначили к ним на судно четвертого штурмана. "Ну, прямо-таки мальчишка, вовсе мальчуган, вроде Тома Сойера. Отходили с Охотска. На рейде шлепну- ли якорь, "добро" ждем на окончательный выход. "Добро" все не дают. Ночь, мальчуган и закемарил в рубке. Капитан заметил. Но спокойный такой мужчина. "Давайте, - говорит мне, - на крыло удалимся, пусть судоводи- тель отдохнет, коль минутка выпала свободная, не будем его разговором тревожить". Мы удалились, треплемся, "добро" ждем, его все не дают. Мальчуган свои минуток пятнадцать ухватил, проснулся и видит ужасную картину - прямо на кучу огней его пароход прет. А это "Советский Союз" на рейд втягивался. Малец огляделся, а в рубке-то пусто! И у штурвала
в начало наверх
никого! Он прыг к штурвалу, одной рукой его крутит, другой к телеграфу тянется, третьей к тифону, четвертой к телефону, чтобы капитану звонить. А мы стоим на крыле и наблюдаем за его маневрами. Наконец капитан спра- шивает: "А чего вы, голуба, в данный секунд делаете?" Мальчуган доклады- вает: "Расхожусь со встречным судном, следующим прямо или почти прямо нам навстречу!" - "Мы, - успокаивает его капитан, - второй час на якоре кукуем. Ты не беспокойся. Отдохни еще минут двадцать. Я разбужу, когда надо будет". И что, вы думаете, из всего этого вышло? Заикаться паренек начал. И так сильно, что через год плавать бросил... Впереди вспыхнули пронзительные красный и зеленый бортовые отличи- тельные и белый топовой огонь встречного судна - боцман врубил ратьер. - Полундра! - опять по-шаляпински и прямо в ухо старпому заорал Фома Фомич. Был у меня в жизни случай, когда одно судно, чтобы обратить на себя внимание, выстрелило в нашу сторону ракету, и ракета эта случайно угоди- ла прямо в открытое окно рубки и пошла с шипением и искрами метаться в узком пространстве, отскакивая от каждого предмета, как шаровая молния. Все, конечно, вылетели тогда из рубки кто куда, а я заполз под диван в штурманской. Таким ракетным способом заметался и Арнольд Тимофеевич, но ракета металась минут пять, а этот всего минуты две. Единственная членораздельная команда, которую отдал старший помощник, оказалась: "Шлюпки долой!" Или он этим хотел сказать, что перед лицом смерти следует скинуть шапки долой, или почему-то решил, что в момент неизбежного столкновения шлюпки ему чем-либо могут помешать. Боже, в каком восторге был Фомич! И было в этом восторге нечто даже зловещее. Вернее, мне показалось, что у капитана Фомичева к старшему по- мощнику Федорову пробудилась истинная злобность. - Будешь на меня бумажки?! Будешь?! Донор нашелся на мою голову! - орал Фомич. - Кровосос-передовик! На вахте дрыхнет! "Шлюпки долой!" - торжествовал он. - Я вот тебя сейчас с вахты сниму! Газетки-то, газетки твои где?! Тут-то и выяснилось, что гробовая тишина, возникшая вдруг во время объяснения Фомича со Спиро за переборкой моей каюты, была вызвана тем, что Арнольд Тимофеевич всегда возил с собой отблеск донорской славы, то есть газеты и другие печатные издания, где упоминался его славный почин. И вот Фомич их тогда порвал в клочья, чем и лишил старпома дара речи... - Погасите, пожалуйста, иллюминацию, - попросил лоцман. - "Меридиан" показался. Как бы и там полундру с вашими шуточными огнями не подняли. Тут и сам черт в штаны наложит. Осознав, что к чему, Арнольд Тимофеевич попытался засмеяться и, вооб- ще, изобразить бодренького участника коллективной шутки, который, мол, и свой грешок понимает, и ничего против затейников не имеет. Но вдруг схватился за живот и, не спросив разрешения, покинул рубку. В методических рекомендациях судовым врачам "Психогигиена и психопро- филактика" (только для медиков!) написано: "Большую роль в структуре значимых переживаний плавсостава играет фактор повышенной готовности на случай авральных и аварийных ситуаций. Различные категории моряков по-разному реагируют на такие ситуации. Опытные моряки побеждают и не показывают свой страх, напряжение и даже бравируют этим. После ликвидации опасности отмечаются аффективные и ве- гето-сосудистые реакции: общее возбуждение, повышенная двигательная ак- тивность, многословность, расторможенность. Молодые моряки при аварийных ситуациях заметно бледнеют, пугаются и теряются. После аварии бывают по- давлены и заторможены". Наш Степан Разин пошел ненаучным путем - его прихватила медвежья бо- лезнь. А все-таки, подумалось мне, не стоит Фомичу забывать, что слабый че- ловек типа Спиро Хетовича всегда полон злобной мстительности. Чужое пре- восходство он способен долго переносить и терпеть с приятной даже миной на лице, но и с миной за пазухой, ожидая чужого промаха с выдержкой ры- си. Арнольд же Тимофеевич не может не ощущать, что он и Фома Фомич дале- ко не одного поля ягодки. Через десяток минут подвалил к правому борту "Меридиан", лоцмана по- желали нам традиционного "Счастливого плавания!", принять рюмку отказа- лись и в какой-то стеснительно-тоскливой тишине, нарушаемой журчанием и бульканьем воды между бортом "Меридиана" и бортом "Державино", полезли по штормтрапу в темноту Енисея. Пожалуй, лоцманская работа дает не меньше возможностей изучать людс- кую натуру и жизнь во всех ее спектрах - от черного до белого и от инф- ракрасного до ультрафиолетового, нежели в милиции Игарки. Подумайте, сколько судов проведет за жизнь лоцман, и на каждом своя атмосфера, свои чудаки, мудрецы, дураки, добряки, мерзавцы; сколько сценок, одноактных пьес и полнометражных спектаклей видит лоцман. И именно в роли отстра- ненного зрителя, со стороны видит, а со стороны все острее и виднее рассмотреть можно... Так что прав Митрофан Андреевич - и на Енисее шума многовато бывает ныне... РДО: "СЛЕДУЙТЕ ОБЫЧНЫМИ НАВИГАЦИОННЫМИ КУРСАМИ ОГИБАЯ ОСТРОВ БЕЛЫЙ ВЫХОДИТЕ ТОЧКУ 7100/5900 ДАЛЕЕ 7000/5800 ЭТОМ ПУТИ ЛЕД 2/4 БАЛЛА ОТ- ДЕЛЬНЫЕ ПЕРЕМЫЧКИ 5/6 БАЛЛОВ ДАЛЕЕ НАЗНАЧЕНИЮ ТЧК ВСЕМ ПУТИ МОГУТ ВСТРЕ- ЧАТЬСЯ ОТДЕЛЬНО ПЛАВАЮЩИЕ ЛЬДИНЫ ТУМАНЕ ЗПТ ТЕМНОЕ ВРЕМЯ СУТОК СОБЛЮДАЙ- ТЕ ОСТОРОЖНОСТЬ-КНМ ВАКУЛА". Выход из Енисея был обставлен следующим образом: стармех и электроме- ханик в машине, три судовода на мостике, боцман на баке, маневренный ход. Так волоклись по трем створам от Сопочной корги до мыса Шайтанского - между десятиметровой изобатой и островыми вехами, в дистанции около одной мили от берега и при отличной видимости. Затем Фома Фомич вопросительно пробормотал мне: - А там льдины плавают, одиночные, в Карском... значить, ночь опять же уже, говорят, темная... Полным ходом-то ночью идти нельзя, значить, а? Возможно, он меня уважает за быстроту соображения, но одновременно это вызывает в нем глубокую тревогу, и даже суеверный страх мелькает в его глазах иногда. Он меня может послушаться, но всеми фибрами мне не доверяет. Он не доверяет тому, кто решает быстро. Этот процесс может быть добротным только тогда, когда он медлителен. Бюллетень погоды Карского моря 8 сентября 1975 года 15МСК: "ПОГОДА ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ ТЫЛОВОЙ ЮЖНОЙ ЧАСТЬЮ ЦИКЛОНА ЦЕНТРОМ СЕВЕРНЕЕ АРХИПЕЛАГА СЕВЕРНАЯ ЗЕМЛЯ. ПРОГНОЗ НА СУТКИ. МЫС ЖЕЛАНИЯ ОСТРОВ БЕЛЫЙ ВЕТЕР ЮГО-ЗА- ПАДНЫЙ, ЮЖНЫЙ НАЧАЛЕ УЧАСТКА ЗАПАДНЫЙ 11/14 МС ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ НОЧИ ДНЕМ 14/17 МС МЕСТАМИ ОСАДКИ ВИДИМОСТЬ ХОРОШАЯ. ОТ ОСТРОВА БЕЛОГО ДО ДИКСОНА ВЕТЕР ЮЗ, Ю 14/17 МС ВРЕМЕНАМИ ДОЖДЬ ВИДИМОСТЬ ХОРОШАЯ ДОЖДЕ 4-6 КМ..." Разбирая прогнозы с Амдермы и Диксона, Фома Фомич долго крутил над картой спирали то над югом, то над севером Новой Земли. Наконец выясни- лось, что он путает Новую Землю с Северной Землей и оба минимума давле- ния относит к одной Новой Земле. Здесь я взбеленился и сказал, что в осеннее время лучшего прогноза он не дождется. Вообще-то, сведения Амдермы и Диксона в ряде пунктов противоречили, и это не очень нравилось. В помполитовской каюте, где живу, хранится годовой комплект журнала "Отчизна". Журнал издается на русском для соотечественников за рубежом, то есть для эмигрантов типа старичков парикмахеров в Монтевидео или па- рализованных скрипачей в Сиднее. Журнал многотемный. Я в нем недавно вы- читал и такую информацию по гидрометеорологии: "Ослы ревут - к ветру", "Овцы стукаются лбами - к сильному ветру", "Пауки собираются группами - к сухой погоде", "Мухи гудят - к дождю"... Таким образом, если имеешь журнал "Отчизна", осла, пару овец, группу пауков, десяток мух, то ника- кое неприятное явление погоды тебя не застанет врасплох. Ослы у нас, ве- роятно, есть, но овец, пауков и мух вообще нет. Потому проверить бюлле- тень не представлялось возможным. А хотелось. Очень почему-то хотелось. С ноля девятого сентября барометр начал падать. Ветерок крепчал. И начинал надавливать от юга и юго-запада. Когда прошли остров Носок и легли к Свердрупу, я сдал вахту Фомичу. Видимость была отличная, море чистое, но что-то такое саднило... пред- чувствие какое-то... Сквозь сон чувствовал, что шторм крепчает, но отдавал себе отчет в том, что все в каюте закреплено хорошо, и потому продолжал дрыхнуть. В десять утра услышал сакраментальное: "Электромеханику срочно на мос- тик!!" Высунулся из койки и узрел волны, которые шли в правый борт; суд- но уже сильно и очень тяжело кренилось. Оно не должно было так кре- ниться, если бы нормально принимали шторм в бейдевинд на малом ходу. И зайти в правый борт ветер не мог так быстро, если раньше давил в левый. Я оделся потеплее и вылез на ботдек, чтобы оглядеться. Всю жизнь не могу приучить себя к летящему мячу: жмурюсь, когда он летит на меня. И потому отвратительно играю в волейбол, хотя играть в него мне хочется. Особенно где-нибудь на пляже, под взглядами прекрасных женщин. А от брызг я научился почти не жмуриться. Веки деревенеют, некоторые капли влепляют прямо в зрачок, все плывет в тумане, пока не сморгнешь, но на брызги я почти не жмурюсь. Здесь зажмурился и подумал, что надевать надо не штаны, а резиновые кальсоны - такое нижнее белье выдают киноартистам, когда они снимаются в морских фильмах и обречены прыгать за борт или совершать какой-нибудь другой подвиг. Картину сильного шторма на неуправляемом лесовозе с трехметровым ка- раваном на палубе - вот что я увидел. Невеселая картина. Поднялся в штурманскую, прочитал РДО: "ВСЕМ СУДАМ ШТОРМПРЕДУПРЕЖДЕ- НИЕ=БЛИЖАЙШИЕ 6 ЧАСОВ РАЙОНЕ КАРСКИХ ВОРОТ ЮГО-ЗАПАДЕ ТРАССЫ КАРСКИЕ ВО- РОТА ОСТРОВ БЕЛЫЙ ТРАССЕ Ю ШАР АМДЕРМА ОЖИДАЕТСЯ ВЕТЕР ЮЖН ЗАП 14/21 МС=АМДЕРМА ПОГОДА". Как только Фомич высунулся в Карское, естественно, ветер и волны от юго-запада усилились. И он сразу повернул на обратный курс и еще убавил ход до маневренного! На попутной волне и уменьшенном ходу судно рыскало до двадцати градусов от курса. И мы получали оплеухи от обгоняющих волн с обеих сторон. Караван трещал, рулевая машина не тянула, лесовоз слу- шался только при положении руля "на борт". Я испытал самый настоящий страх. Его можно сравнить с тем страхом, который вы испытаете, если будете ехать в автобусе с сумасшедшим шофером за баранкой. Поворот под попутный шторм на лесовозе с минимумом остойчи- вости, то есть с "потенциальным креном"! Под почерневшей кожей Карского моря бежали уже не отдельные мышцы, а целые ягодицы, и каждая из них вмазывала нам в перо руля, в винты и под корму, повергая судно не только в крены, но и в судорожную крупную дрожь одновременно. Да, самая добрая тетка злится, когда ей отдавливают ногу в трамвае. И самая добрая волна злится, когда ей в лоб тычется корма лесовоза. - Как пошли остальные суда? - заорал я Фомичу изо всех голосовых сил: Карское море грохотало уже под восемь баллов. Конечно, "Великий Устюг" и "Гастелло" пошли, ясное дело, малыми хода- ми на волну к острову Белому, принимая шторм в бейдевинд и чихая на него с высокого дерева. - А мы решили повернуть, значить! - объяснял мне Фомич.- Топлива-то у нас мало, если кончится, то это уже аварией считаться будет! И потом, значить, стойки у каравана всего в три доски - боюсь, они лопнут! Где позади спрячемся от ветра - переждем, значится шторм!.. Радиограмму о повороте на обратный курс он дал с объяснением одной причины: "нехватка топлива" - удар по Ушастику! Это механик не запасся топливом, а он, Фома Фомич Фомичев, тут где-то сбоку припека? Облака крутились в зените над судном, как собаки за своими хвостами,- нехороший признак. Но мне нечего было на мостике делать, ибо, как я и говорил, на судне один капитан - был, есть и, дай бог, будет всегда один. И я собрался ид- ти досыпать в каюту, хотя под ложечкой сосало. Старпом доложил о встречном судне, и Фомич заметался по мостику. Навстречу спокойно шел "Пермьлес". - Право на борт! - заорал Фома Фомич. И мое сосание под ложечкой сме- нилось чистой воды страхом. Не тем, о котором когда-то предуведомлял ме- ня капитан и писатель Юрий Дмитриевич Клименченко, а живым, животным страхом - от слова "живот", но не в смысле "жизнь", а в том смысле, что живот поджимало. Рулевой мигом скатал руль на борт, и мы стали лагом к волне и повали- лись на левый борт. А я подумал о том, что пора Фомича вязать манильским тросом, если я хочу еще увидеть родные берега. Понимаете ли, на лесовозе, покидающем порт без крена, но с некачест- венно уложенным пилолесом в пакетах, под воздействием целого букета внешних и внутренних сил груз за счет пустот начинает смещаться в сторо- ну подветренного борта, уплотняясь на одном борту и создавая небольшой постоянный крен. Замедленный и малоприметный на общей качке, этот про- цесс в какой-то момент может принять лавинообразный характер - чем больше крен, тем активнее происходит заполнение пустот и уплотнение ка- равана и его смещение на один борт. При значительных углах крена палуба
в начало наверх
со стороны подветренного борта начинает уходить в воду, пилолес с этого борта в караване намокает, становится тяжелее и еще больше увеличивает крен. Наконец, часть палубного каравана смещается за габариты судна, и оно оказывается в критическом положении. Здесь даже рекомендуется не ожидать, когда лопнут крепления и караван самодеятельно уйдет за борт, а отдавать найтовы самому, чтобы сбросить часть груза, вернуть судну ос- тойчивость и сохранить само судно и основную часть груза. Вот что такое "недостаточно плотно уложенный пиломатериал". И вот почему меня прихватило таким страхом, что я подумал, не пора ли Фомича вязать манильским тросом, если я еще хочу увидеть родные берега. Без всяких шуток в голове мелькало разное на эту тему. Но я все-таки неторопливо и членораздельно объяснил ему, что встреч- ное судно идет в бейдевинд волне и отлично управляется, что нас всего двое на все Карское море и потому мы найдем место, где разойтись. - Он у нас на курсе! На курсовой! Смотрите радар! - заорал Фомич. - Ну и черт с ним! - заорал я.- Оставьте его в покое! Скажите по ра- диотелефону, что мы плохо управляемся, - вот и все! - Лево на борт! - заорал Фомич, потому что до него наконец дошло, что мы уже "лежим в корыте", то есть лежим лагом к волне, и это пострашнее встречного судна. Но команда "Лево на борт!" могла оказаться его послед- ней командой, ибо надо было выводить пароход из критической ситуации с мимозной нежностью и постепенностью... Ведь какой удивительный сплав оголтелой перестраховки и своеобразной силы одновременно есть в Фомиче, если он повернул на сумасшедший обрат- ный курс, хотя на него давили: 1) жена, которая скоро взбесится от тако- го своего отпуска и считает часы до Мурманска; 2) три четверти экипажа, которые должны в Мурманске списаться с "Державино" и через четверо суток сесть там же, в Мурманске, на "Комилес", то есть любая задержка означает для списываемых невозможность слетать в Питер в этот промежуток; 3) я, ибо Фомич знает, что я смотрю на его маневры из последних сил. Мы вывернулись, и я уже не отходил от рулевого, пока не прибавил ход и не набрал его, то есть пока судно не начало более или менее управ- ляться. А Фомич бормотал про три доски на стойках каравана и нехватку аварийного запаса топлива: "Ежели, значить, мы теперь постоянно лесовоз, так надо бревна выписать и с собой возить, чтобы стойки для каравана са- мим делать... Из сосны крепче или из ели?.." В 10.30 навстречу человеческим курсом прошел еще один лесовоз. К 11.30 шторм достиг критической силы. И давление начало подниматься так же стремительно, как падало (минимум был 992 миллибары). Существует известное правило, которое никогда не имеет исключений да- же в такой исключительно зыбкой области, как погода. Если ветер усилива- ется, почти не меняя направления, а давление при этом падает, то центр циклона пройдет над местом наблюдения. При прохождении центра циклона ветер ослабевает, давление, оставаясь низким, не изменяется; после про- хождения центра циклона ветер резко усиливается и изменяет направление на противоположный румб, давление начинает резко возрастать. Все так классически и было. Мы разминулись с центром циклона, который несся со скоростью 40 км/час от юга Новой Земли к Северной Земле. И ветер заходил по часовой стрелке, меняясь на чистый вест, а потом и норд-ост. Глянуло солнце. Высветило с резкостью и беспощадностью границы между пеной на волнах, самими волнами и тенями под гребнями. Видны стали доски нашего каравана в кипении никак не вологодских кру- жев. И тут радист принес две радиограммы. Первая - об урагане на Диксоне, то есть там, куда Фомич так стремился. РДО: "ИЗ ДИКСОНА ВСЕМ СУДАМ ШТОРМПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ=СЕГОДНЯ В РАЙОНЕ ДИК- СОНА В ПЕРИОД ОТ 09 ДО 11 МСК ОЖИДАЕТСЯ УСИЛЕНИЕ ЗАПАДНОГО ВЕТРА ДО 30/35 МС=ДИКСОН ПОГОДА". Вторая - бытовая: список членов экипажа, которые уже ехали в Мур- манск, чтобы сесть на "Державино" и плыть в ГДР. В этом списке была буфетчица Деткина. Не знаю, что больше потрясло Фому Фомича и Арнольда Тимофеевича: ураган в предполагаемом порту-убежи- ще или появление на горизонте Соньки. Я сейчас без шуток. Фомичев н е п о н и м а л, что мы полным ходом прем вдогонку за цик- лоном. Он глядел в радиограмму остекленевшими глазами и бормотал: - Таким, значить, санпаспорт нельзя выдавать, а ее, значить, опять к нам!.. Ураган на Диксоне Фому Фомича, наоборот, утешил и как бы даже разве- ял. Он подошел к вопросу урагана опять с совершенно неожиданной стороны: - Значить, теперь никто к нам не придерется, что назад повернули! Тридцать пять метров ветер, вот, значить, и все хорошо! Удивительного качества и рода оптимизм зарыт в этом самородке. Принимать ураганный ветер в корму! Я пытался что-то втолковать ему, но он уже опять тыкал пальцем в фа- милию "Деткина" на бланке радиограммы и орал о том, как он купил вкусное вино в Испании, а она выпила его и налила в графин кофе, а потом украла две бутылки водки из медизолятора. (Водку в таком неподходящем месте прятал, как вы догадываетесь, стар- пом. Он же и проводил потом расследование - ползал со штурманской лупой по медизолятору и обнаружил на влажном линолеуме след женской туфли.) Я понял, что Фомич находится в шоке, плюнул и пошел в каюту читать Чехова. Правда, до этого я посоветовался по рации насчет урагана с "Пермьле- сом", и мы пришли к выводу, что штормовое предупреждение касается как раз того штормового пика, который уже миновал нас. Качало очень сильно, и вообще было тошно от ощущения обратного движе- ния. Боже, как я ненавижу всякое попятное движение! Оно физически рвет мне печень, как орел Прометею. Потом я заклинился на диване в каюте и читал, как Чехов не разрешал пройдохам содержателям сибирских гостиниц называть себя "превосходи- тельством" (все другие его попутчики разрешали), и на этом я начал успо- каиваться. В 15.00 стали у острова Сибиряков (на Диксон идти было опасно). Когда Антон Павлович над Енисеем думал о будущей удали и мощи русской реки, то он завидовал землепроходцу Сибирякову. Как Пушкин - Матюшкину. Хотя сам-то не в туристическую экскурсию ехал! А на Сахалин... "Я завидовал Сибирякову, который, как я читал, из Петербурга плывет на пароходе в Ледовитый океан, чтобы оттуда пробраться в устье Ени- сея..." Почитайте такое, стоя на якоре в трех милях от восточного берега ост- рова Сибирякова в Енисейском заливе, укрываясь за островом от тяжелого шторма, вернее урагана, в который только что сунул свой побелевший от страха нос... Думалось еще о том, с каким постоянством к концу каждого рейса начи- нает тянуть на классику и цитирование! В записных же книжках Чехова нич- тожно мало цитат - две-три всего, включая строку из Лермонтова. О штормах Антон Павлович заметил так: "Юристы должны смотреть на морскую бурю как на преступление". 09.09. 18.00. Опять наперекор всем прогнозам - полный штиль. Фомич капитально закемарил, испытывая глубокое удовлетворение по по- воду покоя. Хотя следует немедленно идти по штилю на Диксон и садиться там на башку танкеру "Апшеронск", если уж мы ради приемки топлива совер- шили весь этот марш-бросок. ...Штиль был абсолютный и мягкий - как будто на кухне погоды сварили для нас кисель из голубики и подали его на стол Енисейского залива с мо- локом... 10.09. 10.45. Стали на якорь в бухте Диксона. Грязный прошлогодний снег в лощинах. Он задержался здесь на все лето, как недобрый гость в передней за шторой. И ждет своего часа. И час его близок... Как только вошли на рейд Диксона, так Фомича обуяла тоскливая необхо- димость швартоваться к танкеру "Апшеронск" (за тридцатью тоннами ди- зельного топлива). Недавно тонны эти были любы и милы Фомичу, ибо дали ему возможность удрать со штормового моря. Теперь они превратились во врагов. Фомич боялся швартоваться к танкеру, который "водило" на якорях. Для начала он зарезервировал себе левый борт танкера, сославшись на свой крен в левую сторону. Потом у него появилась мысль уговорить капитана танкера подойти к нему, Фомичу. И Фомич так открытым текстом и сказал в радиотелефон, что не пожалеет бутылку, вернее "полбанки", но "Апшеронск" принял это за грубоватую и туповатую шутку. Ну кто это будет готовить машины и сниматься с якоря для передачи тридцати тонн топлива зачуханному лесовозу за "полбанки"? В 18.15 благополучно ошвартовались к "Апшеронску" с отдачей левого якоря, включили стояночные огни и палубное освещение. И Фомич, подумав и пожевав губами, приказал палубное освещение выключить. "Если, значить, лампа лопнет, то взрыв может произойти", - так он объяснил и мотивировал свое решение. За этот рейс мои глаза уже давно вылезли из орбит, но после заявления Фомича они покинули и мой лоб. - Слушайте, - сказал я. - Но у танкера-то горит палубное освещение! Всю его танкерную жизнь горит! И он еще не взорвался! - Ну и пусть у него горит, а у нас, значить, лучше пускай не горит, - сказал Фома Фомич, добавив, что он, значить, очень извиняется... Но это не значить, что мы с ним были недовольны друг другом во время швартовки, - нет, мы работали душа в душу и понимали друг друга с одного взгляда. Очень холодно, и я на контрапункте вдруг вспоминаю стыковку теплохода "Невель" и танкера "Аксай" у берегов жаркой Анголы. И как португальский военный катер, который за нами вел наблюдение, бегал передохнуть в бух- точку Санта-Мария. Из лоции мы знали, что там есть несколько рыбачьих хижин. И все зву- чали для меня "Голоса из рыбачьих хижин". Так называется поэма великого португальского поэта Герры-Жункейру. Поэмы я не читал, но несколько строчек встретились в чьей-то книге и запали в память: Ночами, о море, рыдаешь ты в горе, Гремя, содрогаясь; И в холод, и в бурю - всегда На водах твоих несутся суда, Под песни бесстрашных матро- сов качаясь... Потом судьба свела с живым пиренейским писателем Луисом Ландинесом, который каким-то чудом вырвался от Франко или Салазара и очутился в зим- ней Малеевке под Москвой. И я потряс его знанием португальской и испанс- кой поэзии при помощи этих пяти строк. Потрясенный Ландинес подарил мне роман "Дети Максима Худеса", написав на первой странице пожелание: "Хо- рошего ветра в попу". Так я узнал, что по-испански "попа" означает "кор- ма". Странными путями расширяешь свой словарный запас. У берегов Анголы в тропической духоте я с безнадежной завистью вспо- минал зимнюю Малеевку, морозные ели, снега под луной, замерзшую Верту- шинку и поход с Ландинесом за пивом в Рузу. А на Диксоне, конечно, вспоминаешь тропическую жару и мечтаешь о ней... Когда начали приемку топлива, явились Иван Андриянович и начальник рации. И сказали, что записывают все самые выдающиеся чудачества Фомиче- ва и хотят, чтобы я делал то же. А потом надо будет отдать все это пси- хиатру. Это говорилось без юмора и без злобы. Они оба боятся, что Фомич угро- бит судно, после смены части экипажа в Мурманске. Они считают, что раньше - до автомобильной аварии - он был более нормальным человеком и не таким самоубийцей-перестраховщиком. Последняя капля - выключение па- лубного освещения на период приемки топлива - это чистой воды бред пара- ноика, вообще-то говоря. Но этот параноик отлично объяснил стармеху свою затею с "полбанкой" для танкера: "Если, значить, он к нам подходить бу- дет и стукнет, то по закону он и отвечает, а если мы к нему будем подхо- дить и стукнем, то, значить, мы отвечаем". Отшвартовались от "Апшеронска" в 22.00 с великими трудами и ужасами (надуманными), а потом начались ненадуманные: не горели створы на ост- ровке Сахалин - есть такой в бухте Диксона. На южном выходе из бухты не горел буй. Выходили северной дыркой - очень узкая и коварная дырка. Выводил судно Фомич. В полной темноте. Работал уверенно и даже спо- койно. Зато радист шипит и брызжет, так как его завалили подходными РДО (снабжение, стирка белья, списки смен плюс частные телеграммы), а ни Мурманск, ни Ленинград их не берут. На траверзе острова Белый торжественное объявление о сдаче книг в су- довую библиотеку.
в начало наверх
12.09. 07.00. Семь часов в тумане, дожде, мороси. А семь часов вахты вместо шести выпали мне потому, что отвели назад время. Рефрен: "Суда, идущие на восток от Карских ворот! Я теплоход "Держа- вино"! Кто слышит? Прошу ответить!" Скорость в тумане я сбавлять не стал, жарили полным. Льда в западной части Карского моря уже не встретишь, радар работал отлично. Но для не- которой перестраховки кроме звуковых туманных сигналов мы испускали в эфир еще вопли. Около десяти утра туман и морось прочистились. И скользнули мы в арку Карских Ворот при отличной видимости и солнце. "О ГОЛУБКА МОЯ..." - С сорок пятого меридиана накрывается, значить, нам полярная аркти- ческая надбавочка, - напомнил Фома Фомич. - Вот те и гутен-морген - весь вышел, весь один и семь десятых пруцентов. Мы приближались к этому диалектически прекрасно-гадкому меридиану, то есть из Азии перевалились в Европу. И Фомич со вздохом приказал: - Тимофеевич, запишешь этот нюанс в журнал. Третий штурман пусть вы- писку сделает. Для расчетного отдела пароходства. Начнут там, значить: сутки сюда, сутки обратно, мать их в... Любят бумажки, только бы им бу- мажки всякие для зацепки. С души воротит, как про них подумаешь... - Арнольд Тимофеевич, скажите, пожалуйста, третьему, чтобы он и для меня копию выписки сделал, - сказал я старпому. - А тебе это зачем, значить? - насторожился Фома Фомич. - А затем, что с данного вот момента я, согласно приказу начальника пароходства, заканчиваю свое вам дублерство, - объяснил я. - Давайте об- нимемся на прощанье, и я спать пойду. - Как это, значить, извините, понимать: "обнимемся, и спать пойду"? - А вы, Фома Фомич, хотите поцеловаться со мной, что ли? - спросил в ответ я. Фома Фомич задумался. И я тоже как-то так беспредметно задумался, глядя на небеса по курсу. Там над горизонтом сгрудились облачка, как кролики в светлом углу клет- ки. Они грелись в лучах низкого солнца и только чуть-чуть шевелили уша- ми. "Все морское - только через земное, - уже осознанно подумал я. - Все морское - только через земные ассоциации, образы. Прямое, непосредствен- ное изображение, передача морского не получается и никогда не получит- ся". - На "Жигули" мои вроде покупатель нашелся, - вдруг изрек Фомич. - И чего вам спать ложиться, когда до обеда один час остался? - Ладно. Не буду ложиться, - согласился я. - А вы, Фома Фомич, харак- теристику на меня сочините к Мурманску. И благодарность в приказике неп- лохо бы. Так, мол, и так: за образцовое поведение, выдающуюся трезвость и моральную устойчивость. Намек поняли? - Сами характеристику пишите, значить, на то и писатель. А я подпишу. - Не выйдет, Фома Фомич. Я человек скромный. Напишу, что к "своим обязанностям относился серьезно" - и все. А мне надо для биографии че- го-нибудь более героическое. Запузырьте так: "В условиях тяжелого и опасного арктического рейса, самоотверженно трудясь на боевом посту", ну, и так далее. - Не буду, - упрямо сказал Фомич. - Вам характеристика нужна, а не мне. Потому сам и пиши. Бог знает, куда зашли бы наши препирательства, если бы этот спор о беспорочном зачатии девы Марии не прекратила Галина Петровна, позвонив на мостик и попросив супруга вниз. Внизу Фомич здорово задержался. И, как потом выяснилось, по серьезной причине. Еще утром у него произошел с супругой скандальчик. Озверевшая от бар- хатного сезона в Арктике Галина Петровна с тоски и безделья начала укла- дывать свои чемоданы в середине Карского моря. Такое занятие женщины (некоторые) любят даже безотносительно к нужде, то есть к приезду или отъезду куда-нибудь. У Галины Петровны повод был, ибо рейс приближался к концу. Но есть морское поверье, что собирать шмутки, пока якорь не отдан или швартовы не закреплены, не следует. Фомич немного суеверен и укладку чемоданов пресек в корне, выбросив все уложенное обратно в рундуки и шкафы каюты. Конечно, Галина Петровна, как доложил Ушастик, сопротивля- лась, по его выражению, "будто корова, когда ей хвост ломают". В Мурманске на отходе эта бедная женщина была пухленькой и даже еще миловидной. Ныне она почернела и превратилась если не в корову, которой хвост ломают, то в уссурийскую тигрицу. Уходя на мостик, Фомич закрыл все шкафы и рундуки, куда вывалил шмутье супруги, на ключи, чтобы она без него не начала обратно уклады- ваться, но... шкафы-то и рундуки он закрыл, а заветный ящик в столе с самыми ценными своими бумажками первый раз за рейс и не запер. Что, на мой взгляд, да и на взгляд физиолога Павлова, вполне естественно: услов- ный рефлекс на запирание при уходе заветного ящика у Фомича уже пол- ностью разрядился, пока он вертел ключами во всех других шкафах и рунду- ках, атакуемый еще при этом с разных направлений Галиной Петровной. Сменять меня Фомич прибыл на мост с опозданием в десять минут и поп- росил за это извинения. Видок у него был встрепанный. А мы как раз наконец услышали разговор какого-то впереди идущего суд- на с встречным, которое только что прошло Карские Ворота. Ну, обычный разговор. Одно спрашивает про лед в Карском, другое интересуется види- мостью в Воротах и т. д. Встрепанный супругой Фомич, нацепляя треснувшие очки и разыскивая ка- рандаш на штурманском столе: - А вот мы, значить, тоже ихние информации себе на карандаш. Возьмем, значить, на карандаш, а то слышать-то что? Слышать, значить, одно, а ка- рандаш и бумажка - уже и совсем другое... Пока он все это разглагольствовал, то вокруг уже ничего и не слышал, и встречные суда все друг другу успели сказать и закрыли связь. Фомич - у всех, кто в рубке: - А что они?.. Чего?.. От Оленьего сто пятьдесят? А где Олений-то? Эт как сто пятьдесят? Пеленг, что ли? Это от его если, так пеленг? Или, значить, вот этак? Я: - А хрен его знает - пеленг или дистанция: вы же, Фома Фомич, записы- вали, а не я! Фомич (забормотав очень глубокомысленно): - Как так "хрен его знает"? А нам, значить, где получается информа- ция? Я: - Вот я и говорю, что хрен его знает, где теперь наша информация! Раньше он сам с собой не разговаривал. С предметами - разговаривал (с конфетой, например), но не сам с собой. В данном случае дело было плевое, никакой информации нам не требова- лось, потому что видимость была хорошая и все вообще было прекрасно. Но даже если Фомичу какая-то информация нужна была, то он мог выйти на связь и попросить суда ответить на волнующие его вопросы. Ведь если мы слышали их разговоры, то и они бы нас услышали, но Фомич так был встре- пан, что даже до такой элементарной вещи допереть не мог. Старпом же, встрепанный в Игарке и Енисее Фомичом, может быть, и мог бы ему это подсказать или просто-напросто сам выйти на связь с судами, но молчал в углу. И я помедлил в рубке, чтобы дать Фомичу обрести рабочую форму. Вот тогда-то он мне и объяснил причину опоздания на вахту, присовокупив, что с женщинами, значить, ни в море, ни на земле не соскучишься, что он на веки веков зарекся бабу в рейс брать, а виноват во всем стармех, потому что подначивал. В таком вот, значить, морально-политическом климате мы и вывалились из Азии в Европу. Дальнейшие события развивались так. Во-первых, к обеду в кают-компа- нию не явились ни Фомич, ни его супруга. Во-вторых, в капитанскую каюту обед затребован не был, и на тактичный звонок тети Ани капитану с напо- минанием, что суп стынет, Галина Петровна бенгальским тигром прорычала нечто неразборчивое. В-третьих, в святая святых был вызван доктор. Храня тайну по Гиппократу, доктор даже мне - его спасителю - ничего о происхо- дящем в капитанском семейном гнезде не сказал. В-четвертых, опять нашел туман, но капитан на мост не поднялся, а я, считая свою миссию закончен- ной, после обеда собрался завалиться спать сном агнца, ибо не спал уже больше суток. Но Дмитрий Александрович, по привычке к моему присутствию на мостике во время его вахты, о полосе тумана впереди по курсу доложил мне. Так как вплывали мы уже в цивилизованный мир, где могли быть и встречные и поперечные кораблики, и рыбаки любых калибров, и вояки, то пришлось идти на мост. В штурманской рубке глянул в карту. Болванский Нос был уже прямо по корме. Это северный мыс острова Вайгач. Вам небось и неизвестно, откуда наш "болван". А "болван" - обрубок дерева, воткнутый в землю. На север- ном мысу Вайгача у ненцев был своего рода храм - несколько десятков та- ких обрубков. Каждый представлял из себя божество. Божества ненцы корми- ли, мазали их тюленьим жиром и оленьей кровью, ухаживали за ними. Отсюда и название мыса - Болванский Нос. Потом ненцев перевели в православие и с болванами повели решительную борьбу. И уже полтора века назад ненецкий храм уничтожили. Сделать это было, конечно, легче, нежели взорвать махи- ну Цусимского собора. Этимология "болвана" в какой-то степени осознается и современными мо- ряками из поморов. Помню, у нас на спасателе был матрос типа Рублева. Когда его посылали на бессмысленно опасное дело на воде, то он говорил: "Я еще не болван, я еще не по уши деревянный, чтоб туда идти!" Ведь это дерево плавает на воде, а человек в воде тонет. Так вот, матрос своим заявлением подчеркивал, что вообще он согласен с тем, что бревно он порядочное, но не до самого все-таки конца брев- но... Туман. Плавная зыбь с запада. И в такт зыби плавно приподнимаются и опускаются в планирующем полете спутницы-чайки. Вокруг чаек крутятся темные небольшие птички, которые сами ловить рыбу не умеют, но умеют от- нимать ее у чаек в тот момент, когда чайка выходит из пике с добычей в клюве, то есть потеряла скорость и плохо управляется. На Дальнем Востоке этих хулиганок зовут почему-то "солдатками". В рубке обсуждаются таинственные события в капитанском семействе. Рублев (голосом тети Ани): - Прошлый год у Галины Пятровны пиницыт был, апярацию делали. Боль в ей признали - на фсю глотку кричала! Ноне - обострение, но не крячит: нас боиться. Радист (разглашая служебную тайну): - Ерунда. Что-то с самим Фомичом стряслось. Он собирался отпуск после ГДР брать, а давеча подмену запросил в Мурманск. Я (в адрес стармеха, который торчит в рубке, но хранит молчание): - Андрияныч, а ты что думаешь? Ушастик (ворчливо и даже истинно сердито): - Я вот про то думаю, что за Арктику на "Софье Перовской" сделали всего две тысячи триста реверсов, а вы мою керосинку дернули три тысячи шестьсот семьдесят семь раз! И еще хотите, чтобы в машине ничего не го- рело и все нюансы были в номере! Да как бы мои маслопупики ни крутились, цилиндры стучать не будут и поршни в масле купаться не будут при таких судоводителях. Ведь если очень даже тактично обыкновенную лошадь за два месяца три тысячи шестьсот семьдесят семь раз взад-вперед дернуть, то и у нее хвост отвалится... Прав дед. На все сто процентов прав. И, чтобы избавиться от неприятных обличений, я предлагаю последний раз "дернуть" время - перейти на московское. Все согласны. Это особенное ощущение - возврат к московскому времени, это ощущение возврата в свою оболочку, под свое одеяло: первая сигарета, например, после обеда вдруг совпадает с последними известиями по "Маяку". И это очень приятно. Дед манит меня пальцем в штурманскую. Там шепотом объясняет ситуацию. Оказывается, дурацкие радиограммы от "Эльвиры" Фомич не выкидывал, а сохранял в заветном ящике. И супруга всю его любовную переписку надыба- ла. Ведь ящик он не запер, и она, ясное дело, немедленно засунула туда свой женский нос. Фомич пытался объяснить бенгальской тигрице, что все это пошлые шутки и что хранил он любовные радиограммы, чтобы сдать их в политотдел, партком, прокуратуру, профком, произвести расследование лич- ности отправителя и наказать последнего, но все эти жалкие и вульгарные объяснения на Галину Петровну не подействовали, и она трахнула его по больной башке чем-то тяжелым. Чем именно - Ушастик не знал, но трахнула
в начало наверх
крепко. И теперь Фомич лежит пластом, а доктор ставит ему клизму или проводит какое-то другое оздоровительное мероприятие. И что он (это уже Иван Андриянович), как парторг и вриопомполит, просит меня навестить Фо- му Фомича и выяснить, насколько тот в состоянии профессионально испол- нять капитанские обязанности, потому что мы все-таки в Баренцевом море плывем, а не на дачном огороде грядки копаем. Все это докладывал Иван Андриянович сбивчиво и с настоящим волнением. Степень необычности состояния стармеха я почувствовал еще в рубке, когда он врезал по судоводителям "Державино" за астрономическое количество ре- версов без всяких шуток и смягчающих горькую истину интонаций. В результате сбивчивости Ивана Андрияновича только потом выяснилось, что клизму доктор ставил не Фоме Фомичу, а Галине Петровне - она, как и положено коварно обманутой жене, наглоталась седуксена с эуноктином, изображая самоубийство на почве ревности. "Интересно, - подумал я, - как бы вела себя к концу рейса и в подоб- ных кошмарных обстоятельствах Жюльетта Жан или Мария Прончищева?" В конце концов, ведь это факт, что Галина Петровна повторила тернис- тую дорогу этих отважных женщин (в географическом смысле слова, естест- венно). Фомич был не так уж плох, как выходило из рассказа стармеха. Но, пря- мо скажем, я без труда понял, что психически он травмирован. - Во! Слышишь? Во, как храпит подруга жизни, а? - слабым голосом спросил он меня с дивана, на котором полулежал, укрывшись нашим общим, честно отслужившим свое тулупом. Галина Петровна храпела богатырски. О чем я и сказал Фомичу. - Виктор Викторович, значить, у меня к тебе просьба. Сядь. Я сел, почему-то вспомнив, как когда-то попросила меня сесть Вера Фе- доровна Панова. - Все знаешь? - спросил Фомич. - Все, - сказал я. - Коэффициент усталости у меня превзошел норму, значить, - сказал Фо- мич. И я увидел, как блеснула в уголке его глаза влага. Грустно все это было. - Ты человек, конечно, заслуженный и интересный, но только тут такой гутен-морген со мной получился, что доведи-ка пароход до точки. К сожалению, я из тех типов, которые ради острого словца не пожалеют и отца; потому на языке так и завертелось, что, мол, пароход до точки уже дошел. Но тут я сдержался. - Доведу, Фома Фомич, - сказал я. - И чего тут вести-то его? Тут он и вообще сам бы доплыл. Через сутки шлепнемся на якорь у Анны-корги в Мур- манске. Все хорошо будет. Вам подмена приедет. Я за эти сутки вам еще кое-какие сдаточные бумажки напечатаю. Фома Фомич немного оживился: - Возьми-ка сдаточный акт. В папке на столе сверху лежит. Я нашел бланк акта. - В графе "Состояние корпуса" знаешь что, значить, надо будет напи- сать? Графа эта сформулирована в типовом бланке так: "Состояние корпуса (указать вмятины, гофрировку и т. д.)". - Ну? И чего вы тут хотите написать? - Напиши: "Смотри акт осмотра корпуса от 3 апреля 1975 года при доко- вании в порту Ленинград". - Фома Фомич, сегодня двенадцатое сентября, и позади у судна два сквозных плавания по Арктике. Какой дурак у вас будет принимать старый акт вместо существующего ныне корпуса? - Конечно, - согласился Фомич, - все они перестраховщики, я и сам это понимаю. А все одно напиши, как я сказал. Дальше не твое дело. Приедет, значить, такой перестраховщик, как наш Стенька Разин. Я нынче Тимофеичу говорю: "Принеси сертификаты на спасательные плотики!" Он на пятнадцать минут глаза в потолок уставил, потом мне - мастеру! - говорит: "Я за них, за эти сертификаты, расписывался и потому вам отдать не могу, пото- му что я тогда без них останусь". А? Вот спирохета, мать его в... Я ему: "Спишу с приходом и еще с проколом в дипломе". А он мне, значить, что? Задав этот вопрос окружающему пространству, Фомич надолго задумался. От храпа Галины Петровны, плавного на зыби покачивания судна, тусклых туманных гудков и просто от усталости меня повело в сон. - Ну, а он что? - спросил я, стряхивая сонливость. - А он: "Вот как уйду с флота, ничего не буду делать, кроме как на вас вульгарные доносы писать; каждый, говорит, день по бумаге буду на вас писать, пока вам шею не свернут". Я его, гадюку, на доске Почета, значить, каждый год пригревал, а он мне?.. Или вот симпатия ваша, второй помощник. Знаете, как про меня в Александрии выразился прямо при агенте? "Вы, говорит, типичный представитель тех людей, которые в парламентских государствах существуют только за счет налогоплательщиков". Так и выра- зился. Во, загнул! Память-то у меня, значить, еще есть. Слово в слово запомнил. Он, симпатия ваша, моряк хороший, спорить не буду, не Стенька, из тех... из этих, ну, как сказать... Вот молодой был, посылают на какое дело, я спрашиваю: "На какое дело посылаете? Мне с собой десять человек брать или трех ребят?" Вот он из, значить, тех трех, но зачем на меня так обидно выразился? Что, я всю жизнь не своим трудом прожил? Что, это не я в сорок втором на фронте в партию вступил? - Правы вы во всем, Фома Фомич, - сказал я. - Трудная и сложная штука жизнь. А сейчас я на мост пойду. Туман все-таки. Вы спокойно отдыхайте. - Я и про его шуры-муры с Сонькой знаю, - сказал Фомич. - Вот отбился я от нее, не послали ее на "Державино", а теперь сам себе подмену запро- сил... Да. Иди, Викторыч, иди. И у Кильдина всегда кораблей много кру- тится. Поосторожнее там. - Есть, - сказал я. - Позывные поста, кажись, "Восход", помнишь? - Они уже двадцать лет "Восход", Фома Фомич. Отдыхайте спокойно. Расхаживая из угла в угол по рубке, я думал о том, что если посчитать все убытки, которые принес, приносит и будет еще приносить Фомич госу- дарству своими всегда законными уклонениями, стояниями, отстаиваниями, страховками и перестраховками, то они, пожалуй, превысят стоимость "Дер- жавино" вместе со всей сосново-лиственничной начинкой плюс караван на палубе. Но все у него по нулям, и никто никаких официальных претензий к капитану Фомичеву предъявить не может. И помрет он с такой чистой со- вестью, как лапки у морских чаек. Миновали Канин Нос, и моя старушка "Эрика" потребовала, чтобы я наде- вал на нее чехол и укладывал в чемодан. Она просится туда, как пес в привычную конуру. Устала, хочет отдохнуть. Но разрешить это машинке не могу: печатаю для Фомича сдаточные бумажки. И все больше крепнет во мне мысль о том, что пора завязывать с морями навсегда, и уже без дураков навсегда. Известно, что хороший капитан должен уметь сохранить в глазах команды чуточку тайны, как умная жена умудряется сохранить для мужа в себе ка- кую-то частицу тайны до самой смерти. Так вот, пора и мне покидать флот, чтобы он оставил для меня в себе чуточку неизведанного и таинственного, чтобы морская работа - водить ко- рабли - не до конца потеряла бы для меня юношескую привлекательность. Еще один рейс со Спиро Хетовичем - и мне концы. Потому - к черту курсы повышения квалификации. Через неделю я буду свободным художником. Хватит поддаваться на подначки друзей: "Ты заси- делся на берегу, штаны протер, пыль с ушей отряхни..." и т. д. Ладно, решение увольняться принято. Если решение принято, оно выпол- няется. И это почти всегда мой закон, хотя я и не самый волевой человек на свете. Ах, все "я" да "я"!.. Только почему бы не отболтаться на курсах? Два месяца с сохранением последнего оклада. И новенькое что-нибудь узнаешь из радионавигации или об определениях места по спутниковой аппаратуре... Нет! Если решение принято, оно выполняется. И тогда будем рубить сразу. И заявление об увольнении по собственному желанию подаю сразу с приходом. И, чтобы закрепить решение, я печатаю на старушке "Эрике" заявление, ибо написанное пером не вырубишь топором. Напечатанное пером я тут же рву в мелкие клочья. Потому что это ти- пичный перегиб. Обычный, типичный для меня перегиб - от слабости. Является третий штурман - тот самый парень, который стенал по поводу трех часов выходного времени в Игарке и не давал желудку Спиро Хетовича толком усвоить вульгарную свинину. Третий или четвертый штурман самые несчастные, потому что они еще и главные судовые машинистки. Третий приносит выписки из журнала и характеристику. Сочинил все-таки Фомич мой служебно-психологический портрет: "...В условиях тяжелого и опасного арктического рейса по трассе Сев- морпути в навигацию 1975 года, самоотверженно трудясь на боевом посту, тов. Конецкий В. В. показал себя грамотным судоводителем, имеющим доста- точный опыт по управлению судном. Добросовестным отношением к своим обя- занностям способствовал успешному, безаварийному завершению рейса. За время работы показал себя требовательным командиром как к самому себе, так и к подчиненным, способствовал поддержанию судовой дисциплины на теплоходе и выполнению требований техники безопасности..." Так и вжарил Фомич: "Самоотверженно трудясь на боевом посту". Какой боевой пост? Где война? И где "опасный арктический рейс"? И ведь я далеко не уверен в том, что здесь нет определенного юмора, что здесь только чистой воды дундукизм. Далеко не уверен... Ох, не прост Фома Фомич Фомичев. И память у него даже при отшибленных мозгах все еще отменная: слово в слово вжарил. Укладываю в папку всякие рейсовые бумажки, дневник, страховочные до- кументики. В конце рейса это так же приятно делать, как рвать черновики, заканчивая книгу. 14.09. 00.00. Полночь. Прошли Териберку. Кометный хвост северного сияния в черной пропасти небес. Красота северных сияний так же недоступна живописи, как и красота льдов при солнце, синей воде и штиле. И неверно, что из льдов и стужи "чист и свеж наш вылетает май". Красота отстраненности. Она должна существовать сама по себе. Попытка пропустить ее через человеческое сердце бесплодна, ибо космический холод подобной красоты исчезает, согревшись в человеческом сердце. А без кос- мического холода это уже какая угодно, но не та красота. Врубель умуд- рялся не пропускать ту красоту сквозь свое сумасшедшее сердце. Во всяком случае, он пытался делать это. Недаром же всю жизнь писал Демона. Мы на подходе к Кильдину. В рубке особая приходная тишина. Молчит Рублев. Молча определяется и наносит точки на карту Саныч. Молча горят сигнальные огоньки на пультах. Молчит "Державино". Все, кто не на вахте, спят и видят приходные сны. И в этой тишине из рации: - Судно, идущее к норду от Сундуков, ответьте "Восходу"! Судно, иду- щее к норду от Сундуков, ответьте "Восходу"! Беру микрофон: - "Восход"! Судно, идущее к норду от Сундуков, теплоход "Державино"! Следуем от Карских Ворот на вход в Кольский залив. Как поняли? - "Державино", вас поняли. Продолжайте следовать! Сундуки - это такие злобные и коварные камни на восточной оконечности острова Кильдин. Сундуки. А напротив на материковом берегу скалистый мыс Три Сестры. Сестры даже зимой черные. Ветер сдувает с отвесных скал снег. Сестры чернеют и сквозь туман, и сквозь метель. Между Сундуками и Тремя Сестрами рейд с веселым названием Могильный. "При проведении аварийных работ на СРТ-188 утрачены: калоши "слон" - восемь пар, мотопомпа МП-600 - две штуки, вельбот спасательный - один..." Прибой бил траулер о камни. От ударов из вскрывшихся трюмов выбрасы- вало рыбу и соль. Передвигаться по накренившейся палубе во тьме и мокро- те было скользко и трудно. А здесь еще эта проклятая соль. Рыбаки не из- расходовали ее в рейсе, и теперь соль тоннами выкидывало из трюмов. Про- боины были под фундаментом главного двигателя, машинное отделение было затоплено, определить размер повреждений днища было невозможно, перенос- ная мотопомпа МП-600, когда мы попытались спустить ее в машинное отделе- ние, застряла на трапе; о заводке пластыря нечего было и думать, пока судно не сдернут с камней; добраться к пробоинам в машинном отделении было невозможно, даже если бы у нас были водолазы; вельбот, на котором мы пришли на траулер, минут тридцать попрыгал под бортом, потом оборвал все концы - по четыре фалиня с носа и кормы - и исчез в бурунах под бе- регом Кильдина; и мы остались куковать на этом траулере, пуляя в небеса ракеты всех цветов, пока они не кончились... Очень не хотелось помирать. И вот тогда: "О, так это и бывает? Нет! Только не со мной! Я еще буду рассказывать обо всем этом! Еще буду вспо- минать все это! Нет, я-то не поскользнусь, нет! На мне резиновые бахилы с нарезной подошвой! Я молодец, что не надел валенки! Резина, если да- вишь ею сильно и прямо, не скользит, и я не поскользнусь! Я еще буду все это вспоминать!" Но не всегда можно ступить прямо и сильно, когда лезешь
в начало наверх
по внешней стенке ходовой рубки и видишь, как волна первый раз хлестнула в дымовую трубу ниже тебя. Но видишь плохо, потому что ресницы смерзают- ся, руки коченеют, одна варежка потеряна, а сердце все чаще дает пере- бои, легкие в груди сдавлены страхом и усилием мышц, теснящих ребра. Легкие не могут вздохнуть, сердце зашкаливает, тогда слабнут ноги, им не помогает резина, скользит подошва по мокрой, обледенелой стали... Кукуя на тонущем траулере, мы, чтобы, вероятно, хоть немного приглу- шить страх, орали "Голубку". Была в те времена модная такая песенка, ку- бинская. Сейчас ее редко исполняют. Да, прав Стас. Жизнь - сплошная литературщина, и в ней часто бывает "как в кино". И именно как в плохом, бездарном кино, где нет драматур- гии, а есть случайные совпадения, на которых и держится фабула. "...Всюду к тебе, мой милый, я прилечу голубкой сизокрылой..." Когда отчаянный капитан-лейтенант Загоруйко (имя не помню) подошел за последней партией людей к тонущему траулеру, я уже временами терял соз- нание, но все-таки умудрился прыгнуть в шлюпку и сразу получил вальком весла в лоб. Загоруйко снимал нас на обыкновенной весельной "шестерке". Гребцам в прибое и на зыби да еще среди торчащего из бурунов железа не до тонкостей было... - Судно, идущее к норду от Сундуков! Теплоход "Державино"! Сбавьте ход! Потяните резину на траверзе Кильдина! Из залива супертанкер выла- зит! - Я "Державино"! Вас понял, "Восход"! Мы не торопимся! - Добро! Нам и так пора наступила сбавлять ход, чтобы застопорить машины для приемки лоцмана в заливе. Раскрутил дед керосинку. Три тысячи шестьсот семьдесят семь раз мы насиловали дизеля во льдах. И теперь уж - в нормальной обстановке - следовало относиться к ним с сестринской нежностью. И потому ход начинаем сбавлять по десятку оборо- тов, а чтобы не приближаться к устью залива, отворачиваем мористее. - Ложись на чистый норд, - говорю я Дмитрию Александровичу. - Право помалу! Ложись на чистый норд! - говорит он Рублеву. - Есть право помалу! Есть на чистый норд! - репетует Рублев. Все нынче у нас четко и без шуточек. Звонит Иван Андриянович. Как начали сбавлять обороты, так дед сразу и проснулся. Ведь он опытный морячина: если начали сбавлять обороты, зна- чит, подходим к заливу и к месту приемки лоцманов, то есть втягиваемся в узкость, а в узкости старший механик должен сам быть в машине. Интересу- ется, почему я его не предупреждаю, что входим в узкость. Объясняю что и как, рекомендую отдохнуть еще минут сорок. Сияние в черной пропасти небес перемещается к зениту, слабеет и мерк- нет. - На румбе ноль! - Так держать! - Есть так держать! Делать абсолютно нечего. Иду в радиорубку. Маркони - главный храни- тель музыки: магнитофон, проигрыватель, пластинки и записи в его заведо- вании. Спрашиваю, есть ли на борту "Голубка" в исполнении Шульженко. - Чего это вас на музыку потянуло? - Сантименты. Молодость вспомнилась. - К концу рейса всегда что-нибудь неподходящее вспоминается. "Голуб- ка" есть. На обороте "Простая девчонка". Вы сами найдите. У меня сейчас Ленинград будет, а при сиянии проходимость аховая, будь они неладны, эти полярные штучки... Нахожу на полке-стеллаже "Голубку" и ставлю на проигрыватель. Хорошо, что полный штиль и не качает. Сажусь на вращающееся кресло второго ра- диста и слушаю голос молодой Клавы Шульженко. Рядом пищит из приемника морзянка и стучит на машинке маркони. Он в наушниках - Шульженко ему не мешает. Да и громкость я сделал слабенькую. По корме остров Кильдин. Апатиты, Петрозаводск, Ленинград, набережная Лейтенанта Шмидта. По носу Северный полюс. Тарам-там-там... Тарам-там-там... Когда из Гаваны милой отплыл я вдаль, Лишь ты угадать сумела мою пе- чаль... Заря золотила ясных небес края, И ты мне в слезах шепнула: "Лю- бовь моя!"... - Викторыч, дали "добро" на вход, - это Саныч докладывает. - Ложись прямо на остров Торос. - Есть. Поворот в Кольский залив в миле от островка Торос. Приемка лоцмана у Тюва-губы. Лоцман оказывается старым знакомым и однокашником Саныча. Обычный для однокашников обмен информацией: "Севка утонул в Находке... Держиморда деканом в мореходке у рыбников... Ваньку с третьего этажа выкинули... Вася Пуп в капитаны быстро вышел, на Южную Америку работал, сейчас на этаж ниже смайнали - погорел на чем-то... Про старушку анекдот знаете? Ну, как она со второй полки в вагоне упала? Упала и крестится. У нее спрашивают: "Бабуля, ты чего это сверзилась?" - "Тарзан, голубкъ, гово- рит, мне приснился. Совсем как живой, и требует: подвинься, мол, с тобой лягу... Вот я и подвинулась..." В пять утра 14 сентября отдали якорь в трех кабельтовых от Анны-корги на рейде Мурманска. Слабый рассвет. Все. Круг замкнулся. Приехали. Спиро Хетович, рассматривая близкий берег в бинокль: "А вот в трид- цать девятом здесь у Апатитового причала пыли было по колено, но деревья росли..." И под самый занавес - мне: "Отдайте, пожалуйста, электрочай- ник, он за мной числится..." ЗАНАВЕС * 1 * 2 * 3 * 4 * 5 1 16 мая 1978 года. 02.00. Время местное. Широта 59deg.51,1 северная. Порт Ленинград. Причал на Петроградской стороне. Какой-то остров в дельте Невы. Я живу здесь, но названия острова не знаю. И вот швартуюсь к причалу безымянного острова, то есть ставлю точку в рукописи этой книги. Я швартуюсь с отдачей обоих якорей и подаю на бере- говые кнехты все судовые концы: здесь предстоит задержаться надолго. Я делаю работу по швартовке в полном одиночестве, ибо экипаж судна "Вче- рашние заботы" сегодня уже далеко. Из приемника - ночной концерт по заявкам рабочих с трассы БАМа. Они решили открыть рабочее движение поездов на Чару в этом году. Концерт "ночной" только для меня. Для строителей восточной части БАМа и горняков Наминги он утренний. И вся передача называется "С добрым ут- ром!". И песню поют с таким же названием. Скоро два с половиной года, как я не был в море. Много льдов натаяло и опять намерзло на трассе Северного морского пути за это время. Грустная штука ночная музыка, даже если она веселая. "Эх, - думаю я, слушая ночной концерт, - эх, услышать бы сейчас, как чухает дизель, когда выйдешь на крыло, дав полный ход; услышать, как он набирает обороты и судно начинает подрагивать, а дизель ведет себя будто собака, пробежавшая километр или страдающая одышкой, и высовывает язык дыма, и часто-часто дышит... Услышать бы все это еще разок, Викторыч..." Я думаю о себе, как вы видите, слишком по-хемингуэевски. Возможно, потому, что заканчиваю одинокое дело. "Писательство - одинокое дело", - сказал Хемингуэй. И еще написал в письме другу: "Больше всего он любил осень... Желтые листья на топо- лях... Листья, несущиеся по горным рекам со сверкающей на солнце фо- релью... А теперь он навеки слился с этим". Слова из письма превратились в эпитафию - выбиты на постаменте бюста Хемингуэя в штате Айдахо в местечке Кетчем, возле тропинки, по которой он любил гулять семнадцать лет назад. Быть может, я еще так по-хемингуэевски думаю потому, что узнал о его смерти в день выхода из диких пространств северного Забайкалья после ко- мандировки вдоль пятьдесят пятой параллели семнадцать лет назад. Сколь все-таки огромна жизнь, и сколько в нее вмещается... И еще думаю, что смесь дневника с вымыслом - взрывчатая и опасная, как гремучий газ. Ведь, честно говоря, я в этой книге первый раз, пожа- луй, и кое-что плохое, неопрятное о флоте писал. И вдруг кто признает себя в старпоме Арнольде Тимофеевиче Федорове, или в драйвере Фомичеве, или в шаловливом гидрографе? Но и не того боюсь, что кто-то, себя уга- давший, мне в подворотне шею намылит, а того, что в пароходствах заинте- ресуются, начнут прототипов искать. И вполне невинным, незнакомым даже мне людям жизнь испорчу, карьеру поломаю, ибо нарушаю многие табу. Есть, например, каноническая заповедь: про покойников или хорошее, или ничего. Но кое-кто из моих героев уже покойники! Или есть заповедь: про живых капитанов говорить и писать только как про покойников - опять или хорошее, или ничего. Вероятно, такая традиция сложилась в связи с тем, чтобы не подрывать авторитета всех бывших, су- щих и будущих капитанов; все капитаны априори мудры, толковы, смелы, добродетельны. И тут морской писатель попадает в адский круг: про живого капитана нельзя ничего плохого, потому что он живой; а когда он помрет, то про него нельзя ничего плохого, потому что он покойник, - в таком аду сам бес копыто сломит! Или возьмем вопрос терминологии. Сколько в этой рукописи друзья на- подчеркивали спецморских терминов! А ведь, как я уже объяснял, в наш не- доверчивый век автору приходится тянуть в книгу, завоевывая ваше дове- рие, не только терминологию, даты, подлинную географию и время событий, но и подлинный, натуральный документ - и за хвост его тянуть, и за уши. Ведь скажи я сейчас громогласно: "Дорогие товарищи читатели! Ничего-то из здесь написанного на деле не существует: ни Фомы Фомича, ни Ивана Андрияновича, ни Стасика (он, кстати, уже старшего лейтенанта получил), ни Арнольда Тимофеевича, ни Сони, ни "Державино" (из последнего реестра "Позиции судов" в газете "Моряк Балтики" мне известно, что судно сейчас следует из порта Гавр в порт Бильбао) - всего этого в природе нет, не было и не будет, ибо все выдумано. И "Я" - выдуман. И прототипов даже нет - потому не ищите их нигде, кроме как в самих себе", - ведь скажи я так, скажи, что обманули вас, дорогой читатель, где удачнее обманули, где послабже, - обидно как-то, не правда ли? Мне-то точно обидно. Потому рудименты автобиографичности в книге и наличествуют. Должен заметить, что сочинение себе эпитафии (а ведь автобиография весьма ей родственна) - дело тоже достаточно невеселое. Вроде как наблю- даешь за своими бренными останками, опускающимися в люк крематория. И хотя автобиография входит в книгу лишь отдельными элементиками, и хотя я глубоко усвоил законы логики о качественной разнице совокупности и эле- ментов, но и сам ловлю себя на особенном отношении к тем элементам, ко- торые касаются именно меня одного. То есть к ним я пристрастен. И понять того товарища или гражданина, который, узнав вдруг себя в стивидоре Хрунжем, захочет поговорить со мной в подворотне, я вполне смогу... Еще я думаю, слушая передачу "С добрым утром!" в два часа ночи на Петроградской стороне на шестом этаже спящего городского дома, о том, что для пишущего человека народная мудрость: "Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается" - вовсе даже и не верна. Всего два месяца потребовалось нам на "Державино", чтобы сделать порученное дело в Аркти- ке. И два года, чтобы доплыть до точки еще лишь в черновике книги. Юрий Сергеевич Кучиев успел уже навестить Северный полюс и стал Геро- ем. Мало того. Про легендарный рейс "Арктики" на макушку планеты моряч- ки-острословы и разные имитаторы успели уже сочинить кучу весьма соленых и малосольных анекдотов... Ну, куда ты от этих копейкиных денешься? Беда с ними да и только! Наш натуральный Андрей Рублев за эти два года выкинул вовсе фантастический фортель: окончив с отличием мореходное училище, он - потомственный моряк и помор - покинул флот ради цирка или эстрады. Талант имитатора победил судоводительские гены - Андрей учится на клоуна! - Теперь я ей кузькину мать покажу! - заявил он голосом Фомы Фомича в последнюю нашу встречу, имея в виду под "ей" свою тещу, которая развяза- ла первую мировую войну. - Я с ее художественной образины первую репризу слеплю!.. Возможно, на неожиданное решение Рублева повлияла Соня Деткина. Соня поступила в музыкальное училище. Она попала на хоровой фа- культет, то есть на факультет, где готовят дирижеров-хормейстеров. Но на любимой трубе Котовского - корнет-а-пистоне - Соня продолжает играть. Нынче она считает, что корнет-а-пистону подходят мелодии скорее мягкого, женственного стиля, нежели воинственного. Озорство Сони с радиограммами от имени Эльвиры нынче, конечно, уже
в начало наверх
всем известно. Но как-то чудится мне, что тут не только озорство, а че- рез такое действо она как бы тянула к "Державино" некую ниточку. И таким завуалированным способом не давала судну забыть себя. Но не мое дело в такие интимные сложности пытаться проникнуть... 2 Недавно справляли мы четвертьвековую годовщину первого выпуска нашего училища, которое нынче носит длинное очень название: Высшее военно-морс- кое подводного плавания училище имени Ленинского комсомола. По традиции, всех наших воспитателей, учителей, командиров мы пригла- шаем на годовщины. Нынче адмирал Никитин прибыть не смог. Ему ампутировали обе ноги мно- го выше колен - война, конечно. Мы бы и на руках принесли Бориса Викторовича в родное училище, но ему и этого нельзя было. И группа делегатов поехала к адмиралу домой. Наш адмирал сохранил величавую и чуть загадочную осанку. Его тяжелое лицо оставалось таким же суровым. Он был в форме, при орденах и раскаты- вал в кресле на колесах возле стола, накрытого в честь нашей годовщины с такой щедростью, что уронить рюмку на скатерть не представлялось никакой возможности. Командир "Комсомольца" капитан первого ранга Савенков, который первым когда-то назвал нас "военными мальчишками", присутствовал здесь же. Он тоже был при всех регалиях. И предложил первый тост за тех, кто сейчас в море охраняет рубежи нашей родины и, исполняя долг воинской службы, явиться на юбилейное торжество не смог. За этих ребят мы выпили сидя. Они для нас Васи и Пети. При втором тосте бывшие военные мальчишки, а ныне уже послевоенные Герои Советского Союза и послевоенные адмиралы встали, чтобы выпить за адмирала Никитина, который встать не мог. Он попытался зачитать обращение, написанное им к годовщине выпуска. Оно должно было быть оглашено во время торжественной части в клубе учи- лища. Но предварительно Борис Викторович решил зачитать его нам сам. И здесь на третьем слове: "Мои боевые друзья..." выдержка изменила непроницаемому контр-адмиралу. Думаю, первый раз в жизни. Он откатился в тень абажура и сунул текст Савенкову. - Не могу. Читай кто другой, - сказал адмирал Никитин. - Боюсь осле- зиться. Что-то много плачут у меня в этой книге мужчины. Скорее всего потому, что сам старею. И сам становлюсь по этой части слаб. Но все-таки не вру, что на годовщине было много слез. И пролитых на мундиры, и зажатых пос- ледним усилием тренированной воли под неморгающими веками. Полковник Соколов их не прятал, когда я напомнил ему нашу историю с винтовкой. Борис Аркадьевич - замначальника по строевой части и мастер парадных дел - оказался просоленным моряком торгового флота, плавал мат- росом еще в тридцатые годы с Юрием Дмитриевичем Клименченко и, как выяс- нилось, теперь был моим читателем и сам собирался писать воспоминания о флотской службе. Тут мои слезы быстро высохли, ибо получаю от ветеранов столько воспо- минаний, заявок на воспоминания и дневников с просьбой их издать, - как будто я издатель! - что хоть в петлю полезай от бессилия помочь. 3 А вот моему напарнику Дмитрию Александровичу и без его просьбы помогу в опубликовании стихотворного экспромта. Однажды ночью, где-то на открытой воде и в средней силы шторм, я слу- чайно подслушал, как он, отойдя к заднему ограждению мостика, прочитал нашему кильватерному следу: Суров твой бог, зыбей ужасна сила, Но тишину и мир хранят глубины. Суров твой бог, ночей ужасна тьма, Но даль твоя светла. Атлантика! Возьми меня с собою! Почему-то уверен, что стихи эти - его собственная импровизация. Саныч плавает опять уже старшим помощником, и опять на шикарном лай- нере, и скоро будет капитаном. Как выяснилось во время процедуры моего развода с морем в отделе кад- ров пароходства, капитан Фомичев объявил благодарности аж восемнадцати лицам державинского экипажа, который "...проявил себя с положительной стороны, со знанием дела выполнял служебные обязанности, что способство- вало успешному выполнению задания по перевозке народнохозяйственных гру- зов. В тяжелых ледовых условиях экипаж обеспечил безаварийное плавание по трассе Севморпути. На основании вышеизложенного приказываю..." и т. д. Так вот, первым в списке стоял я, последней тетя Аня, а вторым был... Арнольд Тимофеевич Федоров! Сиречь: не руби сук, на котором сидишь. Дмитрия же Александровича в благодарственном списке не оказалось. Это Фомич припомнил ему Александрию и Певек - строптивость, отказ выбить из певекского начальства идиотическую справку и нехватку двухсот двадцати банок рыбных консервов. На судьбе Саныча зловещая акция Фомы Фомича не отразилась. Ибо уже в Мурманске выяснилось, что Ушастик прав: после постановки на попа в авто- мобильной аварии и множества других сотрясений черепа наш капитан нервно заболел. В Ленинграде Фомич угодил в лечебное заведение. Таким образом, он в какой-то минимальной степени, но повторил судьбу капитана Ахава из "Моби Дика". Хотя нельзя сказать, что Фомич гонялся по арктическим морям с целью убить Белого кита, символизирующего все Зло мира. Я же в свою очередь невольно повторил судьбу другого персонажа "Моби Дика" - Измаила. И такое стечение обстоятельств позволило мне ска- зать замначальнику пароходства по мореплаванию, что он не совсем прав, утверждая, будто "уйти в море может и дурак, а вот вернуться из моря мо- жет только умный". В век НТР эта истина стала относительной. Потому-то я не решился выставить столь эффектный, вообще-то, афоризм в виде эпиграфа к данному произведению. - Интересно, - задумчиво спросил меня Шейх, - хорошо то, что люди с сотрясенными черепами при помощи НТР способны безаварийно водить корабли или иет? Хорошо это для будущего человечества и всей нашей цивилизации или как раз наоборот? Ответить я затруднился... С Разиным судьба больше не сводила. Был только один телефонный кон- такт. Спиро Хетович позвонил мне домой в неслужебное время и заявил, что я пережег электрический чайник, который он выдал мне на Диксоне, и это просто пушло с моей стороны, потому что надо с киндеров знать, как про- изводится эксплуатация электронагревательных приборов в век Космоса. В ответ я утверждал, что чайник не пережигал и что старпом сам вино- ват: должен был, согласно всем инструкциям, при приемке чайника прове- рить не только его внешний вид, но и опробовать аппаратуру чайника под током в действии, стоя при этом на резиновом коврике. И только после этого принять у меня чайник. А он все эти законы и установления нарушил, и потому сам будет возмещать государству материальные убытки. Тут он мои вульгарные объяснения прервал, бросив трубку. Увы, ныне Арнольда Тимофеевича на свете нет. Узнал я об этом, случайно встретив возле Владимирского собора Анну Саввишну. Она шла ставить в помин души вечного старпома свечку. И я соп- роводил ее. Ведь все мы люди добрые. И когда умирает какой-нибудь и не очень-то симпатичный моряк, один соплаватель обязательно вспомнит слу- чай, когда умерший сам стал на руль, а рулевого послал на бак подменить впередсмотрящего, чтобы тот немного отогрелся; другой подумает-подумает да и вспомнит какую-нибудь добродушно-смешную историю про усопшего и т. д. Здесь срабатывает, вероятно, даже не только обычная врожденная чело- веческая доброта. Кажется, Островский заметил, что исправлять человека или народ, пытаться их улучшать можно только в таком варианте, если бу- дешь показывать и то, что знаешь за ним хорошего, а не одно плохое. Ко- нечно, на это можно ответить, что исправлять или улучшать народ наш нет резона, а исправлять или улучшать спиро хетовичей - дело безнадежное. И что стопроцентная ненависть к нравственной темноте, нечистоплотности и трусости запрограммирована в нормальных людях самой природой. Природа такую программу в нормальных людей заложила потому, что нравственная ту- пость и трусливость угрожают поступательному развитию сознательной мате- рии, то есть самой эволюции человечества. И потому надо спиро хетовичей рубить, рвать в клочья и вешать в детстве. Но природа заложила в нор- мальных людей еще и бессознательную тончайшую хитрость: бороться со злом добром. В результате всего этого дьявольского коварства природы я отправился вместе с Анной Саввишной во Владимирский собор и даже пожертвовал целко- вый на свечку. Возможно, тут и еще один факт свою роль сыграл. Оказыва- ется, умер Арнольд Тимофеевич в очередном арктическом рейсе в Тикси и похоронили его на том тоскливом кладбище, где землю никак нельзя назвать пухом. Анна Саввишна у иконы Николы Морского тихо, почти даже беззвучно про- шептала какую-то молитву. Она ее так тихо шептала, как будто шерстяной носок штопала. Из всего бормотанья разобрал я только три последних слова: "Спи по- койно, Кутя..." И вдруг впервые подумалось мне, что Тимофеич был в жизни глубоко несчастным человеком. Молодым он, верно, был романтиком военизи- рованной власти и дисциплины в виде красивой показухи. И вот ничего та- кого у него не получилось, не осуществилось. И стал он обыкновенным неу- дачником. Правда, человеческая глубина Арнольда Тимофеевича равна была глубине его неудачливости, то есть представляла из себя отрицательную величину. Но ведь подобная злая неудачливость в некотором роде болезнь. Неприятная для самого себя, для окружающих и тем более для подчиненных, но болезнь. После языческого обряда установки свечек мы с тетей Аней посидели четверть часика на скамейке в саду у собора. Холодно было - середина ок- тября. Тетя Аня рассказала о последних днях и часах Арнольда Тимофеевича. Они были счастливыми. Скончался отставной капитан-лейтенант скоропостижно в санитарный день, когда на судне вс[cedilla] моют и стирают. Анна Саввишна застелила ему чистое белье и приготовила чай с вареньем, а старпом пошел в душе- вую. И не вышел из нее. Так и умер под душем. Анна Саввишна сказала, что в гробу он вроде как улыбался. Тело Тимофеича родственники не затребовали, на похороны в Тикси никто не прилетел. Не знаю, кто был тогда капитаном "Державино", но ему, бедняге, доста- лось. Ибо "Инструкция по организации похорон моряка" занимает четыре страницы убористого шрифта и состоит из шести параграфов и полусотни пунктов и подпунктов. Для примера приведу страничку, не неся ответствен- ности за чересполосицу сослагательных и повелительных наклонений: "Если труп на судне, вызывается скорая помощь и милиция, которые сос- тавляют акт о смерти. Позвонить в морг, чтобы приехали за трупом. Приказом по судну назначается комиссия, которая, проверяя каюту, сос- тавляет акт с описью личных вещей покойного. Акт составляется в 4-х эк- земплярах, один из которых вместе с вещами передается родственникам. Труп доставляется по договоренности (морг, место гражданской панихиды и т. п.). Справку о смерти получают в часы, назначенные в морге. Далее со справкой о смерти, военным билетом, паспортом обращаются в районный загс. Загс выдает "Свидетельство о смерти". Со "Свидетельством о смерти" происходят следующие оформления: 1) Вы- деление места на кладбище. 2) Выписываются счета и производится оплата: а) захоронение, б) транспорт, в) колонка, г) надпись на колонке, д) ра- ковина, е) венок и лента на венок, ж) покупается покрывало, з) гроб, и) оплачивается доставка гроба в морг, к) берутся на прокат орденские по- душки..." И т. д., и т. п. - еще три страницы убористого шрифта. Так что и родственников можно понять, и капитану посочувствовать от души. Тем более что, скорее всего, в Тикси взять на прокат "орденские подушки" для медалей бывшего капитан-лейтенанта, вероятно, было затруд- нительно, ибо полярники в силу первозданно-первобытной дикости своей профессии пышных похоронных церемоний терпеть не могут. На кладбище, что между аэродромом и поселком, проводила Арнольда Ти- мофеевича тетя Аня. Там - недалеко от огромного бутафорского якоря с надписью "Т И К С И" - и стал на свой мертвый якорь наш вечный старпом. Рассказывая эту печальную историю, Анна Саввишна еще несколько раз назвала его Кутей. Она и не скрывала, что они заключили как бы неофици- альный союз: доживать жизнь вместе. Таким образом, на его закат пе- чальный мелькнуло нечто вроде любви улыбкою прощальной. Каким макаром все произошло, история умалчивает, но и кому до этого дело?.. В собор тетя Аня пришла помянуть Кутю после того, как уже с того све- та Арнольд Тимофеевич напомнил ей о себе. Оказывается, он составил заве- щание, которое обнаружили только намедни. И весь сберегательный вклад (сумму Анна Саввишна не назвала) завещал ей, а не законной вдове.
в начало наверх
4 О Фоме Фомиче. Поехал я к нему на дачу, когда драйвер находился после больниц, сана- тория и отпусков в ожидании решения вопроса: пустят его еще плавать или, значить, не пустят. В последнем случае дослуживать до пенсиона ему при- ходилось бы на берегу на малооплачиваемой должности, то есть и пенсион выходил маленький - ведь травмы свои Фомич получил не при исполнении служебных обязанностей, не на производстве, не в Кильском канале, а су- губо в личной жизни. Застал я Фомича в обществе Ивана Андрияновича. Галина Петровна с Катенькой уже перебрались в город с дачи, а Фоме Фомичу нужен был свежий воздух. Физический труд на участке тоже ему был полезен. И Фомич, не падая, как и в раннем детстве, духом, предпринимал серьезные усилия, чтобы закопать все-таки свои мастодонтские трубы вок- руг бунгало вертикально, укрепив одновременно физкультурой пошатнувшееся здоровье. Принимать рюмку Фомичу было запрещено категорически. И потому рюмку под замечательные грибки, отварную картошку, соле- ненькие огурчики и маринованную корюшку принимали только мы с Андрияны- чем, а Фома Фомич принимал воду с экстрактом шиповника. Рюмка в чужих руках и устах таинственным образом действует и на при- сутствующего в непосредственной близости наблюдателя. И Фомич не оказал- ся исключением, возбудился, пошел-поехал делать психологические зарисов- ки всех старых и новых членов экипажа "Державино". Начал он, конечно, с нового капитана, который только и делает, что бумажки из ящика в ящик в столе перекладывает, а закончил - со свойственной ему неожиданностью - выпадом в адрес присутствующего за дружеским столом Ивана Андрияновича. - Всю жизнь ты отплавал, а, значить, культуры в тебе - ни на шести- пенсовик! "Нюанс" да "нюанс!" Нюанс-то обозначает маленькую величину, а ты: "Весь груз марганцевой руды перевалился на правый борт, крен стал пятьдесят градусов, и после этого нюанса пароход уже и потонул..." Это чудо, значить, что мы на "Державино" с тобой-то в машине ни разу не по- тонули! Иван Андриянович после такого нетактичного и вульгарного выпада спер- ва пошевелил ушами, прищурил маленькие, цепкие глазки и с едким раздра- жением сказал Фомичу, что тому совсем мозги отшибло, если он не понима- ет, что "нюанс" в неправильном употреблении - смешно, а без смеха на мо- ре только крысы плавают. И угодил я между Сциллой и Харибдой. И предпринял несколько отчаянных маневров курсом и скоростью, чтобы попасть в точку, где они должны окон- чательно сшибиться, и сыграть в этой точке роль обыкновенного кранца, то есть смягчить удар. Попробуйте засунуть самого себя между стремительно сходящимися гранитным надолбом и доисторическим по ядовитости наконечни- ком копья! 1) Опасно. 2) Бессмысленно. Даже такой замечательный кранец, как автопокрышка КРАЗа, не поможет смягчить удар. Наоборот, покрышка окажется у тебя на шее, как у белого медведя в проливе Вилькицкого. Этим для меня маневрирование и закончилось. Но сперва оба соседа по дачному поселку обменялись серией следующих обвинений. Фомич (стиснув от эмоционального возбуждения кисти рук между коле- нок): - Ты помполита замещал, а женщин распустил! Сколько раз, значить, я тебя просил за бабским персоналом в низах наблюдать? Тимофеич покойный с Анькой спутался, а где от тебя информация поступала?.. Потому как у са- мого рыльце в пухе, значить, и перьях - я с твоим досье давно ознаком- лен!.. То есть изучал личное дело стармеха в кадрах. На это капитан имеет право. Иногда нужно хоть из бумажек что-то успеть узнать о людях, с ко- торыми идти в море, жизнь и смерть которых ложится на твои плечи и ко- мандовать которыми, возможно, придется в самых неожиданных ситуациях. Но встречаются и такие капитаны, которые принципиально никогда не пользуют- ся правом на знакомство с официальными подноготными будущих подчиненных и целиком полагаются только на свое личное изучение их уже на судне, на свою интуицию. Андрияныч (уже взявший себя в руки и со спокойствием Сократа, попива- ющего цикуту, посасывающий водочку, настоянную на березовых почках Гали- ной Петровной): - А я с вашим досье тоже ознакомлен. И как вы в Киле купались, и дру- гие нюансы отлично помню... У вас опыт по буфетчицам с сорок восьмого года есть. Вы этими пошлыми в низах делами сами и занимайтесь. Вот и Викторыч подтвердит, что вообще дамы на судах весело и хорошо работают, если за ними плотно ухаживают. А вот на коротком плече (на коротких рей- сах, когда моряки часто бывают дома у жен и подруг) дамы истеричничают и меняют пароходы, как английские лорды перчатки, потому как никто уже из мужского плавсостава ими не интересуется! Отсюда и вся текучесть кадров обслуживающего персонала... В этот момент меня озарило, что "спутывание" Анны Саввишны с Ар- нольдом Тимофеевичем произошло не без намеренного сводничества Ушастика, и что делал это Ушастик для добра, и что Тимофеич ему обязан коротким светлым лучом перед закатом, перед кладбищем в Тикси. И что Ушастик, ко- нечно, профессиональный сплетник и в чужом грязном белье копаться обожа- ет, но умеет и молчать рыбой, совершая какие-то ему только ведомые влия- ния на судьбы окружающих людей... - Давайте, друзья-товарищи, выпьем за Степана Тимофеевича, - решил наконец вклиниться я между Сциллой и Харибдой. - Хватит лаяться. Мы у вас, Фома Фомич, в гостях сидим, а вы дурацкое прошлое начали на свет божий тащить. И себе капельку водочки налейте... Вот тут-то я и получил автопокрышку от КРАЗа себе на шею. - Ишь, как распился наш Викторыч! - заметил Фома Фомич, тщательно об- думав мое предложение. - А я, значить, между прочим, и с вашим досье оз- накомился. Я про все ваши керченские подвиги информирован теперя. И по- чему вы в рейсе сухой закон держали, мне понятно: чтобы, значить, твере- зым за нами наблюдение вести. Так вот еще раз по-товарищески тебе скажу, душить алкоголизм лучше всего триппером! - как всегда неожиданно закон- чил он надевание на мою шею автопокрышки. Но за этой неожиданной концовкой, ой, какой глубокий смысл был и на- мек: попробуй, мол, наше грязное белье на свет божий тряхануть, я те че- рез твое личное дело такую кузькину мать покажу! Я не обиделся. Медики объяснили, что после сотрясения мозга Фомы Фо- мича у драйвера стали неприметно гипертрофироваться наиболее отрица- тельные черты и черточки характера и психики. И что в таком факте нет ничего странного или особенного. Может случиться после сотрясения черепа так, а может и наоборот: сотрясенный человек превращается просто в стоп- роцентного ангела - опять же за счет гипертрофикации всех хороших и доб- рых черт и черточек характера. Мы капнули на хлеб по капельке водки и выпили за Тимофеича как поло- жено, не чокаясь и в молчании. Молчание первым нарушил Фомич. - Вообще-то, значить, никому из живых не идет коричневое, - сказал он со вздохом и потрогал затылок. Под "коричневым" Фомич имел в виду гроб. - Кроме эсэсовцев, - тоже со вздохом сказал Иван Андриянович. И опять я не могу поручиться, что в этом точном и объективном замечании вовсе уж не было яда. - А гидрограф Бобринский тоже помер, - продолжал дед. - Го- ворят, перед кондратом письмо написал начальству в Москву. Мне, мол, всю жизнь пришлось в Арктике Колыму открывать в силу графского происхожде- ния. Я, мол, имел большие планы для гидрографического изучения Берега Слоновых Костей, но визу не открывали. А на тот свет визу открывают без волокиты бюрократической и всяких других хлопот через нюанс рака печени. А дальше написал, что просит выделить ему ноль один - это он цифрами на- писал, и в скобках еще добавил прописью "один" - адмиралтейский якорь... Такой буквоед был. - А зачем ему якорь, ежели он уже концы отдавал? - заинтересовался Фома Фомич. - На могилу. Чтобы знали, что там морской человек лежит, - объяснил Ушастик. - И выписали ему якорь? - спросил Фомич. - Выписали. И даже не на Северном там или Южном кладбище похоронили, куда нашего брата завалят за черту видимого горизонта, а на Красненьком. Оказывается, в свое время больших дел граф в Арктике наделал. - Вот те и гутен-морген, - с неопределенной интонацией сказал Фомич. - Но, все одно, настоящий адмиралтейский якорь ему не выписали, это уж, прошу прощенья, и ни в жизнь не поверю. Верп шлюпочный еще могли выпи- сать, а чтобы настоящий якорь... - Что слышал, то и говорю, Фома Фомич. Мне, конечно, вспомнилось, как арестованные простым арестом матросики строили трамвайную линию мимо кудрявого и зеленого Красненького кладби- ща. И представилось, как теперь мимо могилы шалуна-гидрографа живо и ве- село гремят трамваи, мчась к замечательным паркам и тихому взморью Стрельны... - Вот, значить, я за спирохету здоровье алкоголем подрываю, - сказал Фома Фомич, вытаскивая из пижамных брюк здоровенный, как парус на фрега- те, носовой платок. - По твоей опять же, Викторыч, подначке. На Диксоне за вояк банкет, значить, наподначивал. Ныне под Тимофеича. А он доно- сы-то на меня написал! Я уже в больнице раком от болезненных ощущений в области головы стоял, а он - доносы. Левой рукой писал: по всем, зна- чить, правилам детективов. - Правда? - спросил я Ивана Андрияновича, который в этот момент тоже вытаскивал из форменных брюк носовой платок, но не такой большой, как у Фомича, и с кружевной оборочкой по периметру. - Факт, - подтвердил Андрияныч. - И левой рукой - факт? - После такого нетактичного случая, как на Енисее, он бы и правой но- гой написал, - подтвердил Андрияныч. И я невольно вспомнил, что сочинитель прошлого века И. П. Белкин рас- копал в летописи сведения о земском Терентии, жившем около 1767 года и умевшем писать не только правой, но и левою рукою; сей необыкновенный человек прославился в околотке сочинением всякого роду писем, чело- битьев, партикулярных пашпортов и т. д. Неоднократно пострадав за свое искусство, услужливость и участие в разных замечательных происшествиях, он умер в глубокой старости, в то самое время как приучался писать пра- вою ногою, ибо почерка обеих рук его были уже слишком известны... Да, не переводятся на Руси самородки самых различных талантов и характеров. Фома Фомич за время моих размышлений по всем правилам подготовил к употреблению носовой платок, то есть расправил его, посмотрел сквозь не- го на свет божий, убедился в полной пригодности паруса к постановке и тогда тихо всхлипнул. - Эх, Стенька, ты мой Стенька, значить, сколько лет мы с тобой отка- чались? - пробормотал Фомич. - Как, значить, краб-отшельник с актини- ей... И ныне все грехи тебе и доносы, значить, отпускаю, чтобы душа чис- то жила. Как старики учили, так и теперь, значить. Давай, Викторыч, на- ливай! Черт с ним, с организмом! До конца лей! Иван Андриянович тоже всхлипнул. Фома Фомич уронил в рюмку большую и чистую слезу. И мы еще раз выпили за Арнольда Тимофеича. После чего и Фома Фомич и Иван Андриянович употребили в дело носовые платки. А я, понимаете ли, подумал, неопределенно подумал, расплывчато, что в слезе Фомича проблескивает вся моя надежда; на ней, этой слезинке, быть может, эквилибрирует, понимаете ли, весь мой оптимизм при взгляде на будущее как России, так и человечества. Ну, вроде всех упомянул, со всеми попрощался? Нет, чуть Шерифа не за- был. Не прижился пес в городской цивилизации. Еще ни одного случая не знаю, когда бы настоящая северная, азиатская лайка оказалась совместимой с Европой. Сперва Саныч эвакуировал пса из Ленинграда в деревню к родственникам на Вологодчину. Там и мороз был, и снега, и приволье, и забота Шерифу - все было, а... ностальгия. И пришлось Дмитрию Александровичу много хло- пот принять, чтобы отправить пса обратно на родину - в Тикси - туда, где землю никак не назовешь пухом. 5 Странное чувство испытываешь, заканчивая книгу. Оно схоже с чувством окончания рейса. Не очень-то удачного рейса. ...Но вот, Неполный, слабый перевод, С живой картины список блед- ный... Кто когда-нибудь пробовал рисовать акварелью с натуры зимний пейзаж в сильный мороз, тот поймет мои ощущения. Мокрая акварель на морозе мгно- венно застывает. Краски на бумаге с чудесной силой передают красоту мира и восторги твоей души от красоты мира и своей удачи. Свет солнца прони- зывает ледяную красочную пленку, где зафиксировались в самых нерукотвор- ных и замечательных сочетаниях твои мечты; белизна бумаги отражает сол- нечные лучи сквозь кристаллы остановившейся в ледяном покое воды - и по- лучается остановившееся мгновение. И остановил его - ты!
в начало наверх
Ну, а теперь, полюбовавшись своим созданием, можешь со спокойной со- вестью выкидывать его на помойку, ибо, если принесешь рисунок домой, то лед растает, краски превратятся в бурду, а бумага раскиснет. Утешаюсь тем, что когда рисовал акварелью на морозе, то хотел пере- дать правду и только правду. И в конце концов, то, каким ты себя и мир придумал, тоже имеет право на существование: ведь это плод именно твоего опыта, восторга, воображения и неизбежной печали о прошлом.

ВВерх