UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
ДИДЬЕ ВАН КОВЕЛЕР

   ПУТЬ В ОДИН КОНЕЦ

   Роман

   Перевод с французского Н. Мавлевич и Г. Зингера

   Моя жизнь началась с того,  что меня подобрали по ошибке. Вернее, ук-
рали  вместе  с машиной.  Мы были припаркованы в неположенном месте,  и,
помню,  Мамита долго грозила мне, маленькому, когда я плохо ел, что меня
заберут на штрафную стоянку.  Тогда я начинал торопиться,  глотать,  как
гусак,  и в конце концов меня выворачивало и я выдавал обратно все,  что
съел.  Впрочем,  оно и неплохо - я не жирел.  Вроде как знал свое место:
приемыш, он приемыш и есть.
   У цыган ребенок - это свято. Он должен быть упитанным, чем толще, тем
лучше.  До  четырех  лет  с ним носятся как с королем,  а дальше - пусть
встает на ноги и живет как хочет.  Со мной никто не носился,  я обошелся
без  королевского дебюта,  был тише воды,  ниже травы и не лез на рожон,
самый незаметный,  самый щуплый.  А когда стараешься не высовываться,  о
тебе никто и не вспоминает.
   Часто по  ночам мою стоящую не по правилам машину подцеплял полицейс-
кий автокран и тащил под пресс,  на металлолом. Хорошо, что в фургончике
Мамиты  всегда бывало полно сопливых королей - хоть один да заорет,  - и
сон обрывался,  прежде чем меня успевало раздавить в  лепешку.  Целый  и
невредимый,  я снова закрывал глаза. Пухлые цыганята ворочались в темно-
те,  бренча цепочками и медальонами,  и я знал:  здесь, в тепле и покое,
меня никто не тронет. Счастье, которое я умел ценить, тем более что, как
мне часто твердили, был обязан им одному-единственному человеку, старому
рому Вазилю.  Это он нечаянно украл меня,  не заметив на заднем сиденье,
среди вороха рождественских подарков, корзинку со спящим младенцем. И на
совете старейшин все решил его голос: он горячо воспротивился тому, что-
бы меня отдали в приют.  В "бардачке" не оказалось никаких документов, и
Вазиль решил,  что меня послало небо.  Ему не стали перечить: он и тогда
уже был совсем дряхлым,  а по нашим обычаям слово старца, пусть даже вы-
жившего из ума, - величайшая мудрость.
   Назвали меня Аметистом, потому что мой фамильный автомобиль принадле-
жал к семейству "аметист",  из рода "ситроенов". Все чин чином - имя со-
ответствовало происхождению. Со временем Аметист превратился в Амисиста,
потом в Амисиса и,  наконец, в Азиза, так удобнее. Мамите, румынской цы-
ганке, которую во время войны стерилизовали фашисты, такое сокращение не
нравилось:  она верила, что имя переиначивает человека на свой лад, а я,
маленький,  был самым настоящим французом. По мне, так все равно. Араб -
ну и пусть, даже хорошо, таких много, никто ко мне не цепляется. Когда я
встал  на ноги и занялся автомагнитолами,  пришлось обзавестись липовыми
документами - на случай ареста. С тех пор у меня есть и фамилия: Кемаль.
Почему так, не знаю. Может, в том году шла серия на "К".
   Я часто думал о своих настоящих родителях:  наверно, они объявили ро-
зыск сына, ждали, что похитители запросят выкуп, а поскольку тело не об-
наружено,  то все еще надеются. Я давно собирался дать как-нибудь объяв-
ление в "Провансаль":  "Ребенок,  похищенный под Рождество в  "ситроене"
модели "аметист", ищет родителей. Писать на имя Азиза Кемаля, синий поч-
товый ящик напротив "фольксвагена"  фургона-пиццерии  "У  Вазиля",  Вал-
лон-Флери,  Марсель-Северный". Но все откладывал. Раз уж тебя худо-бедно
приняли в одну семью, как-то не тянет делать вторую попытку. Лучше оста-
ваться в неизвестности и не разрушать мечту. Кто я по рождению - еще не-
известно, нынешнее же положение вполне сносно, а от добра добра не ищут.
   Иногда я воображал,  что моим отцом был нападающий из  команды  "Мар-
сель-Олимп",  который одолжил "аметист" у своего механика на время, пока
тот отремонтирует его "мерседес".  Иногда представлял  себя  наследником
Марсельских мыловарен.  А не то - младшим отпрыском безработного докера:
двенадцать душ на одно пособие. В дождливую же погоду и вовсе думал, что
родители давно обзавелись другим ребенком и думать обо мне забыли.
   Наконец, когда мне стукнуло восемнадцать,  я узнал правду. Оказалось,
все совсем не так, куда хуже или, может, куда проще, чем я мог предполо-
жить. Старый Вазиль вовсе не крал мой "ситроен", он врезался в него сво-
им фургоном-пиццерией на крутом повороте, когда тот пошел на запрещенный
обгон.  Мои  родители разбились насмерть.  А меня Вазиль успел вытащить,
пока машина не взорвалась. Ну а дальше - все известно. Вазиль тяжело пе-
режил  этот  случай,  с  тех пор он ни разу не сел за руль и не запустил
свою мини-пиццерию, вот почему, сколько я помню, его фургон всегда стоял
застопоренный кирпичами и заросший плющом, а в амбразуре печи была уста-
новлена статуэтка Богоматери.
   Я был тронут деликатностью,  с какой весь квартал так долго и  дружно
врал,  щадя  мои чувства,  хотя чем-то это меня задевало.  Нарядившись в
лучшую рубашку,  я отправился к Вазилю и церемонно поблагодарил  его  за
то,  что он не украл,  а спас меня. Он выпростал из-под пледа сморщенный
палец и проскрежетал:
   - Зачать - еще не создать по образу Отца  благим  Его  произволением,
все и вся сотворившим.
   Я принял его слова за загадку и не знал,  что надо ответить. Впрочем,
ни для кого не было секретом,  что старый Вазиль совсем спятил,  его вы-
таскивали  на свет Божий только по особо торжественным случаям,  так что
скорее всего никакого ответа на эту бессмыслицу и не требовалось.
   Конечно, участь родителей меня опечалила. Но оплакивать, кого не зна-
ешь,  не очень легко. И я скоро утешился мыслью, что они, по крайней ме-
ре,  не горевали обо мне. А вот чего мне действительно не хватало, и еще
долго,  так  это  заветного объявления:  я уже не мог по вечерам,  перед
сном,  составлять его в голове, переделывать так и этак, подбирать слова
поточнее и покрасивее.  Объявления,  которое я всегда носил при себе,  в
глубине души,  чтобы в любой момент достать и продиктовать.  Теперь  оно
теряло всякий смысл. Я был сиротой - окончательно и бесповоротно.
   Как бы то ни было,  но жизнь шла своим чередом. Официально я считался
марокканцем со временным видом на жительство в Марселе, подлежащим пери-
одическому возобновлению с оплатой. На мой взгляд, раз уж ксива все рав-
но липовая, так почему было не записать меня французом. Правда и то, что
это  обошлось  бы  дороже и я сам не пожелал бы разоряться.  У меня свои
принципы.  Деньги,  которые я зарабатываю на магнитолах,  должны идти  в
казну общины, чтобы возместить расходы на мое воспитание, а не изготови-
телям ксив из Панье.  Ну а вообще-то, по-моему, национальность не сдела-
ешь на заказ, это как цвет глаз или погода - такие вещи не выбирают, что
есть,  то есть. И потом, если кому-то, чтобы удостовериться, что я фран-
цуз, нужен липовый паспорт, лучше уж я останусь арабом. Из гордости.
   Нет, проблемы  такого  порядка  возникают у меня только на футбольной
площадке. Вот тут я разрываюсь надвое. Когда играю за цыган Валлон-Флери
против  арабов Роше-Мирабо,  то чувствую себя предателем.  И самозванцем
впридачу: я ведь знаю, что рома не считают меня за своего. А гаджо оста-
ется гаджо, каким бы классным центрфорвардом он ни был, хоть бы даже за-
бивал голы в ворота своих соплеменников.  Вот почему в  конце  концов  я
стал судьей.
   С Лилой  мы  ровесники,  ей тоже девятнадцать.  Мы знаем друг друга с
детства,  но теперь приходится соблюдать осторожность - из-за моего про-
исхождения.  Братья  прочат  ей  в  мужья такого же чистокровного мануш,
местного уроженца,  из паствы Святых Марий, как они сами, Ражко, специа-
листа  по "мерседесам".  Поэтому на улице мы с Лилой еле смотрим друг на
друга,  здрасьте - до свиданья,  и все.  Но раз в неделю она  садится  в
трамвай,  я - на мотороллер,  и мы встречаемся в бухте Ньолон, это самое
красивое место в мире;  по крайней мере, так я считал раньше, потому что
никогда еще не выезжал за пределы департамента Буш-дю-Рон.
   Лила научилась от матери гаданию по руке. На моей она прочитала толь-
ко,  что мой путь скоро прервется,  а потом, после пересечения, возобно-
вится. У Лилы черные волосы, жгучие глаза, от нее пахнет липовым цветом,
и носит она красные или синие юбки до  щиколоток,  которые  раздуваются,
когда она танцует,  но больше я ничего не скажу - при том, как все обер-
нулось, мне больно вспоминать о ней.
   Первое время она все донимала меня рассказами о стране своих предков,
в которой сама никогда не была,  - об Индии. О тамошних обычаях, священ-
ных коровах,  украшенных цветами погребальных кострах, куда бросают вдо-
ву, если усопший был чистых кровей, - я не особенно вслушивался. Слушать
я как-то вообще не привык,  разве что в школе приходилось,  а туда я уже
давно не хожу.  Но с того дня, как мы с ней первый раз любили друг друга
- я не раздеваясь, она спиной ко мне, чтобы соблюсти себя до свадьбы, ее
свадьбы,  разумеется!  - все это стало неважно. Она сказала мне на своем
языке:  "Я люблю тебя",  - у меня же своего,  то есть какого-то особого,
языка нет,  поэтому вслух я ничего не сказал,  но подумал то же самое. А
еще подумал, что после свадьбы можно будет уже не заботиться о приличиях
и любить друг друга, не отворачиваясь.
   Вечером, перед сном,  у нас любят поговорить о предках,  о краях, где
они жили, посетовать на то, что с появлением нержавейки закатилась слава
клана  Кэлдерары,  потомственных жестянщиков-лудильщиков,  вспомнить под
переборы гитары и трели губной гармошки о гонениях,  погромах и законах,
из-за  которых  все  и очутились здесь,  в Валлон-Флери,  в департаменте
Буш-дю-Рон, и сменили колеса фургонов на кирпичи, а странствия - на вос-
поминания. Я при этом сижу и молчу. Киваю для вида головой, но пропускаю
все мимо ушей.
   Меня огорчает не то, что у меня нет родины - если не считать "ситрое-
на", - это бы ладно, а то, что я один такой.
   Счастье я нашел в школе. Учиться - вот настоящее счастье. У меня поя-
вилась своя собственная семья, из слов и цифр, которые я мог тасовать по
своему усмотрению:  склонять и спрягать,  складывать и вычитать, - и все
меня понимали. Все слушали, когда я отвечал у доски о какой-нибудь битве
или реке,  как будто рассказывал о самом себе. Миллионы погибших: жертвы
войн,  наводнений,  заговоров - приносили мне хорошие отметки. Но лучшей
наградой была сама возможность изучать рельеф и климат любой страны,  не
потому что ты оттуда родом,  а потому что она есть на свете.  И ведь это
было только начало,  предстояло узнать еще столько нового - на всю жизнь
хватит!
   Но в шестом классе школу пришлось бросить - в Валлон-Флери  не  любят
дармоедов. В пять лет малец уже работает "кукушкой" - стоит на стреме; в
семь "стрижом" - стрижет первые кошельки;  а в одиннадцать дорастает  до
"голубка", разведчика на мопеде, и уходит из школы. Так заведено.
   Господин Жироди, наш учитель географии, очень жалел, что я ухожу, хо-
тя мы с ним не так уж много беседовали помимо уроков:  я не мастер вести
разговоры,  так трудно ухватить нужное слово, они все ускользают и отби-
ваются,  как рыбы,  когда пытаешься их вытащить из воды,  куда  приятнее
стоять и смотреть,  как они плавают. Господин Жироди сказал, что в жизни
все устроено несправедливо;  ему виднее: он прожил на свете уже полвека.
В Марселе, сказал он, в других кварталах, есть нормальные школы, где ни-
каких тебе каракулей на стенках,  никаких наркотиков,  драк и краж,  и я
заслуживаю  лучшего,  потому  что хочу учиться.  Он был такой печальный,
когда говорил все это,  я никогда не видел,  чтобы человек так расстраи-
вался,  и подумал: может, оно и неплохо, что я бросаю школу, раз школа -
это так печально.
   Господин Жироди пожелал мне счастья и подарил потрясную книгу,  трех-
килограммовый атлас "Легенды народов мира".  Я ничего не сказал - боялся
расплакаться,  мне ведь столько раз внушали:  "Араб должен быть гордым";
но подумал про себя: "Да хранит тебя Пророк на всех путях твоих". Просто
повторил, что слышал от других, без особой веры, но с чувством.
   Когда я украл свою первую автомагнитолу, "Грюндиг", то отослал ему по
почте в подарок и приложил записку: "От Азиза из 6 "Б", с благодарностью
за вашу доброту".  И решил про себя, что, когда вырасту, украду для гос-
подина Жироди машину,  чтобы он на ней ездил,  а то ему все приходится в
автобусе. А потом как-то забыл и не успел из-за приключений, которые по-
сыпались мне на голову.
   Так вот, пока все сидели у костра и рассказывали друг другу про Румы-
нию, Турцию, северную Индию и разные другие страны, откуда их выгнали, я
учил наизусть легенды народов мира, особенно арабские, раз я сам араб. А
поскольку неизвестно,  из какой именно я страны,  то было вернее изучать
сказки,  чем повседневную реальность,  ее было сколько угодно в газетах,
которыми я пользовался для упаковки моих магнитол на продажу.
   Краем глаза я посматривал сквозь языки пламени на  Лилу;  она  сидела
рядом с Ражко,  своим суженым, специалистом по "мерседесам", а он подыг-
рывал на гитаре рассказам о гонениях. Я же подыгрывал своей тоске, расс-
казывая сам себе историю о любовниках из Имильшиль: как юноша из племени
аит Брагим влюбился в девушку из враждебного племени, как из их слез по-
явилось два озера: Исли, озеро Жениха, и Тислит, озеро Невесты (см. стр.
143 моего атласа),  в которых сродники утопили их обоих,  порознь, чтобы
не допустить нежелательного брака.
   Как-то жарким  июльским  днем  в  нашей бухте,  когда мы с Лилой были
вместе,  а потом сидели на камнях, я тихонько нашептал ей на ухо историю
влюбленного Брагима. Лила решила, что я рассказываю про какого-то своего

 
в начало наверх
приятеля из арабских кварталов, послушала и пошла нырять за морскими ежами. Порой, когда я отправляюсь в другие, французские, кварталы Марселя, чтобы поглядеть на новые модели автомагнитол и сориентироваться в ценах, мне попадаются на глаза молодые пары и вдруг страшно хочется очутиться на их месте. Но это проходит. Пусть в Валлон-Флери мне не хватает тепла и ласки, зато я принят в деловое братство. Тут я такой же член клана, как остальные: у меня широкая улыбка, ловкие руки и быстрые ноги. Одна из наших коронных штучек - это итальянский набег. Итальянцы, на- оборот, говорят "цыганский набег", но они в меньшинстве. Делается это так: вы останавливаетесь у светофора, тут подъезжает мопед, и вам проты- кают шину, а потом услужливо помогают сменить колесо и по ходу дела уго- няют машину. Полиция советует тем, кому никак не объехать наших кварта- лов стороной, не останавливаться на красный свет. Чудесный совет, но кто не останавливается, тем устраивают столкновение. Дальше составляется протокол с обещанием заплатить по договоренности, хозяин уходит пешком, и по дороге его грабят. Это другой способ атаки, "бельгийский". Машину уволакивают в поселок и разбирают по деталям, каждая бригада получает свою долю: одним достаются части двигателя, другим - покрышки, третьим - всякие мелочи, а мне - автомагнитолы. Чаще всего мы имеем дело с "мерсе- десами", причем мастер вроде Ражко, чтобы не копился лишний товар, рабо- тает только по предварительному заказу. Вы говорите ему: "Ражко, мне нужна прокладка головки цилиндра для пятисотки", - и на другой день вы эту прокладку получаете. Когда остается один кузов, его вытаскивают на окраину, чтобы забрали мусорщики, иначе некуда будет деваться от рухляди. У нас тут не кладбище машин. Валлон-Флери - наша гордость, мы даже посадили цветы, чтобы оп- равдать название,так что Мамита права: со временем имя отпечатывается на самой вещи. Вот и я, став Азизом Кемалем, лет в пятнадцать ударился было в му- сульманство. Но увлечение было недолгим: мне слишком нравились губы Ли- лы, чтобы я пожелал запрятать их под чадру. Я вернул Коран Саиду, сторо- жу одного из арабских кварталов, который поставил рекорд: целый год от- важивал бейсбольной битой от своего участка торговцев травкой, - и про- должал болеть за "Марсель-Олимп". Жизнь у нас в Валлон-Флери мирная, облавы бывают редко. Надо сказать, что, вздумай какой-нибудь страж порядка затеять проверку паспортов в се- верных кварталах, его для начала выперли бы оттуда, а потом префект еще и намылил бы ему шею, потому что у него, у префекта то есть, свой способ снижать преступность - делать вид, что нас не существует. Официально Марсель-Северный превратился в пустыню. Даже на карте нет наших районов. На двести тысяч как бы несуществующих жителей чисто символически остави- ли три десятка полицейских, и мы взялись охранять их как исчезающий вид. Нет, кроме шуток, префект оказался по-своему большим хитрецом: всем известно, что если на полицейского нападут и он напишет жалобу, его на- чальство никогда не передаст дело в суд, чтобы не портить статистику; ну, мы своих легавых пожалели и, вместо того чтобы на них нападать, пос- тарались установить самодисциплину. Зная, что патрульные бригады, по пять машин каждая, колесят по улицам одна с полудня до семи вечера, дру- гая - с семи вечера до четырех утра, мы стараемся работать с четырех ут- ра до полудня, когда они спят, так что все довольны. Они же, в благодар- ность за нашу тактичность, открыли у нас оптовый рынок; теперь мы можем посылать туда своих пацанов отовариваться бесплатно, вместо того чтобы обчищать "Леклерк" и "Казино", солидные лавочки, куда ходят местные ста- рики, которые за неимением лучшего способа вынуждены платить в кассу. Этих старичков у нас все уважают. Тем более, что многие из них живут тут по нескольку десятков лет в собственных квартирах, на три четверти обес- ценившихся из-за соседства с нами. Нет, в целом в Марселе-Северном все идет неплохо. Иногда до нас дока- тываются даже столичные фокусы. Приезжают разные комиссии, которые нас изучают и вносят предложения, как улучшить наш уровень жизни. В прошлом году, например, у нас в Валлон-Флери здорово улучшили солнечную освещен- ность: взяли и снесли старые многоэтажные башни - дескать, на верхних этажах гнездится преступность. Если так, то нам опасаться нечего: цыган, даже такой приемыш, как я, не переносит высоты. Жить в башнях мы просто не смогли бы, так же как в длинных, лежачих коробках, там, должно быть, с правонарушениями дело обстоит не лучше, чем в стоячих. Как только в коробке освобождается квартира, жилищное управление не сдает ее новым жильцам, а замуровывает. Наверно, ремонт обошелся бы дороже. Когда одна такая комиссия заявилась в Валлон-Флери, все получилось замечательно. Мы их радушно встретили, угостили анисовкой, чтобы привес- ти в чувство, а то они прибыли только что от коморцев из квартала Басс-Робьер, где на них свалили из окна холодильник. Небольшой концерт: цыганский джаз, фламенко, джипси кингс - и нервы в порядке. Комиссия поблагодарила нас за теплый прием. И унесла с собой корзинки, которые протягивали детишки, -решила, что это подарки. А потом в новостях зачи- тали ее отчет: "цыганское население" не может приспособиться к городской жизни, потому что ютится в фургончиках, и из-за этого все его беды. Что ж, кто не знает, так и подумает. И вот на месте старых развалюх, где у нас были устроены механические мастерские, нам отгрохали типовые дома компании "Буйиг". Мы были очень довольны. Пока шло строительство, мы даже цемент не во- ровали: для нас же строят, так пусть заканчивают поскорее. Наконец все отделали и наступил торжественный день, понаехало народу: вся та комис- сия, да еще префект, представитель строительной фирмы, телевидение, - нам должны были вручать ключи. И тут обнаружилось, что ключи некуда вставлять: нет не только замков, но и дверей, а также оконных рам, рако- вин и унитазов - все размонтировано и продано в розницу. Черепицу на крыше не тронули - оставили до зимы, когда на нее выше цены. Господин от фирмы "Буйиг" позеленел от злости, прогнал телевизионщиков; префект, ка- жется, готов был сквозь землю провалиться. А что расстраиваться? Нам до- мики очень даже понравились, такие миленькие, так приятно на них смот- реть из окна фургончика. Они создают среду - мы так им и сказали в уте- шение. И поздравили их, и пригласили - милости просим, работает буфет. Они же не притронулись ни к вину, ни к закускам, а мы-то старались, наготовили деликатесов из их родных продуктов, специально по такому слу- чаю позаимствовали в аэропорту на складе Фошона. Комиссия уехала, а мы остались, как дураки, с целой горой заливных яиц и омлетов с лососиной. Пришлось все это съесть самим, причем оказалось не так уж вкусно. Позднее пришел Пиньоль, чтобы мы подписали заявление: получалось, что мы понесли убытки от самих себя. Он помог нам прикончить угощение. Мы с Пиньолем приятели с детства. Познакомились в школе, только я ушел, а он остался учиться дальше, и иногда жалеет об этом, глядя на ме- ня. Сначала он хотел работать на железной дороге, но не прошел по кон- курсу в училище и тогда пошел по стопам отца. Вот когда порадуешься, что ты сирота. Да еще полицейскую школу нарочно разместили на границе двух неблагополучных кварталов, чтобы ученики не отрывались от населения. Что-что, а это удалось в полной мере: бедняги занимаются за решетками, в постоянной осаде и под обстрелом, в них швыряют камнями и пивными банка- ми - отличная практика! Днем они сидят в школе, как в бункере - выходить без охраны не разрешается, - а вечером их отвозят в общежитие в воронке, и все это называется "оставаться в лоне закона". Общежитие находится в другом горячем местечке, в квартале Жан Жорес, там их всю ночь караулит патруль, только тем и занимается, что защищает будущих полицейских от их будущих жертв. Естественно, в результате такого образования у воспитан- ников копится ненависть, а поскольку у нас ей не дают выхода, то образу- ется избыток невостребованных эмоций, которые находят применение в лион- ских пригородах, где не так культурно, как здесь. По воскресеньям я обычно навещал Пиньоля, мы с ним сидели в зале для посетителей, и мне было не очень весело: разве не обидно, что он, делав- ший такие успехи во французском, вынужден теперь только стрелять в тире да резаться в карты до полного отупения! Будущее, в обмен на загубленную за решетками полицейской школы юность, не сулило ему ничего хорошего, а пока отец, работавший там же инструктором, обзывал его олухом, слабаком и тряпкой. Просто многим старым полицейским псам, когда-то командовавшим в Марселе, теперь не на ком отыграться, кроме как на несчастных учени- ках. Я всегда, как мог, помогал Пиньолю. Когда он стажировался в патруль- ной службе, я предупреждал его, в какие места лучше не соваться, и даже подстроил для него парочку мелких задержаний с поличным, чтобы он полу- чил свой диплом. Когда-то он мне давал списывать диктанты, а теперь нас- тал мой черед выручать друга - все нормально. Как-то раз, когда он с кислым видом тянул пиво, я рассказал ему одну легенду из моего атласа. Кубинскую, про Хосе Луиса, молодого парня, как мы, который по ночам с помощью заклинаний "воду", позволяющих перено- ситься из сна в явь в любом образе, превращался в ягуара. И вот этот Хо- се Луис много ночей подряд пытался обольстить ягуариху, а она его не хо- тела. Ему было так плохо, что он забросил все, что должен делать взрос- лый ягуар, не охотился и не приносил пищу детенышам, а только предавался отчаянию; и то же самое творилось с ним днем: вместо того чтобы убирать сахарный тростник, он вздыхал по чужой жене. В конце концов духам "воду" это надоело, и в одно прекрасное утро Хосе Луиса нашли в постели мерт- вым: его, человека, загрыз тот самый ягуар, которым он был во сне. Пиньоль только пожал плечами и сказал, что я утопист. А я пожалел, что он не понял смысла моей истории, такого, кажется, прозрачного: кто с головой уходит в отчаяние, того могут пожрать собственные химеры, вне- запно обратившиеся против него самого. Интереса ради я зашел в книжный магазин и посмотрел в словаре, что такое "утопист". Оказалось, это слово придумал в 1516 году некий госпо- дин Мор, образовав его от греческих корней, и означает оно что-то вроде "выходца ниоткуда". Что ж, неплохо. С того дня и до тех пор, пока на меня не свалилось мое приключение, я больше никогда никому не рассказывал легенд. Держал их при себе, они бы- ли моим миром, не доступным ни Лиле, ни Пиньолю. Мало-помалу старый красный с золотом фолиант, потрепанный, зачитанный до дыр, стал для меня родной страной, землей предков. Была там одна сказка, австрийская, кото- рую я особенно часто перечитывал. В ней рассказывалось об одном челове- ке, который однажды, купаясь в озере, залюбовался кувшинками и подплыл к ним поближе. Они были так прекрасны, так безмятежны, с ними было так хо- рошо, не то что с людьми, которые швыряли в него камни, потому что он еврей. И вот он протянул руку, чтобы потрогать цветок, и тут стебель плотно обвился вокруг его ноги и утянул его на дно озера. А там он нашел чудесное подводное царство, где его окружали рыбы-красавицы и водорос- ли-друзья и где ему дышалось лучше, чем на земле. По ночам я лежал и мечтал прикоснуться к такой кувшинке, причем не только из-за людской жестокости. Я ведь вырос среди кочевников, хотя и временно осевших на одном месте, и меня часто томило страстное желание уйти в дальний путь, но что толку идти одному - я и здесь один! Лила смогла бы отправиться со мной не прежде, чем овдовеет, а Ражко был в добром здравии. Часто, читая легенду за легендой и не покидая своего прислоненного к столбу фургона без колес, я забывался и воображал себя на дне озера, ку- да рано или поздно непременно попаду. Когда-нибудь буду вот так переби- рать слова, и они увлекут меня в глубину, а над раскрытой книгой никого не останется. Мы с Лилой искупались в зажатой меж холмов бухточке, там была прис- тань, много лодок, наверху стоял старый вокзал с синими ставнями, полус- тертой росписью по фризу и высоким гребнем крыши, над которым сновали ласточки. Мы занимались любовью прямо в воде, под учебной скалой альпи- нистов, откуда ныряли бледнокожие студенты, и их вопли и смех заглушали нашу возню. Потом мы сидели на терраске кафе "У Франсиса", спокойно по- пивали коктейль и любовались закатом над бухтой, как вдруг Лила собрала свои тяжелые волосы, скрутила в жгут и, энергично отжимая, сказала: - Ну вот. Таким тоном, что я удивился. Как будто объявляла о чем-то неотврати- мом. Поначалу я решил, что это относится к погоде: в самом деле, над ви- адуком собирались тучи, и мне на руку уже капнула капля. Я сказал, что на будущей неделе будет теплее. Но она сказала "нет" еще более значи- тельным тоном. Тогда я понял. Последнее паломничество к Святым Мариям они с Ражко совершили вместе, и теперь дело было только за тем, чтобы собрать Лиле приданое, а ее братья вот-вот должны были провернуть круп- ное дело: перепродать жилищному управлению партию в тысячу бронированных дверей, которые были украдены в декабре. С одной стороны, все это причи- няло мне боль, с другой - я уважал Ражко. Прекрасный механик, это он на- учил меня справляться с сигнализацией на магнитолах и с секретным кодом. Можно сказать, Лиле повезло с женихом. Я знал, что она впустила его че- рез парадный вход, но не ревновал. Я готов был удовольствоваться задним, только бы меня не отлучили вовсе. В конце концов, любовь "не в том, что- бы смотреть друг другу в глаза, а в том, чтобы вместе смотреть в одну сторону", как было сказано в диктанте из Сент-Экзюпери, который я ког- да-то написал всего с тремя ошибками.
в начало наверх
- Значит, - сказал я, - твои братья продали двери. Она пожала точеными плечами; может, сегодня я в последний раз обнимал их в воде. - Этого надо было ожидать, - сказала она. - Но мы все равно будем встречаться, - проговорил я сдавленным голо- сом. - Нет. Ражко узнал про нас с тобой. Он не отказывается жениться на мне, но я поклялась, что между нами все кончено и ты для меня больше не существуешь. Ну, раз так... Я проводил ее до станции. И наш роман оборвался на за- литой солцем платформе: вокруг счастливые парочки в мокрых купальниках, с блестящей от морской соли кожей. Она поднялась в вагон, а я глядел на ее облепленные юбкой бедра и не мог представить себе, что через десять лет она станет как мать, наберет те же сто десять килограммов - наследс- твенность беспощадна. Мы могли бы полнеть вместе, так нет же - я так и останусь тощим. Однако на самом донышке души во мне тлела смутная надеж- да и не давала совсем отчаяться. Предчувствие никогда не обманывало ме- ня, и хоть я не умею читать по руке, как Лила, которая все говорила, что, судя по линиям, я веду двойную жизнь, а меня, при моей верности, это бесило, - но если почему-то несчастье не вызывает у меня бурю пере- живаний, на то оказывается причина. Когда за десять дней до свадьбы во время ночной вылазки на склад "мерседесов" Ражко нарвался на охранника и был убит, я возблагодарил Святых Марий, Пресвятую Богородицу, Аллаха и "Марсель-Олимп" - всех бо- гов нашего града Марселя. Во мне говорила не злоба, а любовь: я ведь давно молился, чтобы Лила овдовела да поскорее, пока не успела слишком раздобреть. Весь Валлон-Флери знал, что Ражко потребовал у Лилы залог супружеской любви и получил его, выходило, что теперь она обесчещена, и мне это было на руку. Я пошел к старшему брату Лилы Матео предложить себя взамен Раж- ко. В уплату за невесту готов был отдать дюжину лазерных "Пионеров" и сорок "бозов". Лучшего претендента на товар б/у было не найти. Состоялся совет старейшин, и дело было решено в мою пользу с перевесом в два голо- са; оба они принадлежали старому Вазилю: из уважения к возрасту его го- лос считался за два, хоть он уже не помнил, как его звать. Матео скрепя сердце был вынужден согласиться. Чудные они иногда, эти мануш: предпочи- тают оставить девушку на всю жизнь обесчещенной, незамужней и пятнающей честь семьи, чем уступить ее со скидкой гаджо, который покроет позор и заберет ее из дома. Сама Лила не прыгала от восторга, когда узнала, что я добился своего. Она печально улыбнулась и сказала: - Рано радоваться, Азиз. Я подумал, что она просто хотела несколько осадить меня: как-никак, она еще носила траур. И только через месяц, когда пришел день помолвки и оборвалась моя первая жизнь, понял, что она имела в виду. Я выбрал кафе "Маршелли", расположенное на границе нашего квартала, на мосту через железную дорогу. Там обычно велись все переговоры по по- воду наркотиков - на своей территории мы этим не занимаемся. Принципи- ально. Наша коммерция стимулирует производство: чем больше машин украде- но, тем больше будет продано, героин - дело другое, это прямой вред пот- ребителю, не говоря уж о первоначальных затратах на первую, бесплатную, дозу, чтобы только посадить на иглу. Лично я торговцев травкой беру на таран своим фургончиком. А когда рискую схлопотать крупные неприятности, перекрашиваю его. Так вот, я выбрал для банкета в честь помолвки "Маршелли", потому что там настоящие скатерти на столах, приличное меню и можно украсить зал, к тому же, это почти заграница, чем не свадебное путешествие. Я пригласил стодвадцатикилограммовую мамашу невесты, которую домашние принесли вчетвером в плетеном кресле; дюжину братьев с женами, кучу дя- дюшек, и все они затарахтели на своем языке, синти. Я не понимал ни сло- ва, у Мамиты, царствие ей небесное, если что, говорили на кэлдерары, а вообще разные кланы общались между собой только по-французски. Обстанов- ка была несколько напряженной, к моей досаде, потому что я постарался, как мог. В смысле убранства получилось неплохо, а что касается остально- го, я не успел ничего оценить - нагрянула полиция. Пиньоль был в отпуске, и некому было меня предупредить. Ворвались четверо с пистолетами - и давай шуровать: руки вверх, лицом к стене! А мы как раз подняли рюмки, и первым нашим побуждением, понятно, было пригласить их выпить с нами. Но нас не поняли, схватили, скрутили, учи- нили форменный цыганский погром - не говорю "арабский", потому что ара- бов, кроме меня, не было. Я спросил, что мы такого сделали, мне ответи- ли: "Заткнись!" Не иначе как они хотели выслужиться перед временным на- чальством - Пиньоля замещала какая-то тетка. Устроили "примерную" обла- ву, а поскольку в машине было только одно свободное место, забрали одно- го человека - меня. Видно, рассудили, что одним этническим конфликтом станет меньше. И не ошиблись. Цыгане и не подумали за меня заступаться. Матео даже влепил пощечину Лиле, когда она заголосила: "Азиз!" Маршелли, хозяин кафе, как ни в чем не бывало протирал стаканчик - дескать, все в порядке, дело обычное. Когда меня выводили, я успел услышать, одновременно с дверным колоколь- чиком, его вежливое: "До свидания, господа". Думаю, что гости умяли уго- щение - за все уплачено, не пропадать же. Лила еще пробежала метров двести за полицейской "рено-19", держа в руках белые туфли и оглашая округу отборной руганью - чем-чем, а голосом ее Бог не обидел, и проклинать она умела так, что небу жарко станет, - а потом остановилась, бессильно всплеснула руками и как-то неопределенно помахала мне вслед. Из заднего окошка я видел, что она вернулась в кафе, где уже, должно быть, приступили к закускам. И, странное дело, я почувс- твовал нутром, что между нами все кончено. Лиле пришлось выбирать между женихом, которого увозят, и ужином, который остывает, - и она сделала свой выбор. Возможно, я несправедлив к ней - все-таки она бежала за ма- шиной. Но я, как Астириос Македонский, греческий прорицатель со сто пят- надцатой страницы моего атласа, который прочитал по печени жертвенного цыпленка, что его хозяин Эпиранд убьет его, и тут же сказал ему об этом. Я всегда знаю, кто причинит мне зло, хотя сам человек, может, еще и не собирается. Меня заперли в клетку, где держат всех, кого загребли, пока не успеют рассортировать. Мне было неловко перед другими за свой прикид: белый костюм от Эштера, брюки с отворотами, по моде, и классическая рубашка в полоску с галстуком натурального шелка от Пьера Кардена, - но объяснить, что меня забрали в день помолвки, я не успел, меня сразу повели на раз- бирательство. И тут меня ждал сюрприз. В кабинете комиссара я увидел Плас-Вандома, ювелира из Панье, у кото- рого купил кольцо для Лилы, потому что подарок для невесты порядочные люди не крадут, - так вот этот самый ювелир сидел в кресле, сложив ручки на брюхе. Я выбирал престижную фирму, а когда на красном кожаном футляре белыми буквами вытеснено "Плас-Вандом, Париж", - это солидно. "Садись!, - приказывает мне комиссар. - То есть садитесь". Видно, префект наказал ему, чтобы все было без сучка, без задоринки. Я сел. И тут Плас-Вандом меня как обухом по голове огрел: я, говорит, ограбил его лавку. Комиссар спросил, узнаю ли я футляр. Еще бы не узнать - они его нашли у меня в кармане, когда обыскивали в кафе, я ведь не такой чурбан, чтобы дарить невесте кольцо, едва успели сесть за стол. Но я за него заплатил, выло- жил восемь с лишним тысяч, честь по чести! А Плас-Вандом уперся: цена верная, но кольцо я у него, видите ли, украл. Комиссар спросил, есть ли у меня чек. Я пожал плечами - не стану же я дарить кольцо, завернутое в чек, что я, приличий не знаю! Он предупре- дил, что все, что я скажу, может быть использовано против меня, и я сна- чала чуть не засмеялся - вот и будь после этого честным! - а потом чуть не заплакал, когда вспомнил, что чек-то я и не спросил, забыл - не так часто что-нибудь покупаю. - Cпросите, - говорю, - у Плас-Вандома, чек у него. Хотя сам понимал: сказать такое - все равно что ничего не сказать. Плас-Вандом вздохнул, покачал головой и воздел глаза к потолку. Тут я вскочил и чуть ему не врезал, но меня удержали и усадили, разорвав по- путно фирменный рукав, так что больше уж я не рыпался, спросил только, когда вернется из отпуска Пиньоль, да и это было не очень удачно, они только обозлились на меня, снова засунули в обезьянник, и там, в компа- нии торчков, я разрыдался, как девочка, потому что такая несправедли- вость случалась со мной первый раз в жизни. Потом я подумал про атлас: он остался у меня в фургончике, который даже не закрывается; если у меня его украдут, это будет еще хуже, чем потеря Лилы; ее я любил просто так, потому что мы вместе выросли, атлас же - бескорыстный подарок человека, который делился со мной знаниями, а это самое главное на свете, это мои корни, моя связь с миром, и вот те- перь у меня все отнимут, а галстук отнимать не стали, чтоб я сам убедил- ся, какой я трус: вешаться не пожелал, зачем-то еще хотел жить. День прошел, как будто перелистнулась страничка, притом пустая стра- ничка. Обо мне все забыли, все, что у меня было, подошло к концу - хотя и была-то самая малость. Впрочем, жаловаться не на что: девятнадцать лет прожил и никому ничего плохого не сделал, не считая Плас-Вандома, кото- рому свернул-таки шею, представив, что вилка - это его голова. Поэтому варево, которое мне принесли, пришлось есть пальцами, так я отметил свою помолвку, ну и ладно, пусть себе Лила станет шлюхой, пусть продается по пять франков за кило живого веса, я так любил ее, так долго и так силь- но, любил только ее одну, жизнь была так прекрасна, когда мы с Лилой ку- пались в море в Ньолоне, и лучше бы старый Вазиль оставил меня гореть в моем "аметисте" на фриунском повороте. Наступила ночь, весь обезьянник дружно храпел, а я не мог глаз сомк- нуть, перебирал в уме все, что случилось, что было и чего не было - лишь бы не думать об атласе и совсем не упасть духом. На другой день меня перевели в одиночную камеру. Явился какой-то тип в темном костюме, попросил меня встать, повернуться, улыбнуться. Потом облегченно вздохнул и сказал комиссару: - Ну вот, этот подойдет! Комиссар сказал мне "спасибо", и они вышли из камеры. От нечего де- лать я подумал о Мамаду М'Ба, герое эфиопской легенды, и стал представ- лять, как меня поведут продавать на рынок рабов, но у меня ничего не вышло. Перед глазами стоял Ражко, его улыбка, его гитара, его проворные пальцы. Он научил меня моему ремеслу, Лила наверняка была бы с ним счастлива, а он умер ни за что ни про что. Я мысленно просил у него про- щения. Наконец появился Пиньоль, вышел из отпуска. Я думал, он меня отпус- тит, но не тут-то было, я сразу это понял по его кислой физиономии. Он сказал, что дело не во мне лично, я должен понять. Я сказал, что все по- нимаю, кроме подлости Плас-Вандома. А он сказал, что Плас-Вандом - это только деталь. Вот как? Что ж, я согласился, главное - мой атлас. И поп- росил его сходить ко мне, а он говорит: незачем, его коллеги уже ходили, собирались сделать обыск, а там ничего нет. - Совсем ничего? Он положил руку мне на плечо. У меня уже кто-то "побывал", и по тому, как он произнес это "побывал", мне все стало ясно... Значит, остался только фургончик, пустой каркас. Специально спрашивать про атлас я не стал - зачем лишний раз расстраиваться. У нас, как у зверей: пока ты со всеми, тебе помогают, но если ты ранен - тебя прикончат в интересах стаи. Ничего не попишешь. Пиньоль добавил еще, что документы у меня хуже некуда. Такая грубая фальшивка - прямое издевательство. Я ничего не ответил, ведь получал-то я их у Плас-Вандома, скажешь - еще хуже будет, что я докажу без чека! Ювелир работал на два фронта, это все знали, и краденым приторговывал, и в полицию стучал. У него небось была рука в префектуре, куда мне с ним тягаться! - Тебя отправят домой, Азиз. Я поблагодарил, но отказался: никакого "дома" у меня больше не было, Лилу я потерял, так что пусть лучше судят. - Да нет, Азиз. "Домой" - значит на родину. - На какую родину? - В Марокко. Сначала я ничего не понял, но потом сообразил: действительно, в пас- порте я значился марокканцем, а мог бы с таким же успехом оказаться ту- нисцем, алжирцем или сирийцем, было бы правдоподобно, а кто я на самом деле - никто не знает. - Понимаешь, им нужен пример. И они обязаны выслать тебя на родину. Ну, это уж извините! Послужить примером я готов, но хватит того, что всю жизнь я считался иностранцем в своей стране, ехать в чужую, где меня будут считать своим, я не собирался. И так уже хлебнул лиха с цыганами. Я, Азиз из "ситроена-аметиста", такой же марселец, как ты, какого черта, Пиньоль! Это же видно и слышно! Но я и сам понимал, что мне нечего возразить: даже физиономия говори- ла не в мою пользу, все, ну все против меня! Чтобы не расплакаться перед Пиньолем, я попросил его поблагодарить префекта от моего имени.
в начало наверх
- Это приказ сверху, Азиз. Правительство приняло меры против неле- гальных переселенцев. Вернее... в их защиту. Это совместная акция комис- сии по правам человека и ОММ, отдела международных миграций. И Пиньоль объяснил мне в общих чертах, что для искоренения фашизма во Франции необходимо выслать всех эмигрантов в их страны. Я выслушал мол- ча, но мне показалось странным, что ради искоренения идеи ее применяют на практике. Пиньоль добавил, что я улетаю завтра утром из Мариньяна и что специальный служащий, так называемый гуманитарный атташе, будет соп- ровождать меня в Марокко; его задача - все проконтролировать, помочь мне освоиться, найти работу, жилье и, как говорилось в инструкции, "привезти во Францию добрые вести о ее возвращенных на родину друзьях". Этот атташе, по словам Пиньоля, уже должен был быть здесь, но опоздал на поезд и приедет следующим. Неплохое начало, съязвил я. Просто хорохо- рился перед Пиньолем, дескать, ко всему надо относиться с юмором. На са- мом деле я был страшно расстроен. Пиньоль тоже. Тут его кто-то позвал, и он бессильно развел руками, запер меня в моей клетке и пошел обедать. Мне тоже принесли миску и вчерашнюю вилку, которой я свернул шею вместо Плас-Вандома, так что пришлось опять есть руками, и еда была та же са- мая, как будто время застыло. Зато завтра я лечу на самолете, и я стал ждать. Около пяти снова пришел Пиньоль. Он избегал смотреть мне в глаза, но я за это время успел подумать и успокоиться. - Приехал твой атташе, - уныло пробормотал Пиньоль. Я продолжал себе сидеть, скрестив ноги, с самым беспечным видом. - Ну и что, передали ему мои документы? - Да. - Отлично, он, значит, заметил, что они фальшивые? - Нет. Я перестал разглядывать ногти. - Он заметил только, что у тебя просрочен вид на жительство. Пиньоль уселся на койку со мной рядом, опустил голову и свесил руки между колен. Меня снова охватила тревога. - Но вы ему сказали, что паспорт липовый? Он ответил не сразу. Вытащил изо рта жвачку и стал скатывать пальца- ми. Только когда скатал гладкий шарик, изрек, что так или иначе, хочу я или нет, но положение у меня незаконное. Я возмутился: - Да я нахожусь в нем с самого рождения! Он скорчил гримасу, чтобы я заткнулся: - Пойми, Азиз, вот уже три дня, как эти молодчики не дают жизни всему полицейскому управлению. Подавай им нелегально проживающих! Вынь да по- ложь! Прямо сбесились! Перетрясли весь спецприемник, а того не могут в толк взять, что парни, которые попадаются без документов, ни за что не скажут, откуда они, чтобы их некуда было выгонять; все наши вопли им по- фигу, отсидят неделю - и их отпустят, таков закон. - А я почему не имею права отсидеть неделю? - До тебя единственный, кого они нашли для выдворения, был негр из Басс-Терра. Уже и билет ему взяли. Забыли на минуточку, что Гваделупа - французская территория. Представляешь? Представить не трудно, но это их проблемы. Я-то марселец, у меня и душа, и акцент коренного марсельца, в любом случае сомнение должно ис- толковываться в мою пользу, и если уж меня куда-то выдворять, то не дальше фриунского поворота. Моя родина - департамент Буш-дю-Рон, квартал Валлон-Флери, моя команда - "Марсель-Олимп". Пиньоль испустил глубокий вздох, сводивший на нет все мои аргументы: - Ты, Азиз, первый иностранец, задержанный с паспортом, в котором указано, из какой ты страны. - А если я скажу, что это неправда? - Ну и что это тебе даст? Отсидишь два года в "Бометте" за поддельные документы и кражу кольца. Тебе что, так важно считаться французом? И он поднял на меня глаза, в которых я в последний раз увидел дружес- кое участие. Он явно был уверен, что мне улыбнулась удача. Здесь меня ничто не удерживает, будущего у меня здесь никакого, оставаться бессмыс- ленно. А там я начну новую жизнь с помощью квалифицированного специалис- та. Пиньоль крепко сжал мое колено и сказал: - Мне будет тебя не хватать. Для него я уже уехал. Ужас, до чего быстро люди ко всему привыкают. Пиньоль встал и, не оборачиваясь, вышел. Шарик из резинки упал на пол и покатился мне под ноги. Где-то рядом стучала пишущая машинка. Чуть погодя мне принесли рас- ческу, чтобы я привел себя в порядок для, как они сказали, "предвари- тельного собеседования". Расческа была такая грязная, что я причесался пальцами, да и какое это имело значение. Наконец я предстал перед долгожданным гуманитарным атташе. Это был блондин лет тридцати пяти, бледный, со впалыми щеками и воспаленными красными глазами, не то чтобы урод, но какой-то недоделанный; поджатый рот выдавал в нем человека, считающего себя обиженным судьбой. На нем был слишком теплый для здешней погоды серый костюм, похоронный галстук и белая в зеленую полоску рубашка. Он сунул мне руку не глядя и предста- вился: - Жан-Пьер Шнейдер. В ответ я только поздоровался - мое имя было указано в паспорте, а паспорт лежал прямо перед ним. Он предложил мне сесть, правда, стула в комнате не было, но это его не смутило. На столе была разложена карта Марокко, ее-то он и разглядывал. - Где именно вы родились? - спросил атташе с таким видом, будто страшно торопился, хотя наш самолет отлетал только завтра. Я заглянул в паспорт и прочитал вверх ногами название города, который Плас-Вандому заблагорассудилось сделать местом моего рождения: - В Иргизе. - Знаю, - говорит он, - это я и сам прочитал, только не могу найти. Где это? Тут я заметил, что на карте лежит лупа, и понял, почему у него крас- ные глаза. Он изучил все названия, но нужного не нашел. Я чуть не посо- ветовал ему обратиться к Плас-Вандому, но никакого Плас-Вандома более не существовало, я вычеркнул его из памяти, осталась только сломанная вил- ка. Да и потом наверняка он этот "Иргиз" взял из головы, чтобы нельзя было проверить по метрическим книгам. Каждые десять секунд атташе смот- рел на часы, как будто после нашего разговора у него было назначено сви- дание. И, судя по тому, как он поддергивал плечи пиджака, я понял, что это свидание с женщиной. Сам помню это лихорадочное напряжение всех мус- кулов перед встречей с Лилой на платформе в Ньолоне, неизвестно же, в каком настроении она приедет: то ли будет ворчать и дуться, то ли сме- яться без причины - вот и пытаешься хоть как-нибудь успокоиться. Атташе упрямо допытывался: - Иргиз - это что: поселок, деревня? Я подумал о женщине, которая где-то ждет его. Везет же! Даже если у них не все гладко - это было написано на его кислой физиономии, - все равно. Меня-то больше никто не ждал. - Так где же это, я вас спрашиваю? Я наугад ткнул в карту: - Вот здесь. - В Атласе? - в голосе его прозвучал ужас. - Вы уверены? - Еще бы! - оскорбился я. Смешно, но это вырвалось у меня само собой. Он произнес заветное сло- во "атлас", как будто прочитал его у меня в мозгу, для него оно имело совсем не тот смысл, а для меня стало той самой кувшинкой, которая затя- гивает на дно озера - так и меня засосало в его цветную карту. Много ча- сов подряд я только о нем, о моем атласе "Легенды народов мира", и ду- мал. Лила - конечно, ее я тоже потерял, но Лилу с таким же успехом будет обнимать в море под скалой кто-нибудь еще, а вот книжку мою загонят бу- кинисту за двадцать франков, и никто никогда не будет относиться к ней так, как я. - В какой области Атласа? - спросил гуманитарный атташе, еще раз нервно глянув на часы. Его голос нарушил ход моих мыслей, и я ответил довольно резко: увидим на месте. Он не рассердился. А я только тут с удивлением сообразил, что как-никак, а он приставлен обслуживать меня. - Видите ли, - принялся объяснять свою настойчивость атташе, - моя задача вполне определенна и в то же время не совсем ясна для меня. Я должен препроводить вас по месту первоначального жительства, помочь вам снова пустить корни в родную почву, оказать содействие в устройстве на работу, походатайствовать перед местными властями... Но дело в том, что вообще-то я служу в пресс-центре Министерства иностранных дел и меня оторвали от моих обычных обязанностей и назначили на эту, только что уч- режденную, должность. Я, можно сказать, еще только осваиваю ее, и мне очень жаль, если вам придется от этого страдать. - Мне тоже, - сказал я. Просто из вежливости. Я мало что понял из его объяснений, но почувс- твовал к нему симпатию: он, вроде меня, говорил одно, а думал о другом. У него был какой-то странный выговор, совершенно не вязавшийся с его официальным видом, - такой глухой, рубленый, согласные так и отскакива- ли, а гласные как будто зависали в горле. Позднее я узнал, что это лота- рингский акцент, от которого, по его собственному мнению, он давно изба- вился. Я стоял перед ним, заложив руки за спину, и пытался представить его даму сердца, просто так, чтобы не думать о предательнице Лиле - даже не пришла навестить меня! Атташе спросил Пиньоля, можно ли от них позвонить в Париж. Пиньоль же ледяным тоном, какого я за ним и не знал, уведомил его, что в связи с ограниченным бюджетом вызывать абонентов за пределами департамента запрещено, но, если господин атташе напишет заявку с обос- нованием, поставит дату и подпись и назовет нужный номер, он, Пиньоль, может заказать разговор. Атташе пробормотал, что это неважно и несрочно, хотя глаза его говорили об обратном, а пальцы нервно барабанили по сто- лу. Он судорожно вздохнул, как будто захлопнул дверь, и снова склонился над картой Марокко: - Так, значит, Атлас, но какой? Высокий, Средний или Сахарский? Я выбрал наобум или, может, из гордости: - Высокий. - Но это же ни в какие ворота! - возмутился он, хлопнув ладонью по складке карты. - У меня билеты в Рабат, а это на другом конце страны! - Это из-за макета, - сказал тип, который стоял рядом с ним. - Утром только один рейс - в Рабат, остальные слишком поздно, не успеешь дать в номер. Сначала я не обратил внимания на этого рыжего в кепке, потому что он был с фотоаппаратом. А я каждый раз, как захожу к Пиньолю, натыкаюсь на фотографов из "Провансаль" и "Меридиональ", двух главных марсельских га- зет. У них разные политические направления, но общий хозяин, и драка идет, по большей части, из-за снимков: кто первый успеет на место проис- шествия, на задержание преступников. Но этот рыжий был явно не местным, он говорил на парижский манер, как по телевизору. Я смотрел на него с любопытством, и атташе представил мне его: Грег Тибодо из "Пари-Матч". Я этот журнал иногда листал в поликлинике, когда ждал очереди к зубному. - Ему поручено осветить этот сюжет, - со вздохом прибавил атташе. Ого, видно, мое дело приобретало размах, недаром легавые стали вдруг такими вежливыми. Толстый полицейский с усами даже предложил мне сигаре- ту, и я, хоть не курю, взял ее и попускал дым, чтобы не нарушать теплую дружескую обстановку. - Какой сюжет? - спросил я. Прежде чем ответить, атташе сдвинул очки на темя, прижав ими свои светлые, слегка волнистые волосы, на секунду закрыл лицо ладонями, а по- том набрал побольше воздуха и выпалил единым духом: - Франция считает своим долгом защищать права переселенцев, но, разу- меется, только работающих и проживающих на законных основаниях, в отно- шении же остальных, вроде вас, решено отказаться от таких недостойных демократического государства мер, как применение грубой силы и высылка за пределы страны. Я говорю все это, чтобы внести полную ясность, вы ме- ня понимаете? - Конечно, - кивнул я. - Так вот, не вдаваясь в детали, скажу, что правительство установило порядок действий, не только не ущемляющий ничье достоинство, но и наце- ленный на положительные результаты, поскольку цель его - не выгнать вас с территории нашей страны, куда мы рады будем вас пригласить, если в том будет надобность, а приложить все силы, чтобы помочь вам убедиться, что в настоящее время вы нужны вашей стране, ибо единственное средство оста- новить эмиграцию из стран Магриба - это обеспечить вам будущее на роди- не, проводя в жизнь политику стимулирования не только в экономическом, но и в общегуманитарном плане, и... Он осекся на полуслове, как будто в нем что-то сломалось. Отвернулся, проглотил слюну, шумно вздохнул и первый раз посмотрел мне в глаза: - И поскольку в субботу передача "Марсель, арабский город" собрала тридцать процентов телезрителей, именно отсюда решено начать акцию! - В
в начало наверх
голосе его был вызов, как будто это все я виноват. - Я даже не успел оз- накомиться с вашим досье! Даже не знаю, какая у вас специальность! - Автомагнитолы, - машинально сказал я. Минуту он смотрел на меня, стараясь подавить свой порыв, потом сделал извиняющийся жест в сторону карты Марокко и наконец выдал длинную тира- ду: что-то про точное приборостроение, аудиовизуальную технику и новые предприятия "Рено" в районе Касабланки. Я важно кивал головой. Впечатле- ние было такое, что он сдает мне экзамен. - И вы хотели бы совершенствоваться в этой узкой области техники или получить другую профессию, более соответствующую вашим возможностям? Ес- ли так, говорите смело: я уполномочен Министерством иностранных дел хо- датайствовать о вас перед вашим правительством, чтобы облегчить все фор- мальности. - Свет готов, - вмешался фотограф. - Угу, - отозвался атташе и нехотя встал из-за стола, подошел ко мне и положил мне руку на плечо. Но тут же убрал - видно, счел, что это уж слишком, и просто остался стоять рядом, заложив руки за спину, с застыв- шей улыбкой на лице. Фотограф велел мне смотреть не на атташе, а в объ- ектив и тоже улыбаться. - Но не во весь же рот! Я притушил улыбку. - Нет, улыбайся, улыбайся, только чуть-чуть и, если можешь, как бы удивленно. Пожалуйста - я принял удивленный вид. - Теперь поменьше удивления, побольше улыбки. Посердечнее! Но все же с легким беспокойством. Здорово! Замри! Вот так в самый раз - нет, зубы убери, так... Да-да, руку оставь, так естественнее... хорошо... И карту, карту... о'кей, месье, отлично, берете карту и показываете ему какое-то место, а ты смотришь, что-то говоришь в ответ, классно, гениально! О'кей! Теперь еще разок на черно-белую, и все! Фотограф трещал без умолку, прыгал вокруг нас. Все это придавало про- исходящему некоторую торжественность. Я вспомнил свою помолвку, банкет и последние снимки - наверно, получились грустноватыми. Наконец фотограф свернул свою технику, простился до завтра и ушел. Атташе сказал, что я могу перестать улыбаться, и прибавил с виноватыми нотками в голосе: - Простите за все эти... издержки... но правительству важно сейчас... Понимаете? Можно мне звать вас Ахмедом? Я сказал "пожалуйста", мне уже было все равно, но вмешался Пиньоль, его так и трясло от негодования, и резко возразил, что меня зовут Азиз. Атташе извинился за рассеянность: "Не понимаю, что со мной такое!" Я-то понимал, но мы были еще недостаточно знакомы, чтобы я мог спросить, как зовут женщину, которой заняты его мысли, и какая она из себя, - а жаль, меня бы это поддержало. Не знаю почему, но этот парень мне нравился. Мо- жет, под настроение пришлось. И потом, он был нездешний. Прощаться со мной за руку он не стал, видно, решил, что хватит одного рукопожатия, зато произнес на неизвестном мне языке - должно быть, на моем родном - какое-то слово, наверно, "до свидания". Он вышел и закрыл дверь без особой поспешности, но я чувствовал, что он сильно запоздал, и желал, чтобы та женщина дождалась его звонка и все у них уладилось к завтрашнему дню, к нашему отлету. - Какая мерзость! - прорычал Пиньоль, провожая меня в камеру. - Что? - спросил я. - Да все! Эта... комедия, эти снимки - все мерзко! По-твоему, нет? Я сказал, что, по-моему, нет. По-моему, мерзость - история с кольцом. Все остальное вполне сносно. - Но ты же не собираешься играть в эту дурацкую игру, Азиз? Я не мог понять, почему он вдруг за какой-то час изменил мнение. Сам же советовал мне уезжать, вот я уезжаю - так в чем дело? - Этот тип - полный кретин, ты что, не видишь? И ты хочешь, чтобы он нашел тебе в Марокко работу? Да он явился, чтобы покрасоваться перед фо- тоаппаратом, и все, он же полное ничтожество! Интересное дело: я прекрасно понимал, что Пиньоль прав, и в то же время мне хотелось защитить моего атташе. Нас уже что-то связывало, меня и его, а Пиньоль здесь был ни при чем, может, от ревности он и бесился. - А мне он нравится. Мы с ним вполне поладили. - Да черт возьми, воспротивься хоть раз в жизни! Сделай что-нибудь! Странно слышать, чтобы полицейский, пусть даже мой приятель, призывал воспротивиться закону, причем стоя по ту сторону решетки, которую сам же только что за мной закрыл. - Знаешь, почему они решили вывозить именно тебя? Неужели все еще не понял? Из-за твоей смазливой физиономии, потому что ты фотогеничный, яс- но? Фо-то-ге-ничный! Я не понимал, что его так злит. Это ведь скорее лестно для меня. - Перестань, Азиз! Да меня тошнит от всего этого! Не знают, что сде- лать с безработицей, как задобрить общественное мнение, вот и придумали: взять одного араба и с помпой отправить его на родину, да при том еще вроде бы случайно этот араб больше смахивает на корсиканца, так что ра- сизм не так бросается в глаза! Но если ты и сам доволен... Сходство с корсиканцем нисколько не задело бы мою "арабскую" гор- дость, но, по-моему, его нет и в помине; однако я промолчал - Пиньоль по матери корсиканец, и в его устах это было чем-то почетным. - Ничего я не доволен, - сказал я, - просто мне плевать. - Плевать? Это же сплошное лицемерие, вранье, кто-то делает себе рек- ламу, а ты отдуваешься - и тебе плевать? Я смиренно пожал плечами. Пиньоль стал кричать, что я тряпка, но быстро выдохся - уж очень это напоминало споры и ссоры на футбольном по- ле в школьном дворе, когда мы оба были сопливыми пацанами и играли сна- чала за первый, второй и, наконец, за шестой "Б" класс - от года к году менялись только надписи на тетрадках... Все это в прошлом, и теперь уже окончательно, потому что на другой день я улетал. - Ты классный парень, Азиз. - Ты тоже. - Мне жаль, что ты уезжаешь. - Мне тоже. На самом деле, может, уже и не очень. Пиньоль потупился, повернул ключ и протянул мне через решетку пакетик жевательной резинки. Но я не взял, только улыбнулся и помотал головой. Старый друг - это хорошо. С ним не так больно расставаться, как с любимой женщиной. Всегда есть на- дежда, что вы останетесь друзьями и новая дружба не сотрет в памяти ста- рую. Совсем под вечер все-таки явилась Лила вместе со своим братом Матео - я как увидел его, мне все стало ясно. Лила стояла, опустив глаза, а го- ворил один Матео. Он сообщил мне, что я дохлый пес с обочины - это у них такая манера ругаться, - что подарить цыганке краденое кольцо - неслы- ханный позор, что я оскорбил Святых Марий и что он всегда говорил, что я двуличный араб, поганый гаджо без чести и совести. А Лилу он привел только затем, чтобы она как следует поняла свою ошибку. Ей, как он ска- зал, повезло, что меня посадили, меньше срама будет, чем если бы я мозо- лил всем глаза, и пусть это будет ей хорошим уроком на будущее. Я слушал его, а про себя думал, что они с Плас-Вандомом недурно на мне нажились: один оставит себе в возмещение ущерба дюжину лазерных пле- йеров и сорок штук кассет, которые я ему дал, а другой снова продаст мое кольцо, да к тому же полиция будет им благодарна, за то что они постави- ли ей такой фотогеничный экземпляр. Лила вышла вслед за братцем, так и не открыв рта. Понятно, что он ей запретил, но могла бы хоть взглядом со мной попрощаться, как-никак мы не один день знали друг друга. Сердце мое было разбито вдребезги. Поскорее бы уехать подальше; ради Бога, пусть возвращают меня туда, где я никогда не был, лишь бы началось что-то новое; а с Валлон-Флери и цыганами по- кончено раз и навсегда. Мне даже не терпелось увидеться с моим нервным атташе, он, по крайней мере, ничего против меня не имел и не сам меня выбирал. Мы с ним оба были жертвами, нас обоих посылали куда-то к черту на рога, и, если на этой неделе будет нехватка войн, убийств или сканда- лов с принцессами, нас поместят на обложке "Матч", но мне от этого ни холодно, ни жарко, все равно некому вырезать и хранить мою рожу. Матрас уже не так сильно вонял - то ли я привык, то ли мысленно был уже не здесь, - я быстро заснул, и мне приснилось, что самолет снижается над картинкой из моего атласа, и чем ниже он опускается, тем больше кар- тинка похожа на реальность, садится же он на самую настоящую землю, а строчки легенд превращаются в длинные бараки аэропорта. И я говорю гума- нитарному атташе: "Добро пожаловать в мою страну!" А он улыбается и ки- вает головой. Во сне он выглядел не таким нервным. В девять часов утра мне принесли кофе с гренками, а потом отвезли в аэропорт. Гуманитарный атташе расхаживал взад-вперед у входа, по отгоро- женному барьерами пространству. Полицейские отгоняли от него зевак. Не успел я вылезти из машины, как он вцепился в меня и куда-то потянул - скорей, скорей! Уже на ходу спросил, где мои вещи. Я ответил, что все мое имущество растащили. Тогда он посоветовал мне зайти в магазин "Родье" и обновить гардероб. Я поблагодарил за внимание, но пояснил, что у меня ни гроша. Оказалось, однако, что все расходы берет на себя минис- терство, поэтому он дал мне три тысячи франков казенных денег и велел купить одежку на каждый день да поживее, потому что возникли некоторые осложнения - я уже догадывался, что с ним они будут возникать постоянно. В примерочной я без малейшего сожаления снял свой белый костюм - он навевал неприятные воспоминания, да к тому же изрядно запачкался в каме- ре - и переоделся в новенький серенький костюмчик из чистого хлопка, по- добрал к нему полосатую рубашку и галстук в тон. Атташе ждал меня у стеклянных дверей магазина, с ним рядом стоял еще какой-то тип в свет- ло-бежевом костюме, по виду - важная шишка. Представитель префекта, ска- зал мой атташе. По тому, как они на меня посмотрели, я понял, что мой прикид чересчур шикарный, не годится для фотографий, но я же хотел, что- бы им было за меня не стыдно. Ну да ничего: "бежевый" сказал, что сни- мать не будут, из-за непредвиденных обстоятельств. И правда, в зале по- чему-то пахло рыбой, но поскольку я летел самолетом первый раз, то ста- рался не выказывать удивления. - Достали с этим портом! - прошипел представитель префекта. - Мне надо позвонить, - сказал на это атташе. - Я быстро, на минутку. Он попросил чиновника покараулить меня и побежал к автоматам. Между тем полицейские ставили ограждения, чтобы отделить пассажиров от пикет- чиков, которых становилось все больше. - Ма-ринь-ян с на-ми! - скандировали рабочие рыбоконсервных заводов. Они размахивали транспарантами и выливали на пол бидоны буйябеса. - Южный порт будет жить! - ревел мегафон. - Подходящее вы выбрали времечко! - желчно заметил "бежевый". Я ответил, что ничего не выбирал, и спросил, летают ли самолеты. - Летают, летают! - раздраженно огрызнулся он и повернулся ко мне спиной. В толпе появились телекамеры, которые полиция тут же огородила своими барьерчиками, я углядел там же фоторепортеров из "Провансаль" и "Мериди- ональ", они отпихивали друг друга локтями, общелкивая одну и ту же ми- шень: лидера докеров, который вырывал микрофон у девушки из справочного бюро. А рыжий фотограф из "Матч" улегся животом на регистрационную стой- ку и целился телеобъективом в полицейских с опущенным прозрачным забра- лом перед витринами магазинов, срочно прикрытыми железными шторками. Я понял, что больше не котируюсь, репортаж о том, как меня заботливо выш- выривают вон, будет замещен материалом о разбушевавшихся докерах, кото- рые захватили аэровокзал в знак протеста против закрытия морского порта. Они были еще фотогеничнее, чем я. - Не работают, - сказал Жан-Пьер Шнейдер, снова подхватывая меня под руку. - Там дальше будут еще, попробую оттуда. Мы пошли к паспортному контролю. Со всех сторон орали мегафоны: "Пока есть порт, Марсель, ты горд!" Рабочие судоверфей пели хором гимн Южного порта, наступая сомкнутыми рядами под развернутыми транспарантами на ше- ренгу блюстителей порядка, а те ждали, пока уберутся журналисты. В зале для отлетающих пассажиров было спокойнее. Я сел на металличес- кую скамейку, а атташе снова побежал звонить. Песня докеров засела у ме- ня в голове и продолжала звучать, как будто мысленно я был солидарен с ними: не отдадим наш порт! В то же время я не обольщался и прекрасно по- нимал: даже если порт спасут, для меня он больше не будет "нашим". Порой боль настигает, когда не ждешь. Я не плакал, оттого что потерял Лилу, а теперь вдруг защипало глаза, как только я вспомнил старые доки, застыв- шие портовые краны на фоне заката и стаи чаек над рейдом. Как знать, мо- жет, по ту сторону моря и чаек-то не будет? Нас стали запускать порциями, в порядке посадочных номеров, в длин- ный, коленчатый коридор, который вел на взлетное поле. Атташе так и не удалось дозвониться, и он шел, нервно помахивая чемоданчиком, я точно так же помахивал сумкой фирмы "Родье", в которую все-таки запаковал свой белый костюм - пусть лучше останется горькое воспоминание, чем никакого. Я надеялся напоследок набрать полные легкие марсельского воздуха, пахнущего горячим маслом, лавандой, чуть отдающего тухлыми яйцами - ими тянет с Берского озера, - но мы так и не вышли на летное поле, коридор
в начало наверх
впритык подходил к самолету. Может, это и к лучшему, зачем растягивать прощание! Уезжать так уезжать, нечего оглядываться. И я переключил внимание на аэробус, тут все для меня было ново и ин- тересно, хотя залезать пришлось почти как в полицейский фургон. "Ваш но- мер, проходите в салон, вот ваше место, курить запрещается". Стюардессы были старые, никаких тебе стройных ножек. Я был зажат в тесном прост- ранстве: перед носом - спинка переднего сиденья, сзади - чужие коленки, упирающиеся в мое кресло. Это меня слегка разочаровало: в фильмах, нап- ример в "Эмманюэле", самолеты совсем не такие. Хотя, конечно, и полет у меня не развлекательный. Едва усевшись, атташе вскочил, переступил через меня и сказал, что еще разок сбегает позвонить и сейчас вернется. Хорошо бы, потому что я как-то плохо себе представлял, что буду делать на родине без него. Чтобы отогнать эти мысли, я, пока его не было, поигрывал откидным столиком. Но тут подошла стюардесса, велела мне перестать и поднять спинку кресла на время взлета. На это кто-то с другого конца салона громко возразил, что она перепутала самолет - в этом кресла не откидываются, и вообще ему на- доело это безобразие, вечно опоздания и никаких объяснений. Стюардесса в ответ потребовала, чтобы он не курил, а он ей посоветовал заткнуться, и другие пассажиры были за него, а она им сообщила, что она на работе - на работе, господа! - а они ей - что зато они на отдыхе и не желают, чтобы с ними обращались как с быдлом. Я подумал про себя, что летать самолета- ми "Эр Франс" не так уж и комфортно. Атташе вернулся еще более возбужденный и расстроенный, чем прежде. Наверно, дозвонился. С несчастным видом он сел на свое место и понурил- ся, сжав зубы, потом вскинул голову и злобно велел мне смотреть в иллю- минатор, потому что там интереснее. Из добрых чувств к нему я так и сде- лал, недоумевая, однако, чего ради он вдруг на меня напустился. Он же достал какую-то электронную игрушку, должно быть, она заменяла ему за- писную книжку, и, чтобы забыть о моем присутствии, углубился в изучение своего расписания день за днем в обратном порядке, на месяцы назад. Я мысленно торопил самолет, мне казалось, что моему спутнику будет полезно на некоторое время потерять почву под ногами. Однако, когда мы наконец взлетели, мне стало жутко, хоть я не подал виду. Я, конечно, понимал: пилот знает свое дело, но отрываться от земли - как-то все же... а впрочем, инш'Алла! Восклицание вырвалось у меня са- мо собой, словно сработал какой-то рефлекс, и на губах остался странный привкус. Вот что значит перемена климата. Я стал внимательно изучать инструкцию на случай аварии, лишь бы не смотреть на панораму Марселя с птичьего полета. Мне совсем не нужно было этой картинки на прощанье. Гораздо больше подходила к моему душевному состоянию акция в зале аэропорта; она прекрасно отражала все, что я ис- пытывал: предательство и равнодушие окружающих, отказ от иллюзий и про- тест. Начнется или нет для меня новая жизнь, но со старой покончено - и то слава Богу! Когда прозвучал музыкальный сигнал и погасли надписи, призывающие застегнуть ремни, снова появилась стюардесса, придерживая за веревочку накинутый на шею спущенный спасательный круг. Жан-Пьер Шнейдер откинул столик. Я не решился сказать ему, что это запрещено и что стюардесса бу- дет ругаться. В конце концов, гуманитарный атташе фигура поважнее, чем какая-то стюардесса. Он раскрыл мое досье и молча углубился в него. А я, чтобы не мешать ему, закрыл глаза, как будто сплю. Когда я проснулся, мы летели в облаках, голос пилота объявил, что в Рабате ясно. Я взглянул на атташе: он покончил с моим досье и теперь крупным, решительным почерком писал письмо. Начиналось оно с обращения "Клементина". Имя необыкновенно красивое, но я оставил это замечание при себе - нехорошо соваться в чужие дела. Однако, поскольку он писал и за- черкивал, я позволил себе полюбопытствовать. Все равно он это выкинет, так что ничего страшного. Прочел я следующее: "Клементина, я знаю, что ты (дальше зачеркнуто) и все же что-то во мне (опять зачеркнуто) и твой голос (зачеркнуто) оставь мне возможность (зачеркнуто) сказать тебе (зачеркнуто)". Атташе поймал мой взгляд и быстро спрятал листок: - Ну-ну, не стесняйтесь! - Извините, - сказал я. - Я не читал, а просто смотрел. - Смотрите лучше в окно! Я уткнулся в иллюминатор и стал созерцать небо, но по звуку опреде- лил, что он рвет листок и поднимает столик. Глядя на облака, я пытался представить лицо этой его Клементины. - Простите, Азиз, - сказал атташе. - Я сорвался. Я промолчал, а он чуть погодя прибавил: - Я развожусь с женой. Неприятно говорить об этом. Ладно, не важно, сказал я, то есть, конечно, очень важно, но я пони- маю, это дело личное. В утешение ему я хотел было рассказать про свою неудавшуюся помолвку, но не стал: он из другой среды, и наверняка его проблемы не имели с моими ничего общего. - Ее зовут Клементина, - со вздохом сказал атташе. Я изобразил удивление и восхитился: красивое имя, и ведь есть такие фрукты, клементины, они как раз растут в Марокко. В этом я был не совсем уверен, но надо же было что-нибудь сказать. Он вдруг ударил кулаком по подлокотнику между нашими сиденьями, да так сильно, что из него выскочи- ла пепельница и выплюнула мне на колени окурок. Как раз в это время мимо проходила сердитая стюардесса, я пояснил ей, что не курю: это просто из пепельницы вылетело. - Не понимаю, просто не понимаю, что произошло и как вообще такое могло случиться! - бедный атташе воздел руки, вопрошая переднее кресло. Должно быть, он имел в виду свои отношения с Клементиной. А я поду- мал, что все происходит само собой и ничего нельзя поделать. Вот, напри- мер, я: позавчера радостно садился за стол, накрытый по случаю моего об- ручения, а сегодня, неповинно-уличенный, наглядно-выдворенный, лечу на фальшивую родину в сопровождении человека, не понимающего, почему его разлюбила жена. Нас свел друг с другом случай, однако мы были так похо- жи. Что-то в этом проглядывало утешительное. Сидящая в ряду напротив пассажирка обнажила левую грудь, готовясь на- кормить младенца, и я остро ощутил тоску по Лиле. Лила была самой краси- вой девушкой из всех, кого я знал, не важно, что знал я только ее. Я явственно ощутил под ладонями ее грудь, словно мы опять обнимаемся в во- де, у скалы, и мои руки скользят под ее купальник. Я быстро открыл гла- за, чтобы прогнать это видение. Кормящая мать была хрупкой блондинкой, примерно такой должна быть Клементина, рядом сидел ее муж, араб. Он улыбнулся мне - наверно, решил, что у нас с ним есть что-то общее: мой Жан-Пьер Шнейдер такой же белокурый, как его красотка. - У вас есть дети, господин атташе? Он дернул плечом. По выражению его глаз и выпяченной губе я понял, что вид младенца смущает его так же, как меня. Он достал сигарету, сос- редоточенно оглядел ее и яростно затолкал назад в пачку. После чего рез- ко повернулся ко мне и взорвался: - Они что думали, я закачу скандал, буду мешать им встречаться? Толь- ко не говорите, что они испугались! А я поступил просто: как только она сказала, что у нее кто-то есть, взял и ушел из дому! Собрал чемодан, взял свои бумаги и уехал в гостиницу. Вот и все! Что еще я мог сделать? - Не знаю, - сокрушенно отозвался я. - Ну да, я должен был бороться, ответить ударом на удар, нанять сыщи- ка, вооружиться компрометирующими фотографиями, первым подать на развод, швырнуть Лупиаку в лицо заявление об уходе? Так? Я ответил, что в жизни бывает всяко: иногда не успеваешь сообразить, что надо сделать, и потом есть ведь гордость. - Лупиак - это ее любовник. Замдиректора пресс-службы министерства. Это он отослал меня в командировку, чтобы быть спокойным. Видите, я вам все рассказал. Я поблагодарил за доверие. Странно, до чего мы были похожи и в одина- ковом положении, с той только разницей, что он думал, будто мы направля- емся в какое-то определенное место. - Меня все это бесит, - тоскливо закончил он. - Ну, ладно. Он снова взял досье, на котором значилось мое имя, задом наперед, как в школе: Кемаль Азиз. И тут же мучительные воспоминания о теле Лилы вы- теснились другими: я вспомнил школьные запахи - чернил, тетрадных обло- жек, - которые когда-то так любил. Атташе с наигранной бодростью - так, чтобы забыть о неприятностях, включают футбол по телевизору - произнес: - Займемся-ка твоими делами, Азиз. Он выговаривал мое имя непривычно коротко, сухо, отрывисто. Цыгане произносили его нараспев: "Ази-и-из". Марсель остался далеко позади. Ин- тересно, как долго продержится у меня акцент? - Извини, что пристал к тебе со своим нытьем. - Не за что извиняться, - сказал я, - наоборот. Мне было бы куда интереснее слушать его и воображать эту привыкшую к роскоши женщину, Клементину, теперь я видел ее совсем светлой, с корот- кой стрижкой - полная противоположность Лиле. Но представить себе весь их антураж я не мог - не хватало материала. - А где вы живете, господин атташе? - Можешь говорить мне "ты", как принято у тебя на родине, меня это нисколько не шокирует. Зато меня шокировало, что он говорил мне "ты", но я промолчал. В те полгода, что я проучился в шестом классе, меня называли на "вы", и я с таким удовольствием вспоминал об этом! Однако очень скоро он снова пере- шел на "вы", так ему явно было удобнее. Но разрешил мне звать его не господином атташе, а господином Шнейдером или просто Жан-Пьером. А на мой вопрос ответил, что жил на бульваре Малерб, то есть там они жили с женой, но, поскольку квартира принадлежит ей, то он оказался бездомным. - В какой-то степени мы с вами в одинаковом положении, Азиз. Тут он смолк, вероятно, обдумывая, в какой именно, я тоже молчал, чтобы не мешать его размышлениям. От этого человека пахло школой - при- ятный запах, напоминавший коллеж Эмиль-Оливье, где, что ни говори, моя жизнь надломилась в первый раз - когда пришлось бросить учебу. Теперь я как будто возвращался после каникул, длинных-длинных, в целых шесть лет. Так прошла минута-другая. Потом он снова раскрыл мое досье, чтобы оз- накомиться со всеми данными; непонятно, зачем оно ему было нужно, раз я сам, живьем, сидел с ним рядом. Он вздохнул: - Да, но, оставляя в стороне мои личные проблемы и некоторые, так сказать, аналогии... я не одобряю подобных методов. То есть я не спорю, любая гуманитарная миссия достойна уважения, и я готов отнестись к ней серьезно, но эта поспешность... Во-первых, я долгое время занимался иск- лючительно проблемой распространения французского языка и культуры во Вьетнаме, по заданию литературно-издательского отдела, - а потом еще удивляются, почему у нас, не примите на свой счет, постоянные провалы во внешней политике. Во-вторых, я переживаю душевный кризис, меня нельзя было никуда посылать, кроме того, безотносительно к моему состоянию - еще раз прошу прощения за то, что докучаю вам, - так вот, я все равно не могу устроить вас за два дня; если бы даже не вмешался Лупиак, вы же ви- дите: все делается с бухты-барахты; всем командует пресса - ну, о вас я не говорю... Но мне даже не дали времени приготовиться. А я совсем не знаю Марокко. Как, и он тоже? Хорошенькое начало. - У вас есть фотография? - спросил я. - Какая фотография? - Фото госпожи Шнейдер. А я вам покажу карточку Лилы. Это моя невес- та, она меня бросила. Он вздернул бровь над очками, поколебался, но все-таки достал из бу- мажника маленькую, как для паспорта, фотографию, которая была засунута между кредитных карточек, и протянул мне ее, неохотно, как брезгливый человек дает попить из своей бутылки. Я взглянул и неприятно поразился, но не выдавать же разочарование: Клементина оказалась довольно против- ной, с холодными глазами, поджатым ртом, тяжелым подбородком и, главное, чернявой. Нет, ему нужна была блондинка, и я еще разок взглянул на моло- дую женщину напротив, но с другим чувством: она уже не служила мне мо- делью для неведомой Клементины - смешное имечко, все равно что Банана или Апельсина. Блондинка перехватила мой взгляд. Я вежливо улыбнулся ей, она - мне, без всякой мысли, улыбка передалась ей рефлекторно, как зевота. Однако ее супруг счел, что довольно и этого, он забрал ребенка, чтобы подчерк- нуть свои отцовские права, и велел жене спрятать грудь. Тогда я вытащил из кармана засунутого в сумку мятого белого костюма карточку Лилы. Атта- ше сказал, что она тоже очень красивая, и вернул мне фотографию, а я порвал ее. Подчиняясь какому-то чувству солидарности, медленно и глядя атташе прямо в глаза. Он смотрел на меня неуверенно, потом со слабой дрожащей улыбкой разорвал надвое Клементину; но я видел, что он сделал это только ради меня, потому что обе половинки аккуратно спрятал в кар- ман. Затем сказал строго покровительственно, как бы подчеркивая, что мы переходим к мужским делам: - Ну, расскажите мне об Иргизе.
в начало наверх
Я повторил этот приказ вопросительным тоном, чтобы хоть немного оття- нуть ответ, но в самом деле, хоть мне и было приятнее обсуждать его де- ла, летели-то мы все-таки по моим. И тут на меня накатило. Может, потому что в голове все время мельтешились обрывки воспоминаний о коллеже Эмиль-Оливье: болтающиеся двери, размалеванные стены, драки класс на класс, шприцы по углам и посреди всего этого господин Жироди, уже немо- лодой и словно отгородившийся почтенной старостью от безобразия, в кото- ром он очутился, точно пришелец из другого мира, - но я вдруг так живо вспомнил свой полученный на прощанье атлас, что заговорил, не думая. Сначала слова шли медленно и как бы с натугой, но постепенно я обретал уверенность. Это была легенда из двенадцатой главы о сероликих людях, которые жили в недоступной долине, куда нет дороги и не проникла цивили- зация, на зеленом райском острове с пышной доисторической раститель- ностью, отгороженном от мира голыми каменистыми горами. Только эти горы и представали глазам путешественников, о райской долине они и не подоз- ревали, ибо жители ее из поколения в поколение свято хранили тайну. Да никто из них оттуда и не выходил, не считая стражей, которые сбивали с пути экспедиции, чтобы не дать им обнаружить нас. В общем, я позаимство- вал сказание о Firdaws al m'fkoud, потерянном рае, который открыл Маго- мет на пути в Медину, только моя неведомая долина называлась Иргиз, и я был первым из сероликих, кто вышел за ее пределы и приехал в Марсель. Атташе слушал, и глаза его становились большими и круглыми, как блюд- ца. - Но почему? - cиплым голосом спросил он, и я понял, что, будь он се- роликим, он ни за что не покинул бы долину. Я уцепился за первое пришедшее в голову объяснение: - В горах прокладывают дорогу, взрывают скалы, и долину может зава- лить, вот я и отправился искать помощь. Он даже не заметил стюардессу, которая предлагала ему апельсиновый сок. Та пожала плечами и пошла дальше. Я-то выпил бы с удовольствием, у меня пересохло в горле, но, может, сок давали только французским поддан- ным, поскольку полет выполняла компания "Эр Франс". Закончил я тоном ос- корбленного достоинства: - Мир не заботит судьба Иргиза. Ничего удивительного, ведь о нем ник- то не знает. Только поэтому он и остался прекраснейшим местом на свете, но теперь его надо спасать. - Почему же вы ничего не сказали тому репортеру из "Матч"? - восклик- нул Жан-Пьер. Я ответил, что это тайна и что я и так уже рассказал слишком много. Легенда из атласа на этом заканчивалась. Сам не знаю, почему я выбрал эту, а не другую. Можно было подобрать что-нибудь более практичное. Правда, она была на редкость захватывающая - на физиономию моего атташе стоило посмотреть. - Так, значит... это туда я должен вас доставить? В голосе его звучал ужас, смешанный с детским восторгом - мне это бы- ло приятно, потому что, когда мы с Лилой плескались в бухте, я, среди прочего, мечтал о том, как у нас - когда она овдовеет - будут дети и я буду рассказывать им свои любимые легенды, а они будут в них верить; все лучше, чем то образование, которое получали у нас другие дети: с десяти лет учиться обчищать карманы прохожих. От жизни не спрячешься, она все равно покажет себя такой, как есть, но чем позже, тем лучше. - Постойте, постойте, - атташе судорожно оттянул узел галстука, - я что-то не понимаю. Почему вы отправились именно в Марсель? Вышли из ва- шей затерянной долины - и прямиком в Марсель? Действительно, концы с концами сходились плохо. Но я тут же придумал: один из наших старейшин был знаком с профессором Марсельского универси- тета господином Жироди, который знал, как избежать катастрофы, и меня послали уговорить его приехать к нам с отрядом спасателей. - Но каким образом этот старейшина мог познакомиться с профессором, если он ни разу не выходил из долины? - спросил атташе. Он начинал раздражать меня. К легенде не придираются, ее слушают, и все. Я упускал из виду, что для него это была подлинная история. Удиви- тельно, как легко он мне поверил. Возможно, ставил себя на мое место и вообразить не мог, чтобы разумный человек, каким был он сам, зачем-то принялся сочинять небылицы, когда к нему специально приставили человека, который должен его устроить в определенном месте. Мне было выгодно ис- пользовать министерский престиж атташе, чтобы пробить себе дорогу, и со- вершенно не было смысла морочить ему голову. - Профессор прилетел на вертолете, - сказал я. - На вертолете? - Да, господин Жироди исследовал горы с вертолета и потерпел аварию над нашей долиной. Мы вылечили его с помощью чудодейственных трав, и он нам сказал: "Я профессор Марсельского университета, специалист по загад- кам природы, и если вам что-нибудь понадобится, приходите ко мне, потому что я обязан вам жизнью". А когда улетал, поклялся никому о нас не расс- казывать. Я с удовольствием повысил статус господина Жироди, старого учителя географии, и превратил его в этакого Indiana Jones - он это вполне зас- лужил. - Но теперь-то, - вскинулся атташе, - теперь наоборот надо, чтобы весь мир узнал о существовании сероликих, чтобы люди встали на их защиту и долина была спасена! Понимаете? Нет, это уму непостижимо! Ведь у нас под рукой был фотограф из "Матч", можно было взять его с собой, сделать сногсшибательный репортаж, я представил бы вас борцом за экологию, за спасение долины Иргиз, а Франция, таким образом, оказала бы помощь Ма- рокко в сохранении археологических ценностей. Но ничего, еще не поздно, можно успеть к следующему номеру, да еще я подключу телевидение. Там есть телефон? - Где? - В Иргизе? Мне стало так смешно, что он с ходу освоился в моей легенде, так смешно, что я стал относиться к нему по-приятельски. И уже мысленно на- зывал его просто Шнейдером, так же как старину Пиньоля, - что ж, это в порядке вещей, друзья меняются, как и все остальное в жизни: раньше я химичил с автомагнитолами и оказывал поддержку полицейскому; теперь ле- тел в облаках в незнакомую страну, где, вместо корней, обзавелся леген- дой, и оказывал поддержку интеллигенту, который нуждался в сказке, чтобы забыть жену. Отсмеявшись, я заметил, что мой атташе расстроен. Несмотря на каби- нетный образ жизни и душевную травму, он сохранил чистое сердце, и ему было стыдно за свой заскок насчет телефона. Ведь я описал ему земной рай, где людей связывали самые подлинные чувства и где он, может быть, не потерял бы свою Клементину, если бы жил с ней в пещере у прозрачного ручья, отрезанный от мира. Я понимал его нравственные терзания: что луч- ше - спасти Иргиз, превратив его в курорт, или не нарушать первозданнос- ти долины, но допустить ее гибель? Однажды я случайно видел один такой фильм. Мы с Лилой пришли смотреть "Терминатора" и ошиблись залом - там были такие запутанные ходы, - вмес- то своего, попали в другой, длинный, похожий на подвал, где показывали документальный фильм про Рим. Оказалось так любопытно, что мы немножко задержались. Там был такой эпизод: прорывая тоннель метро, рабочие натк- нулись под землей на пещеру с первобытной наскальной живописью. Они сто- яли ошарашенные и смотрели, а рисунки тем временем бледнели и исчезали под действием кислорода, который проник в пещеру. Вот и Жан-Пьер чувс- твовал себя виноватым за то зло, которое мог бы причинить моей долине, хотя еще не успел ее увидеть. Я нажал на кнопку вентиляции над головой. С ума сойти, какой силой обладала легенда, стоило в нее искренне поверить. Мой атташе оказался не таким уж нерасторопным. Не прошло и часа, как он меня трудоустроил: оп- ределил в арабские сказители. Жан-Пьер подтянул галстук - дуло слишком сильно. А когда я стал уменьшать напор, он, нахмурившись и сев вполоборота ко мне, сказал: - Но, Азиз... Вы говорили, что делаете автомагнитолы... - Не делаю, а ворую. Это вырвалось у меня в каком-то безотчетном порыве искренности. И я тут же пожалел об этой оплошности, поскольку заметил, что моя откровен- ность ничуть не поколебала легенду об Иргизе, как я надеялся, а, наобо- рот, придала ей достоверности. Во мне поистину проснулся талант недюжин- ного сказочника. После минутного шока Шнейдер отмахнулся от моего приз- нания, как от назойливой мухи: - Это меня не касается. Знать не хочу, что там у вас было и чем вы занимались в Марселе; для меня все это не существует - я же не полицейс- кий. Меня интересует только Иргиз. Ваше прошлое и ваше будущее. Я снова уперся взглядом в блондинку напротив, она опять кормила грудью, и вид сосущего младенца вогнал меня в тоску. Вот она действи- тельно, можно сказать, пестовала свое будущее, а я вынашивал сказку, причем выкидыш был неизбежен, как только мы высадимся в Марокко и Жан-Пьер спросит дорогу. Не могу же я его таскать целый месяц по стране в поисках мифической долины и навлекать на его голову насмешки местных жителей и недовольство начальства - деньги-то казенные! Лучше спустить все на тормозах. Улучить только подходящий момент. - Я должен вам сказать, месье... - Называйте меня Жан-Пьером. - Должен вам сказать, Жан-Пьер... На самом деле господин Жироди прос- то учитель географии в коллеже Эмиль-Оливье. - Вот оно что, - воскликнул Жан-Пьер с горячим сочувствием. - Значит, вы его отыскали в Марселе и, когда оказалось, что никакой он не археолог и наврал вам с три короба, были вынуждены... ну, понятно, жить-то не на что. А возвращаться в Иргиз с пустыми руками не посмели. - Никакого Иргиза нет на свете, месье Шнейдер. - Да, конечно, понимаю: тайна, клятва... Разумеется, я уважаю ваши традиции, но надо же что-то делать. И мой долг - помочь вам. Похоже, я здорово влип. Оставалось надеяться, что, как только мы при- землимся, он забудет злосчастную долину и побежит звонить жене, а я тем временем улизну и скроюсь где-нибудь в глуши, не разрушая его мечту; ей-Богу, это был бы лучший выход для нас обоих. Моя участь, как говорит- ся, была предрешена: я так и буду воровать магнитолы, только в другой стране, а он вернется в свое министерство и помирится с женой. Я видел, что своим рассказом пробил брешь в его модели мира, но не собирался упо- добляться тем рабочим метро, которые уничтожили древние рисунки, обдав их свежим ветерком. - Нет никакого Иргиза, - повторил я. - А чем вы занимались там, у себя, до отъезда? Чертов упрямец! Ну я взял да и выложил ему все чохом: что я природный марселец, что меня подобрали на дороге после аварии с "ситроеном" и от- сюда мое имя, что долину сероликих я почерпнул из атласа, который мне подарил господин Жироди в тот день, когда я ушел из школы и стал промыш- лять на улице. Он слушал со скептической улыбкой, твердо уверенный, что правдой был тот, первый, рассказ про Иргиз. А когда я замолчал, повто- рил: - Так чем вы там занимались? В ответ я протяжно вздохнул. Не знаю уж, как он истолковал мое молча- ние, но почему-то оно его подбодрило, и он принялся гадать: - Ремесленник... земледелец... пастух? Я понял, что упорствовать бесполезно: чем больше я отпирался, тем прочнее становилась его убежденность. Раз уж он поверил в мою историю, любые попытки пойти на попятный только увеличивали притягательную силу тайны, которую я будто бы нечаянно выболтал. - В Иргизе никто не работает, - обреченно сказал я. - Мы собираем фрукты, охотимся, воду берем из родника. - Так-так... но поймите и простите меня. Я пристаю к вам с этими ду- рацкими вопросами, потому что мое поручение только тогда будет считаться выполненным, когда я привезу в Париж бумагу, подтверждающую, что вы наш- ли работу у себя на родине. Так что лично мне все равно: существует ваш Иргиз или не существует, спасут его или нет, ради Бога, как хотите, но что я скажу начальству? Положение безвыходное. Возразить было нечего: действительно безвыходное, и, казалось, ему это доставляло какое-то особое удовольствие. Я зашел слишком далеко, но видеть его довольным, воскресшим, полным идей было очень приятно. Ладно, поживем - увидим. Cтюардесса разнесла всем пластмассовые подносы с корзиночками, в ко- торых было что-то съедобное, похожее на разноцветную пену. Жан-Пьер отк- рыл корзиночку с желтой массой и высыпал в нее содержимое пакетика, ко- торый достал из чемоданчика. Какой-то порошок, вроде опилок. Он заметил мое любопытство и объяснил, что это такое. Я плохо расслышал, кажется, "сушеные вибрионы". Жан-Пьер стал вытаскивать из бумажной упаковки вилку и ложку, а я откинулся к иллюминатору. Может, он готовится к химической войне и вырабатывает иммунитет, принимая каждый день по маленькой дозе бацилл. - У меня избыток свободных радикалов, - продолжил он. - Мне, при моей депрессии, нужен селен. Хотите?
в начало наверх
Это было предложено так радушно, что я, сам того не желая, сказал "да". Вот уж поистине: прежде чем судить о людях, нужно их как следует узнать. На борт лайнера со мной поднялся какой-то придурковатый чинов- ник, теперь же в нем обнаружился потенциальный спаситель народов и чело- век будущего, пожирающий вибрионы. - Вот увидите, это восхитительно, и биологически сбалансированно. Се- лен в чистом виде. Он открыл и мою желтую массу и посыпал ее своим порошком. А потом энергично, как преисполненный надежды больной, приступил к еде. Я вспом- нил, что говорилось в моем атласе о египетских мумиях: они при жизни ели желуди, чтобы бальзамироваться заранее. - А это вибрионы чего, какой болезни? - спросил я, с опаской глядя на него и не решаясь пустить в ход вилку. - Что-что? - Ну, это не опасно? - Опасно? Почему? Конечно нет. Это пшеница. Слегка разочарованный, я стал есть. Жан-Пьер откупорил мою бутылочку вина, наполнил мой бокал и вдруг, извинившись, выпил сам. А мне дал свой стакан минеральной. Я поблагодарил. Ничего, я подожду, пока он выйдет в туалет, и попрошу у стюардессы еще вина. Не следует шокировать людей, открыто пренебрегая религиозными запретами. Доев желтую корзиночку, он перешел к коричневой и с полным ртом поды- тожил: - Дело обстоит очень просто. Надо, чтобы люди узнали об Иргизе, тогда Франция и ЮНЕСКО смогут выделить ассигнования для операции по спасению археологически заповедной зоны, но при этом надо, чтобы селение не изга- дили туристы. Казалось бы, одно исключает другое, но выход, возможно, есть. Тут он взял меня за плечо и, понизив голос, продолжал: - Понимаешь, Азиз, у меня в жизни все не так. И уже давно, Клементина тут ни при чем. Это еще серьезнее. Именно по этой причине я женился на такой женщине, хотя знал, что она меня бросит. Я ведь тоже оторвался от родной почвы. Отрекся от среды, в которой вырос, от своих предков. И с тех пор начались мои несчастья. Я кивнул. Что бы он о себе ни рассказал, мне все равно уже было его жалко; к тому же это отвлекало меня от моих собственных несчастий. И вот срывающимся голосом он поведал мне, что родился в Лотарингии, в Юканже, где был крупный литейный завод. Его отец и брат работали литейщиками, а он в семнадцать лет решил уйти из дома, но не просто так: в тайне от всех он написал роман о жизни своего отца и поехал в Париж, чтобы напе- чатать его. Но в столице никому не было дела до Лотарингии, и ему приш- лось долго учиться, чтобы в конце концов стать рядовым служащим. Он не- дурно зарабатывал, посылал домой чеки, но так ни разу и не решился прие- хать в Лотарингию, потому что с книгой, которая должна была представить ее Парижу живой, ничего не получилось. А теперь отец состарился, литей- ный завод закрывали, лучший металлургический район Франции превращался в какую-то детскую площадку, и Клемантина уходила к другому: она выходила замуж за будущего писателя, а он оказался неудачником. Может быть, Иргиз был его последним шансом. Пусть Лотарингия никого не воодушевляла, зато здесь был сюжет для потрясающего романа. Но долина сероликих - это моя собственная Лотарингия. Что ж, он поставит себя на мое место, будет говорить от моего лица и сумеет все "транспонировать", выразить через мою судьбу то, что наболело у него самого. Книга и будет лучшим средством рассказать миру о долине Иргиз, не нарушая ее естест- венной гармонии. Жан-Пьер говорил, что верит в Бога, что не случай, а само Провидение свели наши пути, что роман начинается прямо здесь, в аэ- робусе, и это чудесно, и что, поскольку источник его вдохновения - моя жизнь, мы, разумеется, поделим авторские права пополам, идет? Я молчал. Самолет шел на посадку и уже выпустил шасси. Может, было бы лучше, чтобы он разбился. Первый раз в жизни я почувствовал ответствен- ность за другого человека. Если я, как собирался, слиняю и оставлю этого белобрысого очкарика в клетчатом костюмчике одного в стране, которая для него держится только на моей выдумке, он пропадет. При нынешнем его сос- тоянии, если он убедится, что я все наврал и его миссия провалилась, он может запросто, несмотря ни на какие антидепрессивные вибрионы, покон- чить с собой. А сияющий Жан-Пьер уже тряс мою руку: - Это будет что-то фантастическое! С этим я согласился. Рабатская толпа ничем не отличалась от марсельской, разве что мундиры полицейских были другого цвета. У меня возникли трудности с паспортом - естественно, здесь липа оказалась более явной, чем во Франции. Я уже на- чал надеяться, что нас отошлют обратно и таким образом честь моего атта- ше не пострадает, а роман можно написать и в Париже, но Жан-Пьер достал из моего досье целую кипу бумаг с печатями, которые доказывали, что он официально уполномочен препроводить меня в Марокко, а раз его документы в порядке, то, значит, и мои тоже. Его слова подтверждал факс с гербом Королевства Марокко, предписывавший всем органам власти оказывать со- действие его предъявителю. Мгновенно переменившись, полицейский сказал мне что-то по-арабски. В ответ я неопределенно улыбнулся, но, должно быть, не угадал тон его слов, потому что он посмотрел на меня с оскорб- ленным видом. Атташе сразу потащил меня к телефонным кабинам. В этом полном марок- канцев зале я чувствовал себя бездарно замаскированным: весь маскарад не стоил ломаного гроша, поскольку я не знал языка, а значит, был ненастоя- щим. Но чем, в конце концов, я виноват, что родился в Марселе. - Нужен заголовок, - сказал Жан-Пьер. - Что? - Для нашей книги. Как она будет называться? - "Гуманитарный атташе", - предложил я. Во-первых, я хотел проявить скромность, во-вторых, просто не знал, как обозначить себя в заголовке. Но Жан-Пьер сказал "нет" и, с блестящи- ми глазами, торжественно воздев палец, произнес: - "Груз под охраной". Он даже остановился, не дойдя до телефонов, чтобы распробовать, пос- маковать это название, и три раза одобрительно тряхнул головой. - Это про меня, - пояснил он. - Ну то есть про вас, это же я и есть вы в романе. "Груз под охраной". Название отражает весь комизм, всю не- лепость и парадоксальность ситуации... Я тоже кивнул, но, по правде говоря, не знал, как к этому отнестись. Жан-Пьер попытался дозвониться Клементине и поделиться с ней радостной новостью, но было все время занято. Тогда он посмотрел на часы, на табло расписания полетов и спросил, как ближе добираться до Иргиза: через Мар- ракеш или через Агадир. Я выбрал Агадир, чтобы оттянуть время - это был последний рейс. Четыре часа мы просидели в аэропорту, в ресторане. Жан-Пьер то и дело бегал звонить, а в промежутках строчил, как сумасшедший, на обороте офи- циальных бумаг из моего досье - лепил себе биографию из моей. Каждое мое слово превращалось в три страницы, обрастая его собственными переживани- ями, и меня это как-то коробило. Выражаясь его языком, он "транспониро- вал". Он предложил мне перекусить, и я съел бриошь, а он взял себе та- релку кускуса с белыми от застывшего жира ломтиками мергеза и обильно полил все это гариссой, чтобы, как он сказал, "влезть в мою шкуру" и "окунуться в среду". Я не знал, как выпутаться из этой истории. Смыться от Жан-Пьера, как я собирался сначала, теперь, когда он задумал написать по моей легенде книгу, было никак нельзя. Эта выдумка уже срослась со мной, стала слиш- ком важной, чтобы я мог бросить ее на Жан-Пьера. Под его пером оживала часть меня самого. Атташе весь преобразился. Завороженный просящимися наружу словами, он то прерывался, смотрел на меня горящим взором, благо- дарил, то снова уходил в работу, что-то шептал, мучительно вздыхал. Я чувствовал себя так, будто зачал ребенка и теперь присутствовал при ро- дах. Наконец объявили наш рейс, Жан-Пьер сделал последнюю попытку дозво- ниться Клементине. И дозвонился. Вернулся он серьезный, печальный и вя- лый. Минутный разговор с этой особой погасил пламя, пылавшее целых четы- ре часа, пока он общался со мной. Хотя, с другой стороны, это давало мне передышку. Самолет был поменьше, поплоше, чем первый, на креслах - чехлы в цве- точек, зато стюардесса - помоложе. Столиков не было. Атташе закинул ногу на ногу, положил на колено лист бумаги и снова принялся писать и зачер- кивать слова, сочиняя послание жене. Я понял, что перестал существовать для него, даже в качестве груза, и закрыл глаза, чтобы помечтать о блон- динке с обнаженной грудью, которая сидела напротив в прошлый раз, - мне ее не хватало. Может, попросить Жан-Пьера, чтобы он в своем романе уст- роил мне с ней любовную интригу? Допустим, муж бросит ее и заберет ре- бенка, а она, одинокая и несчастная, отправится с нами в Иргиз - иначе кто купит книгу, где нет героини. Дальше все будет развиваться как поло- жено: двое друзей, одна женщина; ситуация непростая, тем более что она любит нас обоих, но это только укрепляет нашу дружбу, а кончится тем, что в последней главе меня, уснувшего у иллюминатора, уносит самолет, а Жан-Пьер лежит, заняв место младенца у груди блондинки, на берегу проз- рачного ручья, под сенью платанов и раскидистых сосен, перед освещенным солнечными бликами гротом, стены которого покрыты рисунками, начертанны- ми миллионы лет тому назад сероликими жителями долины Иргиз. Гостиница торчит над городом огромной штуковиной в современном стиле вроде марсельского "Софителя". Здесь кишат потные французы с одышкой: во-первых, жарко, а во-вторых - в рекламных проспектах все вообще выгля- дело привлекательнее, чем оказалось. Мой атташе записывает нас в книгу посетителей, просит соединить его с Парижем, сует мне ключ от моей ком- наты и во весь дух бросается в свой номер. Я упираюсь взглядом в затворившуюся за ним дверь лифта. Сам себе я кажусь странным расплывчатым героем из какой-то книги, безразличным всем, даже автору, который все тянет историю о нем и никак не удосужится поставить точку. Марокканец-рассыльный по-французски предложил отнести в номер мой полиэтиленовый пакет, но я смутился еще больше, чем в тот раз, когда полицейский в Рабате заговорил со мной по-арабски, отрицательно замотал головой, быстро поднялся в свою комнату и заперся там. Комната - семь метров на шесть: сам промерил ее шагами. В первый раз у меня свой гостиничный номер - для начала уже неплохо. Я покрутил ручки телевизора, краны, пощупал маленькие брусочки туалетного мыла, какую-то замысловатую фигню, похожую на машинку для мытья собак, наконец сообра- зил, что ею чистят ботинки, а затем мне стало скучно. Некоторое время я проболтался на террасе, глазея на море, песок, лу- ну, звезды, лепную балюстраду, плитки пола... Пахло чем-то непонятным, хотя совсем не противным, воздух был легким, даже, пожалуй, слишком: не- доставало машин, и было непривычно тихо. Я говорил себе: "Быть может, я на земле моих предков". Впрочем, не сказал бы, чтобы меня это сильно волновало. Главное: была комната под номером 418 и в ней тип, ломавший голову над моей историей. Забавно, что и меня занимала его Лотарингия, семья, заводик, я не слишком представлял себе, что такое на самом деле литейный завод, по крайней мере, мне бы не хотелось, чтобы он выглядел как парк аттракционов для недоразвитых. Я бы с удовольствием послушал его рассказы о Лотарингии, даже если бы они и не вошли потом в книгу. Я тоже был бы не прочь что-нибудь "транспонировать" - хоть на бумагу, хоть куда еще... подделать себе детство по его образцу, тем более что моего собственного отныне не существовало. Я принял душ, переоделся, снова повязал узел галстука и отправился в 418-й номер. Постучал я не сразу, так как не хотел ему мешать: он как раз говорил кому-то, что не ему самому взбрело смотаться на Юг, что идея принадлежит Лупиаку. Нет, он отправился с этим магрибским парнем, чтобы бежать от ответственности, а потому, дескать, любовь моя (это он так го- ворил), она должна понять, как он ее любит, его жизнь без нее - пустыня и что, говорят, вулкан, что давно погас, из остывших ран бьет огнем под- час, и что, наконец, все сплошной бардак, гадость и дерьмо. После этих слов за дверью стало тихо. Но он снова затянул с того мес- та, где вулкан бьет огнем, и я понял, что он говорит в автоответчик, ко- торый прервал его тираду. Поскольку показалась какая-то девица с тележ- кой на колесиках, я нагнулся, делая вид, что завязываю шнурки. Он же повторял, что не по своей воле влип в это дурацкое дело, а я, сидя на корточках под дверью, чувствовал себя виноватым, что его вынудили свя- заться со мной, вместо того чтобы мирно улаживать семейные дела, раз для него это так важно. Когда я выпрямился, он, однако, добавил, что все еще пойдет на лад и он, мол, уже начал работать над книгой. Ему снова стало казаться, что старый вулкан в нем проснулся от спячки, он еще не весь порох растратил и завоюет ее, "вспомни, Клементина, как я читал тебе ру- копись в том ресторанчике... " Дождавшись следующей паузы при переключении автоответчика, я помедлил еще секунд тридцать и постучал. Он крикнул: "Войдите!", я просунул в дверь голову и предупредил, что пойду прогуляюсь, и пусть-де он не бес- покоится. Между нами говоря, если бы я вздумал смыться, всю ответствен-
в начало наверх
ность возложили бы на него. По крайней мере, я так полагал. Он обернулся ко мне, но его взгляд блуждал где-то далеко. Он стоял в полосатой пижаме, с всклокоченными волосами и походил на ювелира под прицелом грабителя. - Так я пройдусь немного. Он промямлил: "Да-да, хорошо..." И вдруг кинулся к дорожной карте, разложенной на мини-баре. - По какому маршруту мы двинемся завтра? Меня несколько утешило, что он все еще помнит о моей долине, несмотря на все потухшие и проснувшиеся вулканы, и я упер палец в то место Высо- кого Атласа, где ничего не было написано. Казалось даже странным, что приходилось делать какое-то усилие, чтобы напомнить себе, что Иргиз - всего лишь плод моего воображения. - А как мы туда попадем? Поскольку я молчал, он видоизменил вопрос, желая уточнить, каким ви- дом транспорта я воспользовался, когда покидал родные места. Я ответил, что отправился на осле и потратил недели три на путь до города; это по- казалось мне одновременно вполне вероятным и совершенно не поддающимся проверке. Он печально поглядел на меня, представив себе, сколько тягот я перенес, чтобы в конце концов оказаться ни с чем, и на губах его появи- лось какое-то подобие улыбки, потому что чужое горе, когда страдаешь сам, хоть немного, а утешает. Он хлопнул меня по спине, чтобы подбод- рить, и его голос вдруг зазвенел и обрел решительность: - Так. Отъезд в восемь часов! Пожалуй, я возьму напрокат в агентстве Герца джип, вездеход или "лендровер", идет? Интересно, какую машину мы можем себе позволить? Я посоветовал ему модель с откидными столиками, чтобы можно было пи- сать по пути, он положил руку мне на плечо и взглядом поблагодарил меня. Я вышел, а он снова бросился к телефону. Но перед тем как снять трубку, посоветовал мне далеко не уходить и быть повнимательней. Может, для че- ловека, у которого были родители, такие слова - дело скучное и житейс- кое, но я-то их слышал впервые. Я вышел к бассейну глотнуть свежего воздуха. Сперва мне там понрави- лось, поскольку все было хорошо прибрано на ночь: стулья в углу постав- лены друг на дружку, купальные матрасы сложены горкой; затем я разглядел несколько влюбленных парочек под деревьями и ретировался в холл. Там я сел и стал изучать рекламные проспекты о Марокко, их была целая куча, но сперва ничего не удавалось запомнить. Местный колорит, народные костюмы, жилища, страна контрастов - все это не для меня: я-то приехал не на экс- курсию. Я не узнавал Иргиз ни на одной из панорамных фотографий туристи- ческих прогулок; укрытая от глаз долина, придуманная мной, смущала и уг- нетала меня тем больше, чем меньше я понимал, куда ее пристроить: к веч- ным снегам или в пески пустыни, средь раскаленных камней или в прохладе оазиса. Она отступала, как мираж на горизонте. Я отпихнул от себя ката- логи и вышел. Перед гостиницей служители из камеры хранения о чем-то с жаром болта- ли, но когда я проходил мимо, стали говорить тише, поглядывая на меня с явной подозрительностью: я в своем костюмчике, от которого так и разило Францией, был из другого мира, турист и не более того. От отеля к городу тянулось длинное прямое шоссе с ветхим бетоном раз- делительной полосы, осыпавшимся кучками гальки, проросшими пожухлой тра- вой. Я долго шел по ней, заложив руки за спину. Меня обгоняли микроавто- бусы, отправлявшиеся в Медину на ужин. Я знал, что "медина" означает "центр города", что рынок здесь называют "сук", а еще, что ислам запре- щает пиво и свиную колбасу. Впрочем, есть пока не хотелось - просто идти куда-нибудь, вот и все. Улочки на моем пути становились все оживленнее, с распахнутыми окнами в каждом доме, из которых звучала музыка, с цветными лампочками на вет- вях деревьев и собратьями по бывшему моему ремеслу, продававшими на тро- туаре приемники, ковры, майки, бижутерию и сувениры. Клиенты из автобу- сов вяло торговались, жуя пропитанные жиром пирожные и печенье. Посколь- ку мне нечего было продать, я ни для кого как бы и не существовал. Меня охватила тоска, ощущение полного одиночества среди всех этих лю- дей, говоривших на другом французском, без моего марсельского акцента. Впервые в жизни я почувствовал себя иммигрантом. И чтобы не скиснуть окончательно, я стал представлять себе, как одинок настоящий араб, когда очутится во Франции, особенно ежели в обход закона. Мне-то не Бог весть как, но повезло: у меня есть гуманитарный атташе, мой телохранитель с королевской охранной грамотой, чтобы никто ко мне не цеплялся. Доволь- но-таки славный парень, не забывавший обо мне, несмотря на собственные проблемы, помнивший, что нужно снять номер в отеле, взять напрокат маши- ну, и притом не требовавший от меня ничего, кроме лоскута моей собствен- ной мечты, чтобы не чувствовать себя совсем покинутым. Одновременно я походил на того потерявшего память типа из многосерийного фильма: я бро- дил по родным местам, не припоминая ничего, а при всем том в глубине ду- ши ощущая какое-то волнение. А встречные прохожие толкали меня, не заме- чая, потому что для них я был только частью пейзажа. О таком можно напи- сать в романе, знатный вышел бы кусок. В конце концов, Жан-Пьер послал меня на рынок для того, чтобы я принес ему свои впечатления, описания, в которых не было бы фальши, местные запахи, колорит, а кроме того - внут- ренние переживания, так сказать, состояния души. Я запихнул в свою память две-три приметные местные черточки, запахи из харчевен, цвет домов, высоту деревьев и марки автомашин. И направился назад, весь поглощенный приобретенными знаниями, все по тому же прямому как стрела шоссе. Перед отелем стояли два магазинчика, где продавалось все то же, что и в городе, но с расчетом на более тугие кошельки. Как раз подъехал авто- бус с грязными стеклами, измотанными пассажирами, чемоданами в багажни- ке, которые нужно разнести по номерам, и всякими проблемами, неизбежными при каждом прибытии. По виду что-то в роде экспресс-тура "Весь Магриб за неделю", потому что каждый хотел заполучить сувениры перед тем, как отп- равиться спать, и все галдели, что завтра утром лавочки окажутся закры- тыми. Девица-гид обещала им, что нет, но ее никто не слушал. К тому же они все поголовно желали пойти в тот магазинчик, что справа, поскольку там сумки "Виттон" продаются дешевле и притом со скидкой; напрасно соп- ровождающая девица твердила, что, поскольку они на попечении фирмы "Ма- рокко-тур", им продадут за ту же цену в левой лавчонке, - они все броси- лись в правую, чтобы обделать свои делишки в обход "Марокко-тур", где, понятно, только и норовят погреть руки за их счет. Тут прибыл автобус другой фирмы - "Оазис-трэвел", у которой был конт- ракт с правым магазином; люди из "Оазиса" стали исходить пеной, решив, что те, первые, расхватают их сумки. Их гид вступил в переговоры с деви- цей от "Марокко", пытавшейся вытурить своих подопечных из магазина нап- раво, божась, что в другом такие же сумки за такую же цену, но те не же- лали собственных задницах добрых шесть сотен километров, а потому и не по- думают слушаться чьих бы то ни было приказов, а что до этих из "Оазиса", так они могут и подождать своей очереди. Видя, что девица-гид начинает психовать, они образовали две группы сопротивления: первая вопила нечленораздельное "Гы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!" , а вторая скандировала, словно на демонстрации: "Ги-да до-лой! Ги-да до-лой!" И тут у нее вовсе сдали нервишки, она как заорет: - Да имела я вас всех с прибором! Надо же! Я тотчас сказал самому себе: вот была бы хорошая женушка для Жан-Пьера. Лет двадцати на вид, в джинсах с латками на довольно клуглом и приятном на взгляд заду, в тенниске от "Марокко-тур", откуда выгляды- вал пляжный лифчик того же цвета, грудки ничего себе, волосы кое-как об- резаны, грязные от пота и пыли, скорее всего натурального льняного цвета (впрочем, под неоновыми огнями все естественное выглядит поддельным), солнечные очки торчат в волосах прямо на макушке. - Эй вы, банда извращенцев, покупайте где угодно ваши дерьмовые шмот- ки и уматывайте восвояси! Мне обрыдли ваши морды, вы все равно не видите ничего красивого, сколько ни старайся, а только пялитесь, как бараны, осиновые поленья, тыквы огородные! И с вашим занюханным автобусом разби- райтесь сами, а с меня довольно! И она бросилась в отель под радостные восклицания туристов из "Оа- зис-трэвел", довольных, что людей из "Марокко-тур" так приложили, и щел- кавших фотоаппаратами, целясь в ошарашенные физиономии соперников (на память об Агадире, будет о чем порассказать!), в то время как женщины из "Марокко" орали, требуя уполномоченного от компании, какой-то тугоухий тип все еще продолжал скандировать: "Ги-да до-лой!", а кое-кто под шумок умыкал целые упаковки сумок "Виттон" по полтора десятка штук в каждой. Девицу-гида я обнаружил в гостиничном баре с белеными стенами, распи- санном "под минарет" с гигантскими опахалами и плетеными табуретами. Она заказала виски и, усевшись бочком на табурет, уперев локти в стойку, од- ним глотком опорожнила стакан. Я подсел рядом и велел гарсону повторить для нее виски и налить мне кока-колы. Она ничего не сказала, даже не по- вернула головы. Ладонями она зажимала уши, чтобы не слышать постороннего шума, у нее был длинный, чуть вздернутый носик, крутой лоб и тонкие гу- бы. Не слишком обходительна, за это можно ручаться, но свое дело знает круто. О моем существовании она заподозрила, когда перед ней появился полный стакан, а я сказал бармену, что это мое виски. Она отодвинула виски в мою сторону, но я прибавил, что меня плохо поняли: виски ей, а плачу я - вот что я имел в виду. А затем я стал шарить в карманах и об- наружил, что не имею при себе ни монеты. Она понаблюдала за моими телод- вижениями и посоветовала оставить попытки выучить французский. - Барака Алла фик! - с этими словами она подняла стакан. - Тех чурба- нов я послала, так что же мне теперь делать? Она спрашивала это у змеи, обвившейся вокруг пальмы, вытатуированной на ее предплечье. Потом заплатила за два виски, мою кока-колу и ушла. Я нагнал ее в холле, чтобы узнать, свободна ли она. И снова я выра- зился так, что меня не поняли: она презрительно оглядела меня с ног до головы и спросила, неужто я мог принять ее за шлюху. А, значит, нет? Тогда чао! Я был задет и уточнил: - Да я не о том. - Ну и отстань. - Я, конечно, люблю девушек, но это вовсе не причина, чтобы из меня вить веревки. И потом я - не от фирмы "Марокко". Вот что я ей сказал, крепко взяв ее за локти и развернув лицом к себе. И уточнил, что мой друг и я, мы нуждаемся в гиде, притом мы отнюдь не бараны, сумки "Вит- тон" нас не интересуют вовсе, мы - путешествующие писатели, направляемся в сторону Высокого Атласа, имеем средства оплатить машину и персонально- го проводника, я выбрал ее, так каков ее тариф? Конечно, если она не предпочитает вернуться к толпе, которая не прочь ее линчевать. И вправду шум за дверьми нарастал: только что в холл принесли двух сильно помятых женщин, по всей видимости, подравшихся во время перепалки между автобу- сами, и управляющий отеля уже спешил туда выяснять, что стряслось. - У тебя какой номер? - спросила девица. Я не смог вспомнить и спросил у дежурного; тот поглядел в книгу запи- сей и положил передо мной ключ. Она тотчас зажала его в кулачок и напра- вилась к лифту. Ее наглость меня несколько обескуражила, но я послушно потопал следом. Дверь лифта захлопнулась за нами как раз тогда, когда раздались чьи-то разъяренные голоса, вопрошавшие, куда подевалась гид фирмы "Марокко-тур". Пока лифт поднимался, мы стояли неподвижно и смотрели в разные сторо- ны. На пятом этаже она осведомилась, не стеснит ли меня, если я дам ей приют на ночь. Я ответил, что нет. На это она заметила, что в таком слу- чае я мог бы выказать больше энтузиазма. Телефон зазвонил, едва я переступил порог своей комнаты. Управляющий гостиницы желал поговорить с гидом. Я сообщил ему, что это невозможно: девушка реквизирована представителем французского правительства для вы- полнения официальной миссии; все детали будут ему сообщены утром госпо- дином Шнейдером, гуманитарным атташе, у которого на руках охранная гра- мота самого короля Хусейна, а теперь совсем не время нас беспокоить. Я бросил трубку, не дослушав его, и подобное нахальство меня самого удиви- ло. Потрясающе, как это быстро приходит - уверенность в себе. Стоит только получить хоть немного власти. - Хусейн, господин литератор, это в Иордании. А здешнего короля зовут Хасан. Тем не менее спасибо. Ее голос был мягок, она чуть насмешливо тянула слова. Когда она нача- ла стаскивать с себя тенниску, я сказал, что это необязательно, потому что у меня есть своя гордость. Я вполне мог оставить ее здесь, не затас- кивая в кровать, и к тому же я уже предупреждал, что отнюдь не считаю ее потаскухой. Она снова натянула тенниску, и я опять, похоже, попал впро- сак. "Да нет, все в порядке", - пробормотал я. Уж в который раз я, на- верное, не так выразился. Она ответила довольно резко, что ей начхать на собственное тело, она никогда ничего не чувствует, так что я могу им располагать, если мне хочется попытать удачи, ведь все парни немного сдвинуты на женщинах, которые не получают удовольствия, и лезут из кожи, словно боятся упустить большой куш. Как можно достойнее я отвечал, что, прежде всего, я обручен, даже если... впрочем, в конце концов, это мои
в начало наверх
проблемы... и потом, не моя вина, что она такая, а говорить со мной мож- но бы и в другом тоне. Она извинилась и сослалась на то, что слишком вздрючена. Я заметил, что нервы есть и у меня. Тут она снова стянула свою майку со словами, что, по меньшей мере, это нас успокоит, а с таким доводом согласился и я. Когда ее бордовые джинсы и все прочее спустились к щиколоткам, я по- думал: если она не любит заниматься любовью, то только зря портит такой стоящий товар. Она красовалась на паласе нагишом, а я старался открыть мини-бар, чтобы малость взбодриться. Наконец, воспользовавшись связкой ключей как фомкой, я успешно взломал дверцу и начал приготовлять кок- тейль собственного изобретения. Лежа поперек кровати с сигаретой в зу- бах, она наблюдала, как я смешиваю напитки из миниатюрных бутылочек. Об- ратив мое внимание на то, что обычный способ использовать ключ - вста- вить его в замочную скважину, она затем не без надежды в голосе спроси- ла, не страдаю ли я случайно бессилием. Я же был просто слишком заморо- чен историями с Жан-Полем и Иргизом. И к тому же, ежели я сначала зай- мусь любовью с этой девчонкой, мне, как я себе представлял, потом будет легче ей все объяснить. Когда я разделся и перевернул ее к себе спиной, она забормотала, что нет, так не надо, мы же еще не слишком знаем друг друга, а я отвечал, что именно поэтому я и желаю явить к ней уважение как к незамужней де- вушке. Но тут мне стукнуло в голову, что она-то не цыганка, и я плюхнул- ся ей на живот, и видел ее глаза, и это было тоже хорошо, несмотря на то что она вежливенько поглядывала на меня, ожидая, пока я уймусь. Надо сказать, чувствуешь себя при этом довольно странно. Я уж пускался во все тяжкие, елозил, как мог, перемежал нежности с грубостью, но можно было бы подумать, что я мою ее машину, а она терпеливо пережидает, посматри- вая на меня через лобовое стекло. - Если вам угодно, я могу и прекратить. - Ничего, это меня не беспокоит. - А меня вот как раз напротив. - Ну, если мы будем продолжать хамить, то не стоило и начинать. - Но начал-то не я первый или как? - А что за книжку вы пишете? Мне захотелось выказать свое мужское превосходство классным уколом шпаги. Она же лишь хмыкнула, что это не ответ. Тогда я сказал ей, что это разные истории о жизни человека. Это ее немножко смутило, и я смог без помех заняться собственным удовольствием, думая о Лиле: она-то вкла- дывала столько жара в это занятие, что теперь у меня даже выступили сле- зы и закапали на грудь блондинки. - Ты что, плачешь или это пот? Я не ответил. Проглотил свои дурацкие слезы о потерянном прошлом, ко- торое, пусть теперь я изо всех сил и стараюсь о нем забыть, все же при- несло мне немало счастья. В некотором смысле я был доволен, что топлю Лилу в теле этой совершенно бесчувственной девицы. Такова плата за то, что меня предали. Я спрашивал себя: неужели мне по гроб жизни суждено остаться таким сентиментальным? Но тут моя красавица вскрикнула: дело в том, что, перепихиваясь с ней, я затолкал ее к самому изголовью, и она стукнулась головой о стену. Оттуда раздался голос сонного соседа-посто- яльца: "Войдите!" Тут мы оба разом зашлись от хохота, и сам не пойму, что дальше прои- зошло: может быть, что-то там у нее в нутре содрогнулось или сдвинулось, но голову могу прозакладывать - мы оба разом вознеслись на небеса. Обх- ватив друг дружку за бока, мы катались по простыням, обоим стало как-то сладко не по себе, было трудно дышать, но главное - все перегородки меж- ду нами обрушились, и мы посмотрели друг на друга, как старые приятели. Получилось даже лучше, чем когда просто любишь, и совершенно по-новому: два чужака, двое отверженных, на которых всем наплевать, обрели друг друга, и я был горд, что смогу увезти ее в Иргиз. - Поганец, - улыбнулась она. - Это какое-то жульничество. Я прошептал, что меня зовут Азиз, чтобы не упустить минуты моего скромного триумфа. Она расщедрилась, заметив, что так даже неплохо, и я по чести должен был бы принять ее слова за комплимент, а потому тотчас сказал "спасибо" и что в следующий раз будет еще лучше. Ну нет, следую- щего раза не случится (это уже она сказала), таков ее принцип: единс- твенный способ иметь нормальные отношения с мужчинами - тотчас ложиться с ними в постель. Так они получают, что им нужно, и можно перейти к дру- гим делам, например к разговору. Меня задело за живое, но я не показал виду. Наверняка она - девушка с высшим образованием. О чем я и осведо- мился. Ну да, она дипломированный специалист по массе таких вещей, о ко- торых я даже не знал, как они называются. Имело смысл переменить тему. - Почему ты наколола себе дерево? Она едко обронила, что это меня не касается, мол, дела семейные. Нас- таивать я не стал. Идя за ней в ванную, я спросил, как ее зовут. - Валери. Куда ни шло. Даже лучше, нормальнее, чем Клементина. - Валери, а дальше? - Д'Армере. - Валери, мне надо с тобой поговорить. Дальше мы замолчали. Она смотрела на меня, опершись на раковину. Пос- кольку я все не решался, она выпроводила меня из ванной, и я отправился пить мой фирменный коктейль, который на вкус оказался еще хуже, чем аме- риканская бурда из кафе "Маршелли". Через дверь она резко спросила: - Как там твое давешнее предложение?.. Что-то серьезное или только предлог покататься на мне верхом? Я прокричал ей, что она действительно тронутая и что в жизни прихо- дится заниматься не одной только любовью. Она открыла мне дверь, буркну- ла, что я милашка, и я плюхнулся вместе с ней в ванну. - Тебе известны работы Конрада Лоренца о гусях? Конечно, я усек, что дело здесь вовсе не в гусиной печенке, но на всякий случай промямлил что-то невразумительное. - Я пишу диссер по социологии. О групповой агрессивности. Работа гида позволяет платить за курс и подбрасывает материал. И потом, ежу понятно: коли хочешь зацепиться в Марокко, выбор профессий совсем невелик. Пены прибавить? - Угу. А почему не вернешься во Францию? - Я отсюда родом. Впрочем, не о том речь. К тому же у меня нет выбо- ра. Но все путем, не бери в голову, с моими гусями я совсем неплохо уст- роилась. Обычно я никогда не даю промашки. Так что сегодняшний случай - это что-то новенькое. Я кивнул. Для меня тоже в новинку прохлаждаться вдвоем в мыльной пене после постельной баталии и вот так дружески болтать. По-своему совсем неплохо. Я не позволял себе ее приласкать, чтобы чего-нибудь не испор- тить. Уперев голову мне в грудь, так что мой нос оказался в ее шевелюре, рассеянно закручивая кончиком пальца волоски у меня на лодыжке, она выс- лушала всю мою повесть: похищение из горящей машины, Валлон-Флери, арест в кафе "Маршелли", изгнание из страны, оказавшееся на руку "Пари-матч", жена гуманитарного атташе, требующая развода. А закончил я собственной легендой, придуманной в самолете. За все время она не произнесла ни сло- ва. Я трижды замолкал, проверяя, не спит ли, но каждый раз меня дергали за волосок, чтобы продолжал. В конце моей исповеди я с комом у горла спросил, согласна ли она сыг- рать роль в моей комедии с Жан-Пьером. Ответила не сразу. Что-то чертила большим пальцем ноги на запотевших кафельных плитках. Попросила в точ- ности повторить то описание Иргиза, что пришло мне на язык в самолетном кресле компании "Эр Франс". Я закрыл глаза, чтобы припомнить точные слова: о долине, пещере, ос- вещенной отблесками горных ледников, волшебном источнике и новой автост- раде, угрожающей нарушить сокровенную тайну жизни сероликих людей, убе- регавших свои доисторические нравы и обычаи от нынешней цивилизации. - Я устрою тебе нечто похожее в горном массиве М'Гун. Мы сунем ему под нос местечко, где в равных долях будут и кусочек пустыни, и клочок оазиса, и горные ледники. Тебе подойдет? Я сказал, что да. - А когда мы доберемся до Айяши и поднимемся на половину его высоты, ты скажешь, что мы опоздали, по-видимому, горная лавина погребла под камнями Иргиз, и я привезу вас обратно. Как ты думаешь, он проглотит та- кую байку? Я ответил, что он сам ни о чем другом и не помышляет, особенно из-за своей Лотарингии. До утренней зари мы обсуждали все подробности будущего спектакля, подбавляя в ванну горячей воды, а потом отправились часок вздремнуть. Я чувствовал, что как раз вовремя попался на ее пути: чувс- тво мести заставит ее повести моего бедолагу в несуществующий заповедный край, чтобы хоть немного отдохнуть от гусей, привычных рекламированных маршрутов, обязательных красот, безделушек и воспоминаний по сниженным ценам. Мы лежали голышом, прижавшись друг к другу под прохладными прос- тынями, и у меня не появлялось никаких желаний; то, что я испытывал, по- ходило на какую-то нежную доверчивость, и я решил, что, может быть, вот-вот влюблюсь по второму разу. - Знаешь, Валери... - Что? Я уткнулся носом в ложбинку ее плеча, и запах ее тела вытеснил все мысли. - Так. Она тихонько прижала к себе мою ладонь: - Не забивай себе голову. Спи. Без десяти восемь я нашел моего атташе в холле. По его лицу было вид- но, что он провел ночь без сна; для путешествия он напялил на себя кос- тюм геолога: высокие башмаки и бежевую хлопчатобумажную курточку с ко- роткими рукавами, белый легионерский шарф и бейсбольную каскетку. Он достал себе радиотелефон и, сжимая его в руке, нервно мерил шагами холл. Завидев меня, он бросился навстречу, волоча за рукав детину боксерс- кого вида в джелабе, и представил его как Омара, специалиста по Атласу, согласившегося отвезти нас туда в своем джипе. Я отвел Жан-Пьера в сто- ронку и прошептал ему, что этого не следовало делать. Так как он не мог взять в толк, почему я заупрямился, пришлось объяснить ему, что Омар - из народности разауи, искони слывших заклятыми врагами сероликих людей из Иргиза. Довод попал в цель. Жан-Пьер отправился улаживать вопрос с боксером, и тот, получив отступного, ушел, довольный удачным дельцем. Тут я сообщил Жан-Пьеру, что отыскал для нас идеального шофера: де- вушку из почтенного бордоского семейства, с фамилией, начинающейся на "де" (в общем, если говорить точно, не совсем на "де": на "д" с закорюч- кой вверху). Я убеждал его, что они быстро найдут общий язык, тем более что эта особа знает Атласские горы назубок и даже слыхала о существова- нии сероликих людей, хотя, впрочем, не смогла бы сама отыскать тропы в заповедную долину. Он оставался все таким же мрачным, и я под конец счел нужным весело добавить, что нам достаточно лишь в нужный момент завязать ей глаза. Он поинтересовался, где она сейчас, и я ответил, что на пляже. Тогда он вдруг забубнил, что телефонный номер занят. Я растерянно уста- вился на него, и он, сложив телефонную антенну, пояснил: слышны только гудки, а значит, он израсходовал всю ленту Клементининого автоответчика и теперь до него не доходит даже голос бывшей жены, просящий передать сообщение после звукового сигнала. Хуже для него не придумаешь: теперь между ними все кончено - дальше тишина. Мне осталось просто прошептать: - Но я-то здесь. Он поглядел на меня странно внимательным взглядом, словно пытался уяснить, какую роль я играю в его сложных семейных отношениях, а затем снова вытянул антенну и сказал: - Я люблю ее. Да, как видно, ночь не поправила его дела, подумал я, а значит, самое время шевелиться. И потащил его на террасу. Он покорно плелся, еле удер- живая в повисших руках телефон с волочащейся по полу антенной, словно человек, прогуливающий по улицам поводок своего недавно умершего пса. Их встречу я устроил под солнечным тентом, после завтрака, чтобы он мог увидеть ее в купальном костюмчике, служившем, по моему разумению, самым весомым доводом в пользу Валери; другой ее довод - обещание блеснуть изысканной добропорядочной манерой выражаться, принятой в лучших семьях Бордо - не внушал мне особого доверия. - Мадемуазель Валери д'Армере, - представил я ее. - А это господин Жан-Пьер Шнейдер, мой атташе по гуманитарным вопросам. - Как поживаете? - спросила Валери, протянув ему руку. В эти слова она чуток переложила рахат-лукума, но мы так и договаривались, так что пока роль удавалась ей. Жан-Пьер несколько растерянно глянул на меня, потом переложил телефон в левую руку, чтобы протянуть правую девице. - У вас есть на примете подходящий автомобиль? - спросил он. - Могу вам предложить настоящий корабль пустыни, модель разработана для гонок Париж - Дакар. Восемь ведущих полуосей, триста пятьдесят лоша- диных сил, три тысячи пятьсот километров автономного пробега; кондицио- нированный воздух, душ, туалет, кухонный блок. Ни дюны, ни солевые боло- та, ни снег, ни песок не способны его остановить, а вы сидите как дома,
в начало наверх
в клубном кресле перед экраном телевизора. - Наши претензии скромнее, - только и выдавил из себя Жан-Пьер. - За шесть дней двадцать тысяч франков. Незабываемые ощущения гаран- тированы. К тому же платить будет ваше правительство. Кофе? Жан-Пьер уселся по-турецки на песок и застыл с прямой как палка спи- ной. Нет, спасибо, он уже завтракал. Увы, отпущенные ему средства не беспредельны. Затем он принялся задавать ей вопросы по географии, прове- ряя ее компетентность, и неожиданно показал себя весьма подкованным. На- верное, прокорпел над картой всю ночь. Ветер сорвал с него каскетку, и я отправился за ней вдогонку. Было уже тепло, от песка шел жар, птички и коты дрались из-за остав- ленных людьми крошек. Какое-то время я не отрывал глаз от воздушного змея с трещоткой, парившего на нитке, которую сжимал в кулачке маленький мальчик. Малыш ревел, уставясь на кончики своих сандалий. Нескончаемый пляж с шеренгами людей, листавших "Вельт", "Монд", "Суар", "Матен", "Гуд морнинг", "Морген", не имел запаха и был совершенно тих. Ни рыбака с удочкой, ни паруса в море, ни скалы на берегу, ни радостного смеха - гладь и безмолвие. Там, откуда я ушел, Валери отвечала на вопросы, глаза ее блестели, и она поднимала палец, как в школе. Я смотрел на нее и на- чинал забывать об уютных марсельских бухточках. Каскетку Жан-Пьера я принялся усердно отчищать от пыли, чтобы иметь какое-то занятие и не ме- шать им как следует познакомиться. Когда я наконец к ним подошел, они сошлись на "лендровере" за девять- сот дирхемов в неделю, не считая бензина. Жан-Пьер уже начинал понемногу расслабляться. Я позволил себе заметить, что со своей белой кожей севе- рянина без каскетки он сожжет себе лицо. Валери тотчас схватила свой тю- бик и, не спрашивая у него разрешения, намазала ему кремом лоб, щеки и нос. Я же подметил, как он украдкой поглядывает на то, что у нее под ку- пальником, и это мне понравилось. А тут заверещал его телефон, он вско- чил, подняв вокруг себя кучу песка, и отошел, чтобы сделать вызов. На сей раз он звонил не Клементине, так как я расслышал "господин дирек- тор", и сразу он перестал походить на маленького мальчика. Стал почти мужчиной, хотя и из тех, кто всегда не в своей тарелке. Ну да, на него возложена ответственность, он отдает себе в этом отчет, но незачем его в чем-то обвинять, ни его, ни выдворенного уроженца Марокко: им необходимы время и средства, чтобы выполнить взятую на себя миссию, твердил он, шлепая ногами по мелководью. Таким он мне очень нравился. Я был горд тем, что он пытается отбиться и защищает меня. Я даже обернулся к Вале- ри, призывая ее в свидетели. Однако ее лицо не выражало особого вооду- шевления. - Гнилой парень. Дырявая кастрюля. - Дырявая что? - переспросил я. - Кастрюля. Я поглядел на Жан-Пьера, шлепавшего взад и вперед по кромке воды с подвернутыми штанинами, носками в одной руке и телефоном в другой. Он уже дал отбой и теперь снова пытался дозвониться до автоответчика своей Клементины, и могу дать голову на отсечение - он снова превратился в со- сунка. - Ему надо бы влюбиться в тебя, - сжав зубы, процедил я. - Что ж, влюбиться так влюбиться! - вздохнула она с чинной покор- ностью уроженки Бордо и потянулась. - Ты не намажешь мне спину? Она перевернулась на живот и расстегнула лифчик. Я втер крем ей в спину, не отрывая глаз от Жан-Пьера. Волоча ноги по песку, тот печально слушал гудки автоответчика. - Понимаю, он, наверное, кажется тебе странным... - Нет. - Да? А почему? - "Все характерные особенности поведения, объективно наблюдаемые у гусей, потерявших своего партнера, - зевая, прочитала она на память, - в значительной мере проявляются среди людей, удрученных расставанием". Вдруг Жан-Пьер издал вопль, выпустил телефон из рук прямо в воду и прыжками помчался к нам, размахивая руками, словно ветряная мельница. - Конрад Лоренц, "Агрессивность", глава одиннадцатая. - закончила ци- тировать Валери, перевернувшись на бок и опершись на локоть. С багровым, искаженным от боли лицом он рухнул прямо на ее завтрак и задрал ногу. Потом грубо сорвал с Валери лифчик и обвязал его тугим жгу- том вокруг лодыжки. Я только хмыкнул: мне-то казалось, что я подам им на блюдечке неспешную любовную историю, роман при свете костра у горного уступа, где они раскроют друг дружке свои разбитые сердца. - А трусы мои тебе не нужны, господин Чурбан? - закричала Валери, отбросив прочь полотенце, которым я хотел было прикрыть ее грудь. - Морской дракон, - запыхавшись, прохрипел Жан-Пьер. - Такое со мной уже однажды было в Раматюэле. А я аллергик... Я... У меня в комнате есть телефон моего врача... И он боком заполз на купальный матрасик, его била дрожь. Да, в таком путешествии подобный тип - отнюдь не подарок. Надув от ярости щеки, Валери вскочила на ноги, напялила свою тенниску и не слишком вежливо заметила мне: - Как видишь, при прочих равных условиях мои гуси для меня предпочти- тельнее. И она бросилась по узенькой дорожке, тянувшейся вдоль пляжа за шерен- гой эвкалиптов. Я уже начал было думать, что на том наше путешествие и закончится, когда она возвратилась с симпатичным парнем и тот мне помог дотащить нашего атташе до своего такси. - Мне больно, - стонал Жан-Пьер. - Пустяки, обойдется, - успокаивал я. На нашем пути курортники переставали играть в волейбол, и мне было стыдно нести, как мешок, по пляжу моего недотепу в костюме льва пустыни с лифчиком вокруг лодыжки. Я стыдился и переживал за него. - Тебе сейчас везти в поликлинику, мисью, - повторял шофер. - Там те- бе лечить. Я злился и на него тоже - за его уродский выговор, оскорблявший мой родной язык. Я бы с удовольствием подрался с ним по-мужски, как араб с арабом, в моем положении это был бы единственный способ нормально пооб- щаться с кем бы то ни было, потому что мне все обрыдло, обрыдло, обрыд- ло. Жан-Пьера я бросил, как тюфяк, на сиденье старого "пежо", и он замы- чал в истерике: - А... А мой телефон? - Дерьмовая жизнь! - подытожил я. Он снова принялся клацать зубами, а потом потерял сознание, уронив голову мне на плечо и трясясь в разъепанной четырестачетверке по всем ухабам проселочной дороги. Валери права: этот тип - кастрюля, дырявая кастрюля. Она перегнулась через атташе и схватила меня за руку, так мы и доехали, пихая друг на дружку этого беднягу, которого мотало между нами. То, что она так же раздражена, как и я, меня немного успокоило, хотя мы не проронили ни слова. Меж нами действительно что-то происходило, хотя что именно, не могу сказать, но ничего подобного я раньше не испытывал. Ведь мы же встретились: она, после долгих лет бессмысленной зубрежки кончившая гидом, и я, потерявший годы и годы, ломая автомобили и скучая до слез по оставленной школе. Мы дополняли друг друга: два неудачника по бокам третьего - атташе-смертельный-номер, которого хотелось отослать назад в его страну с письмецом для его жены. Но я не умею долго быть эгоистом, возможно, потому, что мне нечего защищать. Я выпустил руку Валери. Одновременно со мной она сжала пальцами ко- ленку бредившего Жан-Пьера, которого мучили кошмары, и этот жест заста- вил меня полюбить ее еще сильнее. В конце концов именно чего-то подобно- го я от нее и добивался: чтобы она нянькалась с этим великовозрастным младенцем вместе со мной, чтобы мне удалось хоть ненадолго почувствовать себя отцом. Может, такие желания приходят из детства, не знаю, но и она тут сыграла не последнюю роль: я чувствовал, что и ей, и мне необходимо что-либо поосмысленнее передка, чтобы любить друг друга. Я взволнованно пялился на нее, как вдруг заметил, что нашего атташе раздуло. Да, такая аллергия - отнюдь не шутка, его отек норовил засло- нить нам обзор, и я отвел глаза (из осторожности, чтобы не прыснуть). Валери тоже, должно быть, вообразила, что он будет раздуваться и разду- ваться, пока не раздавит нас о бока машины. Послышался какой-то сдавлен- ный кроличий писк: она тоже пыталась подавить приступ смеха, и для моих ушей он прозвучал как сладкая музыка - так хихикают подельщики. Вероят- но, в подобную минуту я не имел права чувствовать себя счастливым, одна- ко никогда не знаешь, где несчастье подкарауливает тебя самого, а потому счастье следует подбирать везде, где оно плохо лежит. Такова моя филосо- фия, и хорошо, что теперь есть кто-то еще, кто ее разделяет... Поликлиника оказалась новеньким зданием на холме и выглядела гораздо роскошнее, чем диспансер Святого Иосифа в Марселе-Северном. Доктор в бе- зукоризненно белом халате принял от нас и погрузил пострадавшего на те- лежку, а затем возвратился, чтобы спросить наши имена и заполнить кар- точку. - Это мой приятель, случайный попутчик. - сказал я. - А вы кем ему приходитесь? - спросил он у Валери. - Я владелица лифчика. Он поднял голову и проворчал, что жгут из ее бюстгальтера слишком за- тянут и пациент рисковал получить гангрену. Валери уточнила, что он, кроме всего прочего, аллергик, но ей неизвестны противопоказания. Ну, укол-то ему уже сделали, успокоил нас врач, а дальше будет видно. Он ушел, забыв прихватить заполненные нами бланки. Я шепнул Валери на ушко, что нахожу его странноватым; она заметила, что сейчас, слава Богу, не рамадан, а то в прошлом году ее отцу опериро- вали мочевой пузырь во время поста, и хирург потерял сознание, зашивая разрез. Чтобы немного отвлечься от дурных предчувствий, я спросил ее, чем занимается ее отец. Она отвечала, что он тоже врач, но бросил прак- тику из-за пьянства. А теперь занимается садоводством. Нет, не для де- нег, а от отчаяния: после смерти жены мир для него перестал существо- вать. Меня охватила страшная грусть, так как на ум взбрело, что умри сейчас Жан-Пьер на своей каталке, земля не прекратит вращаться. Его Клементина станет вдовой, что гораздо престижнее развода, а лотарингская родня хоть и погрустит - не без того, - но они-то помнят семнадцатилетнего будущего писателя и совсем не знали атташе по гуманитарным проблемам, пентюха-не- удачника с его чемоданчиком, радиотелефоном и бейсбольной каскеткой; вот он-то станет моим личным усопшим, я единственный, кто не устанет оплаки- вать его такого, какой он сейчас; но мне полезно было бы кого-нибудь оп- лакивать. На этого, по крайней мере, я очень рассчитывал, и после него осталась бы пустота, потому что он бы покинул меня не по своей воле. Через полчаса нам его вернули, уже не раздутого, победно семенящего и довольного, что аллергия побеждена, "между тем как тогда, в Раматюэле, не поверите, я бредил три дня подряд с температурой под сорок". Потом он попросил прощения за беспокойство и пожелал во что бы то ни стало пода- рить Валери новый купальный костюм, как я заподозрил, она начала ему нравиться, и потому я намеренно не стал выходить из такси, когда они де- лали покупки. Видимо, он даже огорчался, что я не разделяю его ликова- ния, но мне требовалось какое-то время, чтобы избыть свою печаль: ведь всего полчаса назад я его почти что похоронил.

ВВерх