UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
ЮРИЙ КУВАЛДИН
ВОРОНА

  Повесть

   Занавес, на котором была изображена ворона, открылся. В зале скрип-
нуло кресло. Солнце только что зашло, но было еще светло. В углу у за-
бора Миша жарил шашлык, и острый запах разливался по всему парку. Парк
принадлежал когда-то советскому писателю Н.,  а теперь был продан вла-
дельцу инвестиционного фонда Абдуллаеву,  который за полгода возвел на
месте  старого  дома  трехэтажный коттедж по американскому проекту,  с
застекленной, как витрина супермаркета, террасой, с которой открывался
роскошный вид на реку.
   Миша писал рассказы, хотел быть знаменитым, искал славы, но расска-
зы никто не печатал. Он работал у Абдуллаева за пятьсот долларов в ме-
сяц и занимался рекламой.  Еще Миша написал пьесу, и сегодня она будет
разыграна.  Он ждал героиню, удачливую Машу, которая тоже сочиняла, но
в отличие от Миши вовсю печаталась и переводила каких-то англичан, да-
же в Лондоне побывала.
   Книги советского писателя Н. лежали в туалете и расходились по лис-
точку довольно-таки быстро, бумага была мягкая.
   Наконец приехала Маша, как послание от какой-нибудь Хлои или Глике-
ры. Она была в черных джинсах и черной водолазке.
   - Почему ты всегда ходишь в черном? - спросил Миша.
   - Это в память о матери, - ответила Маша.
   - В черном переплете книга выглядит дороже, - сказал Миша.
   - С золотым тиснением.
   - Сократ, Иисус, Шекспир. Мне хочется быть умнее себя, - сказал Ми-
ша  и продолжил:  - Я знаком с тобою полгода и только теперь осмелился
спросить о черном.
   - Надо быть смелее, - сказала Маша. - А где сцена?
   - Там, - махнул в сторону реки Миша.
   Маша села на скамейку и, подумав, сказала:
   - Вчера на ночь читала Борхеса. У нас так никто не пишет. Художест-
венное литературоведение на безумном вдохновении.
   - Я  люблю  авторов за имена,  - сказал Миша.  - В этом особая пре-
лесть.  Послушай:  Бо-о-р-хес!  Не обязательно читать!  Но обязательно
знать имена! Нужно знать как можно больше имен и повторять их в разго-
воре как можно чаще,  чтобы тебя слушали  с  открытыми  ртами!  Пруст,
Джойс, Барт! Бо-о-р-хес!
   - А  еще - я утром проснулась в страхе от грозы.  Бедная моя собака
влетела с грохотом в комнату и дрожала так, что кровать моя ходила хо-
дуном. Моя собака очень боится грозы.
   - Я тоже боюсь грозы,  - сказал Миша.  - Однажды она застала меня в
поле. Ты представляешь, вокруг меня огненные гвозди молний, а укрыться
негде! Я дрожал, как твоя собака.
   Скрипнула калитка.  Это  вернулись  с прогулки экономист Соловьев и
старый киноартист Александр Сергеевич.
   Миша представил Машу.
   - Ага! - рассмеялся лысый, с бородкой и в очках, Соловьев.
   - Александр Сергеевич, но не Пушкин, - усмехнулся артист.
   - Маша, - сказала Маша.
   Артист закашлялся и сел на скамейку, затем закурил папиросу.
   - Что вы все курите! - недовольно сказал Соловьев.
   - Если брошу,  то помру,  - сказал Александр Сергеевич и  пригладил
львиную гриву седых волос.
   Соловьев засунул руки в карманы брюк, заходил насупившись туда-сюда
перед скамейкой.
   - Все плохо!  - воскликнул он. - Экономика зашла в тупик, народ об-
нищал!
   - Это вы-то обнищали?! - спросил Миша.
   - Обо мне речь не идет.  Кругом грязь, нищие! Заводы останавливают-
ся, шахтеры бастуют!
   Миша улыбнулся, отодвинулся от огня и сказал:
   - Я понимаю, что у вас душа болит за отечество, но вы-то богаты!
   - Да, мне хватает. Но я не о себе.
   Артист Александр Сергеевич спросил, указывая на стену:
   - А чьи эти великолепные пейзажи?
   - Это Левитан, - сказал Миша. - Подлинники.
   Из правой кулисы появился Абдуллаев,  молодой человек лет  двадцати
пяти, в белом костюме, изящный, с тонкой ниткой усов.
   - Очаровательные мои! - воскликнул он. - Сегодня я купил одного Ма-
левича и двух Недбайло.
   - Малевича знаю, а Недбайло нет, - сказал Соловьев.
   - Узнаете, - сказал Абдуллаев. - У вас все готово?
   - Как у Шекспира, любая улица - сцена! - сказал Миша.
   Следом за Абдуллаевым из правой кулисы показались Ильинская, старая
актриса,  подруга Александра Сергеевича, и хромой Алексей, бывший врач
кремлевки.
   - Подмосковье лучше Швейцарии! - с чувством сказала Ильинская, рас-
кинув руки в стороны, на пальцах блеснули кольца и перстни. - Кажется,
я никуда и никогда не уезжала.  Сын Геннадий теперь тоже в Москве. Что
мы в Швейцарии,  что мы в Нью-Йорке? А здесь... Одним словом - родина!
Таких пейзажей нет нигде!
   Раздался шлепок.  Это Александр Сергеевич убил комара у себя на ще-
ке.
   - Я  не видел более грязной страны,  чем наша!  - возмущенно сказал
Соловьев.  - Помойные кучи кругом, улицы грязны, дороги разбиты, архи-
тектура убога! Черт знает что!
   - Застрелю, - усмехнулся Абдуллаев.
   Врач кремлевки Алексей подхромал к скамейке, сел и сказал:
   - Я сухое не могу пить. Водку подадут когда-нибудь?
   Все сели за стол. Занавес поднялся. Маша стояла на авансцене, голо-
ва приподнята,  тонкая, в черном. Скрипка где-то взвизгнула. Маша ска-
зала:
   - И теперь лишь слабенький свет начинает проникать во мрак вопроса,
который мы хотели задать вечности.
   В паузе скрипка взвизгнула еще раз.  Все ели шашлык и  смотрели  на
сцену, лишь бывший врач кремлевки уже закосел от фужера водки и что-то
мычал себе под нос.
   Маша продолжила:
   - Как же это вообще может произойти,  чтобы люди  убили  Бога?  Но,
увы,  Бог мертв.  Солнце,  небо, море. Все мертво, и только я, ворона,
летаю над свалкой человечества. Полагание ценностей подобрало под себя
все  сущее как сущее для себя - тем самым оно убрало его,  покончило с
ним,  убило его. Я - метафизика черной вороны - обволакиваю пространс-
тва слова, во мне все, потому что все живое стремится к смерти, что-то
еще сопротивляется мне,  пытается жить,  но я, взмахивая черным крылом
рояля  моцартовского  реквиема,  гашу  стремление  к  обмену  веществ.
Смерть, смерть правит миром. Будущего нет. Это только наше представле-
ние.  Я останавливаю представление,  предстоящее останавливаю.  Потому
что предстоящее - это то,  что остановлено представлением.  Устранение
сущего самого по себе,  убиение Бога - все это совершается в обеспече-
нии постоянного состояния, заручаясь которым человек обеспечивает себе
уверенность в бессмертии,  чтобы соответствовать бытию сущего - воле к
власти.  А власть только у меня, вороны, и она выражается в безгранич-
ном безвластии,  когда можно уничтожать все,  что попадается под руку!
Крыло мое черное,  Моцарт мой черный,  всех чаек я перекрашу в черное!
Слава вороне!
   Ильинская склонилась к Александру Сергеевичу:
   - Как это непонятно и скучно!
   - А  вы  бросьте,  не вслушивайтесь,  - сказал добродушно Александр
Сергеевич,  - пусть журчат!  Они хотят самоутверждения.  Мы же в  свое
время тоже хотели этого.
   Миша горящим взором следил за Машей и упивался своим текстом.
   Соловьев сказал:
   - Какая чушь.  И здесь - помойка.  Помойка уже вышла на сцену!  Что
делать, как противостоять американизации?!
   - Сейчас бы нашу,  русскую спеть,  - промычал Алексей и без предуп-
реждения громко затянул:
   Ой, цветет калина в поле у ручья,  Парня молодого полюбила я, Парня
полюбила на свою беду: Не могу открыться - слова не найду!
   - То-то и видно, что слов не найдешь, совсем оскотинились! - возму-
тился Соловьев.
   Миша ушел с Машей в кулису.
   - Как здорово ты прочитала этот монолог! - воскликнул Миша.
   - Я рада, что тебе понравилось, но...
   - Что "но"?
   - Мне  это не нравится.  И - это видно по глазам - публика скучает.
Я, пожалуй, после твоего выхода прочитаю свой текст.
   - Читай, - обиженно сказал Миша и пошел на сцену.
   Ильинская подала реплику:
   - Миша, вы знаете, что вороны и чайки - это одно и то же?
   - Да, я знаю. Белые - над морем, черные - над полем. Но взрыв бого-
ненавистничества  перетасовал  карты:  вороны теперь над морем летают,
падаль с поверхности подбирают,  а чайки - над свалками кружатся  и...
Вороны белеют, а чайки чернеют!
   Соловьев прошелся  перед рампой,  руки по-прежнему в карманах брюк,
он сказал:
   - Доллар мелкими шажками растет каждый день, людям уже нечего есть.
Сидят  на картошке и макаронах,  пухнут с голоду,  какое потомство нас
ожидает?!
   Абдуллаев подошел к своему черному "мерседесу" и достал из него бу-
кет великолепных роз на очень длинных ногах.
   - Это вам, - сказал он, преподнося букет Маше.
   - Ой! - вскрикнула Маша. - Укололась!
   Александр Сергеевич сказал:
   - Роза с шипами.
   - Это банально,  - сказала Ильинская. - Я всю жизнь мечтала сыграть
Заречную, но сволочи режиссеры не дали!
   - Это печально, - сказал Соловьев. - Искусство в упадке, кинотеатры
закрыты, торгуют в них машинами, видеотехникой, мебелью. А кто все это
покупает? Ворье!
   Миша вставил:
   - И вы воруете?
   - Я зарабатываю.
   - Позвольте спросить: каким образом?
   - Это коммерческая тайна,  - отмахнулся Соловьев и ушел  в  кулису.
Там скрипнула половица.
   Хромой врач  кремлевки Алексей вышел с балалайкой и сел на табурет.
Он запел:
   Услышь меня,  хорошая,  Услышь меня, красивая, - Заря моя вечерняя,
Любовь неугасимая...
   Ильинская захлопала  в ладоши.  Миша улыбнулся.  На сцене появилась
Маша. В руках у нее была тонкая книжечка собственных рассказов.
   - Синие,  синие,  синие шеи в розовых,  розовых,  розовых чулках из
лоснящегося,  переливающегося,  утонченного китайского шелка,  легким,
нежным, изысканным ветерком ласкаемые, просили великолепного, красиво-
го,  живописного, картинного, блестящего, блистательного поглаживания,
которое вызывает горячую, беззаветную, бескорыстную, страстную любовь,
смешанную с влечением,  увлечением,  привязанностью, склонностью, нак-
лонностью,  слабостью, страстью, пристрастием, преданностью, тяготени-
ем,  манией,  симпатией, верностью, благоволением, благорасположением,
благосклонностью,  подхватываемую высоким, возвышенным эротизмом, лег-
кокрылым Эросом. Любите, любите, любите!
   - Браво! - крикнул Миша.
   Ильинская отщипнула  от грозди черного винограда маленькую веточку,
положила ягоду на язык, склонилась к Александру Сергеевичу и спросила:
   - Что это?
   - Да так,  - неопределенно махнул рукой Александр Сергеевич. - Сло-
веса.  Помню,  во время войны я снимался в роли комбрига. Входит капи-
тан,  а я ему: "Как стоите перед комбригом?!" Да... Вот были роли! Вот
были тексты!  А теперь...  Одно недоразумение. Не могут о простом ска-
зать просто... Я всю жизнь играл в эпизодах, но! - Александр Сергеевич
поднял палец. - Играл генералов. Фактура у меня генеральская. Запуска-
ют фильм про войну,  так режиссеры уже знают,  кто генерала будет  иг-
рать,  звонят,  страничку с текстом на дом привозят. У меня там десять
слов,  но каких!  Например: "Вторая армия ударяет в направлении Киев -
Житомир!" А я стою у огромной карты,  указкой вожу по ней, подчиненные
мне командиры смотрят на меня во все глаза,  каждое слово  ловят!  Вот
было время, вот были фильмы!

 
в начало наверх
Ветер шевельнул занавеску на окне. Где-то в кустах запел соловей. Затем вступила скрипка, поддержанная виолончелью. - Маша, что вы хотели сказать этим отрывком? - спросила Ильинская. - Им сказано то, что я хотела сказать, - сказала Маша. - Сейчас нельзя писать так, как писали раньше. Русский язык в каноническом, правильном употреблении умер. Нужны новые формы. Постмодернизм, аван- гардизм, одним словом, андерграунд. - Но нам это не понятно! - с чувством сказала Ильинская. - Почему вы не хотите сказать прямо: "Я вас люблю!" - и все! Все! Больше ничего не нужно. Маша огорченно вздохнула, провела руками по бедрам в черных джин- сах, сказала: - Это не искусство. Виолончель звучала со скрипкой. Абдуллаев внимательно слушал и нарезал тонкие дольки ананаса. Маша продолжила с некоторым возбуждением: - Жизнь - это одно, а искусство - совершенно другое. Всякий раз как я пытаюсь вязать текст, доставляющий мне удовольствие, я обретаю не свою субъективность, а свою индивидуальность - фактор, определяющий отграниченность моего тела от всех прочих тел и позволяющий ему испы- тывать чувство страдания или удовлетворения: я обретаю свое тело-нас- лаждение, которое к тому же оказывается и моим историческим субъектом. Ведь именно сообразуясь с тончайшими комбинациями ушедших от жизненных понятий слов, я и управляю противоречивым взаимодействием удовольствия и наслаждения, одновременно оказываясь субъектом, неуютно чувствующим себя в своей современности. Тайнопись. Слушайте: Безмолвно-дружелюбная луна (почти что по Вергилию) с тобою, как в тот, исчезнувший во мгле времен вечерний миг, когда неверным зреньем ты наконец нашел ее навек в саду или дворе, истлевших прахом. Навек? Я знаю, будет некий день и чей-то голос мне откроет въяве: "Ты больше не посмотришь на луну. Исчерпана отпущенная сумма секунд, отмеренных тебе судьбой. Хоть в целом мире окна с этих пор открой. Повсюду мрак. Ее не будет". Живем то находя, то забывая луну, счастливый амулет ночей. Вглядись позорче. Каждый раз - последний". Ильинская вышла к рампе. Она сказала: - Маша, вы только начинаете череду ошибок, которые я заканчиваю. Я это понимаю так. Мы рождаемся бессознательно. Входим медленно в жизнь и думаем, что до нас ничего не было. А если и было, то враждебно нам. Человек жесток. Он хочет бороться с тем, что создано до него и не им. Даже не пытаясь понять то, что создано не им. Понимание приходит к тридцати - сорока годам. Не нужно новых форм и новых содержаний! Нужно просто понять, что ты сама стара как мир, что ты - и Мария Магдалина, и я, и он, и она. Ты - старая форма и старое содержание. Не обижайся, но ты, как и я, как и все люди, всего лишь экземпляр немыслимого тира- жа человечества, а оригинал - Бог! Вот и все. Ильинская села рядом с Александром Сергеевичем и продолжила поеда- ние черного винограда. Маша огорчилась, но из чувства противоречия воскликнула: - Пусть я буду вороной, но не буду экземпляром тиража. Я хочу быть оригиналом! - Хотеть не запрещается, - сказала Ильинская. - Но это уже было. - Вороны не было! - Деточка, на этом свете уже все было, - мягко сказал Александр Сергеевич. - Только вы об этом пока не знаете. Жизнь дана вам как раз для того, чтобы к концу ее вы узнали, что все уже было. - Как вы скучны! - сказала Маша. - Если бы все так рассуждали, то жизнь давно бы кончилась. - К сожалению, желания злых гениев человечества о прекращении жизни на земле неосуществимы. Одного желания мало. Вы говорили о любви так сложно, а она-то, любовь, и не даст покончить с жизнью. Вас родили, не спрашивая вас об этом. Вы не захотите жить - родят других, десятых, миллионных. Вы затаптываете траву подошвами в одном месте, убиваете траву, торите тропинки, а она прет в другом месте. Пойдете проклады- вать тропу там, а прежняя тропинка зарастет. Вот вам и человечество, - сказала Ильинская. - Вы хотите сказать, что я - трава?! - возмутилась Маша. - Я этого не сказала, но дала понять в принципе, - сказала Ильинс- кая. - Я-то уж точно - трава. А каковы были мечты? Я родилась на Урале и все время мечтала: в Москву, в Москву! На сцену! И что же получи- лось? Я в Москве. Ну и что? Играла горничных, мечтая о Заречной. Ско- лачивала параллельно свой театр в подвале, но он быстро развалился. Время шло. Я смирилась. И работала на сцене, как люди работают везде. Что такое слава? Это когда о тебе знают миллионы. Но все умрут, и сла- ва исчезнет. Актеры быстро забываются. Кто такой Давыдов? Один звук и остался. А как гремел в свое время. А ножка о ножку балерин пушкинских времен? Как они танцевали? Должно быть, хуже Улановой. Кто об этом знает. Конечно, Пушкину можно поверить, что хорошо тогда танцевали. А если не поверить? Он ведь был влюбчивый, и оценки его завышенны. - Есть судьба - и от нее не уйдешь, - сказал Александр Сергеевич и опрокинул рюмку водки. Миша молча доел свой шашлык, пригладил светлые волосы, он был высок и худощав, и сказал: - Жаль, что все вы устали от жизни. Нет полета воображения, нет стремления к идеалу. Очень жаль. Вы нашли удобные оправдания своих не- удач и успокоились. Соловьев появился из правой кулисы с диапроектором в руках. Свет погас. На экране появился первый цветной слайд. Соловьев сказал: - Это икона шестнадцатого века. Все смотрели на икону. Слайд сменился на Вологодский кремль. - Это Вологодский кремль, - сказал Соловьев. Слайд сменился. Затем следующий, следующий и т. д. Соловьев пере- числял то иконы, то церкви. - Русская живопись, русская архитектура говорят мне о том, что русский народ никогда не был религиозным, - сказал Соловьев. - Русский народ - художник. И только. Ему никакого дела до Бога не было. Икона украшала жилище. В церквах укрывались от врагов. Бог - это выдумка хитрых людей. Эти хитрецы и теперь завели нас в тупик. Все плохо. Только что по радио сообщили, что забастовали работники "Скорой помо- щи". - Это бывшие коммунисты, - сказал врач Алексей, очнувшийся от дре- моты. - Они теперь там под видом радетелей профсоюз независимый учре- дили. Их травят дустом в одном месте, так они быстро в другое перебе- гают. Запрети профсоюз - они организуют общество с ограниченной от- ветственностью. Лишь бы руководить и не работать. Соловьев сурово взглянул на него, сказал: - Руководители - это главные работники. Как хорошо работал наш НИИ в советское время! Зарплату выдавали вовремя, у каждого был библиотеч- ный день. Я разработал схему функционирования всего народного хозяйс- тва. И тут эти демократы пожаловали. НИИ сдох за год. Хорошо, что Аб- дуллаев поверил в меня. Абдуллаев молча кивнул в знак одобрения. - Но где нам набраться абдуллаевых? - вопросил Соловьев. - А почему вы не могли вместо Абдуллаева организовать инвестицион- ный фонд? - спросил Миша и тут же продолжил с некоторой злостью в го- лосе: - Да потому что вы бездарны. Я отработал у вас в НИИ год и по- нял, что это - всемирно-историческая липа. Вы, - ткнул пальцем Миша в Соловьева, - появлялись на работе раз в неделю, давали указания по вы- черчиванию ваших схем и удалялись. А все сотрудники смеялись над этими вшивыми схемами, потому что это была липа, и весь институт был липо- вым, и вы липовый доктор экономических наук, потому что Советы и эко- номика - две вещи несовместные. А вы ездили по своим церквам и дерев- ням, снимали на слайды иконы и кресты, будучи безбожником. Вы из шкур- ных интересов вступили в партию, затем стали секретарем парткома. И все ради могучего оклада. Да вы зарабатывали столько, что всем прочим сотрудникам было завидно. И все это - липа. Теперь же вы опять на ко- не! Я не понимаю, за что вас держит Абдуллаев. Абдуллаев улыбнулся и по-отечески добро сказал: - За то, что он русский. - Я тоже русский! - вскричал Миша. - Ты - молодой русский. А он солидный русский. Вы, русские, хоро- шие, как дети маленькие, мы вам всем работу найдем. Конечно, вы ничего не понимаете в экономике, даже самые ведущие ваши экономисты не пони- мают ничего, но это не беда. Мы пришли и вас тихо-тихо покорим. Раньше мы на вас с огнем и мечом ходили. И напрасно. Вас нужно брать по-дру- гому. Не обижайтесь, но русская нация исчерпала себя. Смертность опе- режает рождаемость, вы находитесь у последней черты. Мне всего лишь двадцать пять лет, но у меня уже трое детей. А у брата в Агдаме - три- надцать. Вы не обижайтесь, я очень добрый, я люблю, чтобы на меня русские работали, вы хорошие исполнители, но идей у вас нет. Вы всту- пили в полосу интеллектуальной деградации. Поэтому не любите нас, об- зываете нас чурками, черными, чеченцами, азерами. А это - от бессилия. Мы скупаем ваши города и села, мы двигаем производство, мы гоним нефть на Запад, мы устанавливаем курс валют на бирже, мы ездим на лучших ав- томобилях. А вы все ругаетесь. Да мы ваши благодетели. Я люблю все на- ции, я люблю русских, обожаю евреев, люблю таджиков, негров, украин- цев. Я всех люблю, потому что ислам любвеобильнее православия. Ислам укроет вас своим божественным крылом, спасет вас и сохранит. Я люблю живопись, люблю театр. Маша, вы прекрасны. Миша, вы очаровательны. Я всех вас люблю. - Хоть правда глаза колет, но Абдуллаев прав, - сказал Соловьев. Почти что всех присутствующих кольнула речь Абдуллаева, но никто не осмелился высказаться против. Алексей вышел к рампе с балалайкой, запел: В огне труда и в пламени сражений Сердца героев Сталин закалил. Как светлый луч, его могучий гений Нам в коммунизм дорогу осветил... - Да... Россия не может жить умом, - вздохнул Александр Сергеевич. - Мы живем только мышцами. Поэтому генералы просят увеличить бюджет. Коли нет мозгов, то нужны танки. Вы посмотрите на наш генералитет! Ту- пые, колхозные физиономии! Что от них можно ждать? Ровным счетом ниче- го, кроме требований: дайте, дайте, дайте... - А мы им больше давать не будем, - сказал Абдуллаев. - Мы их пос- тепенно научим подчиняться и работать. - Я всегда старался изображать генералов умными, - сказал Александр Сергеевич и состроил умудренную опытом физиономию полководца. - Вы прекрасный, изумительный актер! - похвалил Абдуллаев. - По системе Станиславского работал, - сказал Александр Сергеевич. Алексей вновь ударил по струнам балалайки, пропел: Мы строим счастье волей непреклонной, Дорога нам указана вождем. Подняв высоко красные знамена, Мы в коммунизм за Сталиным идем... Ильинская подошла к Алексею, положила руку ему на плечо и не своим голосом воскликнула: - "Люди, львы, орлы и куропатки... Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни..." Наступило молчание. Свет погас. Взвизгнула скрипка и тут же смолк- ла. Резкий луч прожектора выхватил лицо Абдуллаева, профиль отразился на белом экране, где недавно Соловьев показывал слайды, профиль в бе- лом диске, похожем на полную луну. Миша, сложив руки на груди, подошел к Абдуллаеву и сказал: - Вы критикуете Россию с истинно российских позиций. Вся наша ин- теллигенция только тем и занимается что самобичеванием. Вы, однако, не учитываете одну поразительно загадочную вещь: иностранец, приезжающий в Россию с целью покорить ее изнутри или научить ее чему-то, сам прев- ращается против собственной воли в русского. Это доказано веками. За примерами далеко ходить не приходится, стоит вспомнить Лермунтов, Ган- нибалов... Россия - это космическое болото, зашедшему в него - возвра- та нет, он заболачивается, то есть, как я уже сказал, становится русс- ким. У нас и Пастернак - русский, и Мандельштам - русский, и Ландау - русский, и Хачатурян - русский! Вот в чем дело. И не вы, господин Аб- дуллаев, нас покоряете, а мы вас! И делаем это с потрясающей хитростью и непревзойденным умом. Абдуллаев пораженно смотрел на Мишу, который между тем продолжал: - В этом и есть загадка России. Посудите, вы же говорите на русском языке и думаете, наверное, на русском. Согласно Далю, человек, думаю- щий на русском языке, считается русским. Так что поздравляю вас с тем, что вы русский! - История нас рассудит, - нашелся Абдуллаев. Ильинская предложила Александру Сергеевичу прогуляться к реке. Ког- да они подошли к тихой заводи, Ильинская сказала: - Я не терплю этих кавказцев, но отдаю себе отчет в том, что они очень ловкие.
в начало наверх
Из кустов выскочил мальчишка с рыжей крупной собакой и тут же швыр- нул палку в воду, за которой опрометью, с громким лаем бросилась соба- ка и поплыла. Она плыла и повизгивала от предвкушения удовольствия ов- ладеть палкой. - Я тоже не очень счастлив их видеть, - сказал Александр Сергеевич. - Но что делать? Если бы не шефство над нами Абдуллаева, мы бы грызли сухари с водой от безденежья. Хо-хо, - вздохнул он. Собака с палкой выскочила на берег и, улыбаясь, не выпуская из зу- бов палки, принялась отряхиваться от воды. Брызги долетели до Ильинс- кой с Александром Сергеевичем, так что им пришлось довольно-таки резво отойти от берега. - А Миша дельно ему возразил, - сказал Александр Сергеевич. Из кустов послышался голос хромого Алексея: - А-а... Вот вы где! - Да вот смотрим на реку. Чудесный вид! - воскликнула Ильинская. - Давайте прогуляемся по берегу к Благовещенью, - предложил Алек- сей. - А то как-то разморило меня, надо встряхнуться! - Вам не тяжело будет? - спросил Александр Сергеевич. - Нет. Я привык. На работе всегда на ногах. В нашей реанимации не посидишь. То один умирает, то второй. Одного сдашь в морг, нового ве- зут. - Вы об этом говорите так, как будто на складе товар передвигаете! - слегка возмутилась Ильинская. - А мы и есть товар, - сказал с долей шутки Алексей и похромал впе- реди по тропинке вдоль реки. С неба послышалось тяжелое гудение. Все подняли головы. То летел пассажирский самолет, мигая бортовыми огнями. - Иной раз режешь человека и забываешь, что режешь себя. Отложишь скальпель, подойдешь к столу в другой комнате, колбаски отрежешь, по- ешь. Пьем, едим и режем. Все рядом. Ко всему привыкли. Я и на себе ис- пытания проводил для космонавтов. Зонд на шнуре по сосудам мне в серд- це загоняли. Заплатили хорошо. Тогда я машину купил, потом развелся и машину продал, так и не поездив. Наше дело врачебное - самое потусто- роннее. Для меня что свинья, что человек. И там и там органы пищеваре- ния, дыхания, кровообращения. Все очень просто. Сконструировано по од- ной мерке. Только наш мозг душу генерирует и передает информацию, а свиньи информацию не передают, ну, ту, которую мы считаем информацией. Радио там, телевидение и прочие человеческие премудрости. - А теперь вы на Абдуллаева работаете? - спросила Ильинская. - Чего ж не работать? Благодать. На всем готовом. Квартиру мне но- вую купил. Ту я дочери оставил. - Для каких целей он вас держит? - спросила Ильинская. - На всякий случай, говорит. Чтоб врач под рукой был. Медикаменты, оборудование - все есть. Да он всем этим, наряду с другими делами, торгует оптом. Склады огромные, раньше там книги складывали, забиты германским и прочим товаром медицинским. Талантливый человек, одним словом! С колосников опустился второй задник и закрыл реку. На сцене появи- лась Маша все в тех же черных джинсах и черной водолазке. Следом вышел Миша. - Когда я увижу тебя в юбке? - спросил он. - Увидишь. - Зимой я видел из окна, как ворона схватила оброненную девочкой сушку, взлетела на крышу, села на край трубы, положила сушку на теплые кирпичи и стала ждать, пока сушка согреется. Из трубы шел дымок, печь топилась. - Вороны способны к сложным формам поведения, - сказала Маша. Миша смущенно вздохнул и посмотрел в зрительный зал. Наступила пау- за. Было слышно поскрипывание кресел в партере, кто-то сдавленно каш- лянул. - А что случилось с твоей матерью? - спросил Миша. - У нее была очень тяжелая смерть. Она знала, что умирает. Полгода мучилась. И это в сорок три года! Я до сих пор вижу ее лицо! Что такое смерть? - Я не знаю, - тихо сказал Миша. - Исчезновение, - сказала Маша. - Какие страшные слова: мама умер- ла. - В этом случае слова обрели свою изначальную сущность. - Я не хочу этой сущности! - воскликнула Маша. - До чего же прими- тивна классика! Я жизни своей не пожалею, чтобы бороться с этим прими- тивизмом. Их время кончилось! Миша осторожно положил руку ей на плечо, но Маша тут же отстрани- лась. - Не надо, - сказала она. - Ты какая-то дикая. - Я - ворона! Способна к сложным формам поведения, поэтому настоя- щую жизнь я не пускаю в свои рассказы, поскольку настоящая эта жизнь чужда искусству, надсмехается над искусством, убивает искусство. Не- посредственная жизнь, составляющая, собственно, суть классической ли- тературы, все эти историйки чичиковых, обломовых, гуровых, - примити- вы, чтиво для плебса. Из правой двери появилась Ильинская. Она слышала последние слова Маши. Ильинская сказала: - Извините, что вмешиваюсь, но плебс книг не читает. Миша сложил руки на груди, сказал: - В общем, это так. Зачем плебсу читать книги? Следом за Ильинской вошли Александр Сергеевич и Алексей. - О чем витийствуем? - спросил Александр Сергеевич. Ильинская с улыбкой взглянула на него, сказала: - О плебсе. - Тема, достойная подробного рассмотрения, - сказал Александр Сер- геевич и протянул Ильинской еловую шишку. - Посмотрите, какая краси- вая! Ильинская взяла шишку, стала ее рассматривать, нюхать. - Как выразительно пахнет смолой, лесом и даже Новым годом! - А ведь в этой шишке закодировано несколько жизней, - сказал Алек- сандр Сергеевич. - Жаль, что елки не читают книг и относятся к плебсу! Вся природа относится к низколобому плебсу! Маша подошла к нему и, глядя в лицо, с некоторым раздражением ска- зала: - Вы этим хотите укорить меня, но я не обижаюсь. Я не обижаюсь! Ва- ше время прошло! Вам не дано проникнуть в запредельность моей словес- ной вязи! - А я и не собираюсь проникать, - отшутился Александр Сергеевич. - Мне Чехова достаточно: "Дуплет в угол... Круазе в середину..." Из левой двери появились Абдуллаев с Соловьевым. У Соловьева в ру- ках был пухлый скоросшиватель с квартальной отчетностью. - Налоги режут без ножа! - фыркнул Соловьев. - Загоняйте все в производство, - сказал Абдуллаев. - Прибыль пока- жите самую минимальную. - Все плохо! - воскликнул Соловьев. - Государство грабительскими способами хочет сколотить бюджет. Но это у него не получается. Никто не хочет отдавать девяносто процентов честно заработанных средств на всех этих бывших коммунистов, номенклатуру. - И это говорит бывший коммунист?! - усмехнулся Миша. - Все мы - бывшие, - сказала Ильинская. - А я - будущая! - из чувства противоречия сказала Маша. - Бог в помощь, - сказал Александр Сергеевич. Алексей вышел к рампе, нагнулся, взял балалайку, заиграл и запел: Строем движется единым Большевистской рати мощь. Л„том сталинским, орлиным Вс„ ведет нас мудрый вождь... Миша подошел к Александру Сергеевичу, спросил: - Вы читали Пруста? - Кто это? - Понятно, - сказал Миша. - А мы чай будем пить? - спросила Ильинская. - Да, я распорядился, - сказал Абдуллаев. - На террасе. - Сегодня хорошая погода, - сказала Ильинская и села на скамейку. - Я бы об этом сказала иначе, - начала Маша. - Примерно так: возды- хать о воздушном воздухе воздушных замков, парить, не падая духом, в розовых, розовых, розовых лепестках утренней зари, в умысле намерения постичь непостижимое из ничего, поскольку из наличного и обычного ни- когда не вычитать розовой, розовой, розовой истины зари! - Вы прелестны, очаровательны! - с чувством сказал Абдуллаев. - И чем непонятнее вы говорите, тем вы прекраснее! - Я бы все это запретил, - сказал Соловьев. Алексей тренькнул струнами балалайки и сказал: - Ну что вы, господин Соловьев! Зачем запрещать человечеству разм- ножаться? Нам нравится песня соловья? Нравится! А он от половозрелости поет! Так и молодежь. Она во все века пела без смысла. Ну, вот, посу- дите, я сейчас сыграю на этом отеческом инструменте хорошо знакомую вам мелодию... Играет "Не корите меня, не браните". - Что эта мелодия выражает? Да ровным счетом ничего. - Мелодия многое выражает, - заметила Ильинская. - Слово дано для слова, а мелодия дана для мелодии, - вполне опре- деленно выразился Соловьев. Маша села на скамейку рядом с Ильинской, сказала: - И пространство мое широко, оно распахнуто шире широкого. - Маша права, - сказал Миша. - В чем? - спросил Соловьев. - В том, что наше пространство шире широкого. - Мне Чехова достаточно: "От трех бортов в середину..." - сказал Александр Сергеевич. - Мы будем пить чай? - спросила Ильинская. - Необлагаемая часть прибыли могла бы пойти на развитие искусства, но этой части нет, - сказал Абдуллаев. - Все обложили! - прошипел Соловьев. - Эта армия меня сведет с ума. У соседа ночью забрали сына. Наряд милиции приехал! Сволочи! Крепост- ное право, да и только! Алексей еще раз тренькнул струнами, сказал: - В развитии общества нет никакой логики. Все происходит стихийно. А этот Маркс - просто дурак! - Смело! - сказал Абдуллаев. - Раньше бы вас за эти слова... - Эти слова в кремлевке я слышал каждый день, - сказал Алексей, - да еще вперемешку с матом! Вот тебе и незаменимые правители коммуниз- ма! - Можно мне бросить стихотворную реплику? - спросила Маша. - Бросай, - разрешил Миша. Маша вышла на авансцену, свет погас, луч прожектора выхватил из темноты ее лицо. Когда, с бичом в руке над дышлом наклонен, Он держит на вожжах по- лет четверки дикий, - Знай, варвар, в этот миг он, гордый и великий, Стократ искуснее, чем сам Автомедон... - Вы чэдная! Очаровательная! - воскликнул Абдуллаев, и на его смуг- лом кавказском лице с тонкой ниткой усов отразился восторг. - Можно и мне бросить стихотворную реплику? - спросил Александр Сергеевич. Откуда-то с небес мощно прозвучало божественно-режиссерское: - Валяйте! В свете прожектора старый актер бархатным голосом прочитал: Веселое время!.. Ордынка... Таганка... Страна отдыхала, как пьяный шахтер, И голубь садился на вывеску банка, И был безмятежен имперский шатер. И мир, подустав от всемирных пожарищ, Смеялся и розы воскресные стриг, И вместо привычного слова "товарищ" Тебя окликали: "Здорово, старик!" И пух тополиный, не зная причала, Парил, застревая в пустой кобуре, И пеньем заморской сирены звучало: Фиеста... коррида... крупье... кабаре... А что еще надо для нищей свободы? - Бутылка вина, разговор до ут- ра... И помнятся шестидесятые годы - Железной страны золотая пора. - Как это хорошо, Александр Сергеевич! - сказала с придыханием Иль- инская. - Какие были годы! - Было время! - сказал Александр Сергеевич. - Были люди! - сказал Алексей. - Не знаю, не знаю, - сказала Маша. - Эти шестидесятники просто ны- тики какие-то! Шли прямо на предмет, забыв об искусстве. Да, Борхеса среди вас не было. - Но и Борхес для компании Гоголя и Чехова, думаю, маловат, - ска- зала Ильинская. - Вы читали Борхеса? - спросил Миша. - Просматривала.
в начало наверх
- Пойдемте пить чай, - сказал Абдуллаев. Медленно, под звуки виолончели, опустился занавес. Актеры вышли на улицу покурить. В парке пели птицы. Было по-июньски светло. У забора еще тлели угли от шашлыка. Миша как бы впервые посмотрел на высокую ель и заметил на кончиках ветвей светло-зеленые молодые наросты. Выше, над елью, было небо, синее, с белыми облаками. Когда долго смотришь на небо, то голова начинает кружиться. Миша опустил голову и посмотрел в даль липовой аллеи, ведущей к новому дому Абдуллаева. А в дом идти не хотелось, так хорошо было на улице. Между первым и вторым действием прошло два года. Поднялся занавес под взвизги скрипки. На сцене - одна из комнат в доме Абдуллаева. На кровати лежит сильно исхудавший Соловьев. Возле него сидит старый ар- тист Александр Сергеевич. - Полегчает, - сказал Александр Сергеевич. - Не умирать же в пятьдесят лет! - шутливо, но тихо, с одышкой, сказал Соловьев. Помолчали. - Надо было раньше Алексею показаться, - сказал Соловьев. - У тебя сразу шишка на спине выросла? - Год назад почувствовал вдруг - растет и болит. Начал вспоминать. Вспомнил, что зимой, у гастронома, поскользнулся и упал на спину. Уда- рился. - Пройдет, - сказал Александр Сергеевич, хотя не верил в то, что говорил. - Вспоминаю свое счастливое детство, - еще тише прежнего сказал Со- ловьев. - Я ведь деревенский, родился в Воронежской области. Деревня наша замечательная была. Босиком по траве бегал. Кнут сам себе плел, был подпаском. Хорошо. Молоко из-под коровы пил. Зачем мы в Москву приехали? Не понимаю. Учиться, учиться! В Москву, в Москву! Оглядыва- ясь назад, вижу, что все куда-то провалилось... Шампанского бы те- перь... Соловьев затих. Александр Сергеевич в испуге встал. Свет погас. По- тянула свою волынку виолончель. Когда свет зажегся - на скамейке в парке сидела Ильинская с книгой в руках. Александр Сергеевич с Алексеем подошли к ней. - Соловьев умер, - сказал Александр Сергеевич. Ильинская уронила книгу на колени, вскрикнула. - А Абдуллаева все нет, - сказал Алексей. - Поехал за Машей. Через полчаса к дому подъехала "скорая". Санитары вынесли тело Со- ловьева на носилках, погрузили в машину и повезли в морг. Перед гробом Соловьева в зале прощания стояли: Абдуллаев, Миша, Ма- ша, Ильинская, Александр Сергеевич, Алексей, родственники, бывшие сос- луживцы из НИИ. - Кому теперь ругать жизнь? - вздохнул Александр Сергеевич. - Некому, - сказала Ильинская и пошла по липовой аллее к дому. На застекленной террасе с видом на реку играли в карты Абдуллаев, Алексей, Миша и Маша. - Надоело играть, - сказала Маша, отбрасывая карты. - Да и статью мне надо заканчивать. Маша работала уже год у Абдуллаева, в его газете, главным редакто- ром. - Я и не думала прежде, что мне так будет нравиться работать в га- зете. Ведь вот что удивительно: слова для меня приобрели другое значе- ние. Каждое слово на вес золота. - Например? - спросил Миша. - Да вот - первая полоса. На ней должно быть не менее шести матери- алов, чтобы глаз бежал у читателя, было что посмотреть. А я должна этот глаз каким-то приемом остановить. Я сигналю: "Анатолий Чубайс ре- шил, что чековая приватизация увенчалась полным успехом". Крупно так это, черным, то есть полужирным шрифтом. И все! Понимаешь? Это целое искусство! Я понимаю, Миша, что ты меня можешь назвать изменницей, но книжка моих рассказов, выпущенная два с лишним года назад тиражом в тысячу экземпляров, до сих пор не распродана. И все в той книжке - детский лепет. Эти, извини, сопли в сахаре: "Розовые, розовые, розовые лепестки утренней зари..." А тут в номер: "Американская финансовая группа 20-20 рассматривает возможности инвестиций в России". Понима- ешь? Бывший врач кремлевки Алексей, хромая, вышел к рампе с балалайкой, пропел: Долго в цепях нас держали, Долго нас голод томил. Черные дни мино- вали, Час искупленья пробил... - Почему ты не ходишь в черном? - спросил Миша. - Тебе очень был к лицу черный цвет. Твои короткие, ершистые черные волосы, черные бро- ви... - У меня есть черное вечернее платье. Когда-нибудь увидишь. - Маша, ты прекрасна, изумительна, великолепна! - сказал Абдуллаев. - С тобою мы завоюем не только Россию, но и весь мир! Миша вышел на авансцену и проговорил в зал: - Вороны способны к сложным формам поведения. На террасе была плетеная мебель. Кресла-качалки, стулья, круглый стол - все сплетено из белых прутьев хорошего дерева. Александр Сергеевич сидел в кресле-качалке. Миша сел возле артиста на стул. Миша спросил: - Вы прочитали мой последний рассказ? - Да. С удовольствием. Вы в архивах работали? - Нет. Но о многом из эпохи Грозного вычитал в книгах. - Сильный и страшный рассказ! - воскликнул Александр Сергеевич. - Как там у вас живых баграми заталкивают под лед в Новгороде! А пьяный царь девок щупает. Очень сильно! Вы взяли прекрасный сюжет из русской истории. Так и нужно. Обязательно художественное произведение должно выражать серьезную, большую мысль. Как говорил Чехов, только то прек- расно, что серьезно. Продолжайте писать, вы талантливый человек! Миша от смущения покраснел. - Пора и обедать, наверное, - сказал Алексей. - Я распорядился, - сказал Абдуллаев. - Через полчаса все будет го- тово. - Какой чудесный вид с террасы на реку! - со вздохом умиления ска- зала Ильинская. - Живу здесь два года и никак не привыкну к этой кра- соте. Такое впечатление, что паришь над рекой! - Красиво, - согласился Алексей. - Очень красиво! - усилил оценку Александр Сергеевич. Свет на сцене медленно погас, затем луч прожектора выхватил из тьмы восторженное лицо Маши. - В заголовки новостей субботнего номера! - начала она и продолжи- ла: - Банкиры России не склонны преувеличивать проблему оттока капита- лов на Запад. АО "Пермские моторы" получило заказ на изготовление дви- гателей для правительственного авиаотряда. Конфликт Вила Мирзаянова с генпрокуратурой и контрразведкой завершился победой ученого. Дали общий свет. Александр Сергеевич беседовал с Мишей. - Вот некоторые субъекты говорят, что раньше было лучше, жизнь была спокойнее, - сказал Александр Сергеевич. - Но это не так, и вы это здорово показали. Культурный прогресс человечества идет очень медлен- но. Мы живем в лучшее время, по сравнению с прошлыми временами, хотя дикости еще много, но значительно меньше, чем прежде. И вы пишете луч- ше, чем прежде... Тогда вы плели, как вон Маша, - кивнул Александр Сергеевич в ее сторону, - непроницаемую словесную ткань, и только. Хо- тя тканью то плетение назвать нельзя. Ткань - вещественна и имеет свое предназначение, а то было нечто... бессмысленное. Когда нечего ска- зать, я думаю, когда пуста душа, то начинается плетение, объемы, гла- вы, как роман на голову, вместо снега! Мертвые слова, фанерное искусс- тво. А у слов есть душа! Вот в чем дело. Эту душу слов нужно почувс- твовать и познакомить слово со словом. А это могут делать единицы. Ильинская, сидевшая рядом с Алексеем, шепотом спросила у него: - Как вы думаете, Маша живет с Абдуллаевым? - Разумеется, - прошептал Алексей. - А как же Миша? - Миша ее никогда не любил. Он прежде видел в ней коллегу по худо- жественной прозе, а теперь... Инерция знакомств, работы. Абдуллаев те- перь ему платит тысячу долларов. - Пойдемте обедать, - сказал Абдуллаев. Свет погас. Прожектор выхватил крупно руки Маши. Алексей из темноты бодро запел: Пройдут года, настанут дни такие, Когда советский трудовой народ Вот эти руки, руки молодые, Руками золотыми назовет. Повсюду будем первыми по праву. И говорим от сердца от всего, Что не уроним трудовую славу Своей страны, народа своего! После этого луч прожектора осветил сидящую в кресле Ильинскую. Она задумчиво смотрела в зрительный зал. - Муж оставил меня в пятьдесят шестом году. Я играла горничных и воспитывала сына. Когда сыну исполнилось двадцать лет, он начал зани- маться штангой. За год накачался до неузнаваемости. Стал победителем первенства страны, и умер скоропостижно. Я думаю, он совершал ежеднев- ное насилие над своим организмом ради дурацкой победы, о которой те- перь никто не помнит. И я, сознаюсь, совершила насилие над собой, с горя родила от главрежа Гену. То было в шестьдесят шестом году. И вот Гена вырос, стал гражданином США, я пожила у него в Нью-Йорке, а те- перь он здесь, устроил представительство своей фирмы, торгует компь- ютерами. И жизнь теперь кажется лирикой, которую можно читать, а можно и не... Пошел дождь. По стеклам террасы потекли струйки. После обеда Абдуллаев сказал: - Я с Мишей съезжу на переговоры. К восьми часам вернемся. Они ушли. И дождь кончился. Выглянуло солнце. На улице было жарко, даже душ- но. - Пойдемте купаться, - сказала Маша. - Я останусь, почитаю, - сказала Ильинская. - Что вы читаете? - спросила Маша. - Борхеса. - А я к нему охладела, - сказала Маша. - Вообще охладела к прозе. - Может быть, и я охладею, - сказала Ильинская. Александр Сергеевич поднялся, сказал: - Да, нужно прогуляться к реке, ноги помочить. - Идемте, - сказал Алексей. - Я удочку возьму. - Днем, говорят, плохо клюет, - сказал Александр Сергеевич. - А я так с ней посижу. Они вышли на крыльцо и по асфальтированной дорожке, по обе стороны которой цвели пионы, спустились к реке. Тут был устроен пляж, насыпан желтый мелкий песок, врыты скамейки. Маша разделась. На ней был белый купальник. Александр Сергеевич увидел ее загорелые плечи и худенькие, как крылья, лопатки. Маша стоя- ла лицом к реке и размахивала руками. - У вас красивая фигура, - сказал Алексей. - Я об этом никогда не заботилась, - сказала Маша. Алексей молча пошел вдоль берега к кустам. Там он размотал удочку, бросил крючок в воду и сел на траву, затем стащил с себя рубашку. Александр Сергеевич не спеша разделся и, опережая Машу, пошел в во- ду. Он шел медленно, ощупывая ступнями дно, и когда вода стала ему по грудь, поплыл саженками на тот берег. Маша поплыла за ним подобием брасса. Они вылезли на том берегу и принялись загорать. - Я хотел вас спросить об Абдуллаеве, - сказал Александр Сергеевич. - Что? - Спрашиваю об Абдуллаеве. Что он за человек? - Талантливый человек. - Вы любите его? - Нет. Я просто с ним сплю, - лениво сказала Маша. - Собственно, это я и хотел узнать. - Узнали? - Узнал. - А вы что тут делаете? - спросила Маша. - Спасаюсь от нищенства, - усмехнулся Александр Сергеевич. - Спасибо за откровенность. - У меня комната в коммуналке. В любую минуту я могу уехать отсюда. А зачем? Здесь я сыт, обласкан. Имею хороших собеседников, не беспоко- юсь о куске. И мне Абдуллаев нравится. - Чем? - Никогда не задает вопросов. - Вон кто-то на лодке плывет, - сказала Маша. - Я бы сейчас поел окрошки, да чтобы квас был похолоднее и свежих огурчиков побольше... У вас, Маша, есть цель жизни? - вдруг спросил Александр Сергеевич.
в начало наверх
Маша недоуменно посмотрела на него. - Это про жизнь? Что ее нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы? - усмехнулась Маша и добавила: - "Как закалялась сталь"... - При чем здесь "Как закалялась сталь"! Это Чехов. У него бригада, писавшая эту "Сталь", списала. Я хорошо помню этот кусок. Слушайте: "Жизнь дается один раз, и хочется прожить ее бодро, осмысленно, краси- во. Хочется играть видную, самостоятельную, благородную роль, хочется делать историю, чтобы те же поколения не имели права сказать про каж- дого из нас: то было ничтожество или еще хуже того"... Но Чехов не был бы Чеховым, если бы не довел эту мысль до логического конца: "Я верю и в целесообразность, и в необходимость того, что происходит вокруг, но какое мне дело до этой необходимости, зачем пропадать моему "я"?" Вот в чем дело. В "Стали" человек стада дан, а у Чехова индивидуальности, жизнь каждого - бесценна, божественна. Маша долгим взглядом следила за лодкой, затем сказала: - У меня какие-то провалы в душе. Ничего не понимаю, что вы говори- те. Со мной часто так бывает, смотрю, слушаю, но ничего не понимаю. Все куда-то проваливается. Но каждый отдельный момент кажется важным, самым важным! Я с какой-то исступленностью сочиняла рассказы, стреми- лась к оригинальности... И все провалилось, затянулось, забылось. К чему? Зачем? Неизвестно. - Искусство требует каждодневной работы в течение всей жизни, бе- зоглядного служения, и тогда, когда тебя печатают, и тогда, когда тебя не печатают. Каждый день! - Мне скучно каждый день заниматься одним и тем же, - сказала Маша. - Я хочу разнообразия, полноты впечатлений! - Значит, вы не художник, - мягко сказал Александр Сергеевич. - Ведь художник - это от слова "худо". Ему хуже всех на свете, но он тя- нет свою лямку. А вы... Так, обыкновенная женщина. Через год вам надо- ест газета. Вы найдете что-нибудь другое. Например, будете снимать фильмы... Маша оживилась: - Я об этом еще не думала. А ведь снимать фильмы - это самое заме- чательное, что может быть. Абдуллаев купит камеру и все необходимое, а вы, милый Александр Сергеевич, будете играть главную роль! - Мне главную не надо, - сказал Александр Сергеевич. - Я вам гене- рала сыграю, но такого... В сценарии это нужно учесть! - Честно говоря, я сейчас, глядя на вас, подумала, что старики в тысячу раз интереснее молодых. Жаль, что вы не молодой, а то бы я вас полюбила. - Отчего это вам вдруг захотелось любви? Вам ее не хватает? - Вам я могу сказать. Очень не хватает. То есть она у меня бывает почти что каждый день, но мне этого мало. Я какая-то ненасытная. Александр Сергеевич погладил ладонью ее спину, потом быстро встал и пошел в воду. Алексей задремал у куста, удочка выпала из рук. - Клюет! - крикнул Александр Сергеевич, выбредая освеженным, в кап- лях, из воды. Алексей встрепенулся, медленно вытянул леску из воды и начал сматы- вать удочку. Маша переплыла реку, вышла на берег, сказала: - Чей выход? Сверху послышался голос режиссера: - Вороны! - Я поменяю все свои жизненные устои ради свободного перемещения в пространстве истории, до истории и после истории, я невольница свобо- ды, выброшенная из небытия биологическим мутным плевком кодирования осмысленной природы. Что это? Насмешка! Надо мной смеются! Минута люб- ви и - вот тебе, пожалуйста, появляется человек, с его гуманизмом, ис- торизмом, философизмом... Я не понимаю. Отказываюсь понимать плевое дело создания человека и такой огромный трагизм в конце: он умер! Его плюнули самым банальным образом, даже стыдливым образом, потому что все люди стесняются этих тем, так вот, его выплюнули - мгновение-жизнь - и конец. Играйте Рихарда Штрауса! Вот в чем вся бессмыслица нашего существования - в нашем неволии в плевом деле жизни! Вошли в калитку. Сначала Маша, затем Алексей, следом, замыкающим, Александр Сергеевич. - Что-то я раздумался, и мне хорошо от этого состояния, - сказал Александр Сергеевич и продолжил: - Вот калитка скрипит, петли заржаве- ли, хотят быть смазанными. Нужно смазать. Вообще нужно работать, рабо- тать... Работать над собой. - Это ваша профессия - работать над собой, - сказал Алексей. - Это дело всех и каждого, - сказал Александр Сергеевич. - Обратите внимание, что калитка при входе разных людей скрипит по-разному, слов- но вживается в наши характеры, и чем хуже человек, тем противнее она скрипит. Так как калитка скрипит в той или иной мере всегда, то я де- лаю вывод, что все мы по-своему плохие, нам только кажется, что мы хо- рошие. - Александр Сергеевич, вы прекрасны в измерении лета! - воскликнула Маша. - Утром я проснулась и увидела в трехлитровой стеклянной банке букет свежесломанной сирени. Солнечный свет падал с тыльной стороны, и вода в банке источала золотое сияние. Я смотрела на это чудо и как бы окидывала взором всю свою "плевую" жизнь, и она - жизнь - казалась мне в эти минуты содержательной и даже счастливой. Алексей почесал затылок и тоже поддержал тему: - Знаете, когда светлые густые ветви березы при дуновении ветра отстраняются, то открывают в глубине растущую сосну, темные ветви ко- торой напоминают выглядывающего из окошка старика. Если бы человек был столь же непосредствен, как природа, то он бы не гонялся за счастьем, а просто был бы счастлив всегда. - Среди молодой крапивы пробились садовые крупные ландыши, - сказал Александр Сергеевич и после паузы добавил: - Если бы ландыши цвели круглый год, то жить было бы скучно. Русский человек непостоянен пото- му, что живет в непостоянном климате. Зима и лето - суть перепады настроения русского человека, точнее: от добра ко злу. Ильинская дремала в кресле-качалке. - Абдуллаев молодец! - продолжил Александр Сергеевич. - Как ему все ловко удается. Я представить себе не могу, чтобы я мог придумать нечто подобное. - Мало придумать, - сказал Алексей. - Придумщиков у нас хватает. Осуществить придуманное! Это да! - И у меня где-то на донышке души - волнение, - сказал Александр Сергеевич. - Вдруг да вся эта наша райская жизнь кончится. Ну, случит- ся что-нибудь с Абдуллаевым. - Случиться может с каждым, - сказал Алексей. - Генеральные секре- тари хоть и казались вечными, но... - Это вы правы, - согласился Александр Сергеевич. - Ничего нет веч- ного... И тем не менее живешь и волнуешься. - Жизнь - это и есть волнение, - сказал Алексей. - Волнение закан- чивается со смертью. - Эта мысль, мысль о смерти, говорит мне о том, что я живу, - ска- зал Александр Сергеевич. - То есть я хочу сказать, что смерть подчер- кивает жизнь! Приехали Миша и Абдуллаев. Они шли от калитки улыбаясь и о чем-то разговаривая. Голосов не было слышно. Абдуллаев нес дыню, а Миша - ог- ромный арбуз. На площадке перед домом стояла корзина, Миша не заметил ее, споткнулся и выронил арбуз. Арбуз раскололся с хрустом и забрызгал красными пятнами белый костюм Абдуллаева. - Ух, черт! - воскликнул Миша. - Ничего, очаровательные мои! - сказал Абдуллаев. - Бывает, - сказал Александр Сергеевич. - Какой вы неловкий, - сказала Ильинская. - Арбуз-то был спелый! - огорчился Алексей. - А я все равно попробую, - сказала Маша, нагибаясь к красной саха- ристой мякоти. Она упала на колени и стала жадно есть арбуз. - Когда бы здесь никого не было, - сказал Миша, - с ели слетела б ворона прямо на расколовшийся арбуз. А услышав, что кто-то выходит из дому, схватила бы, как и ты, Маша, огромный кусок и как-то боком взле- тела на дерево, и под ней закачалась бы ветка. Маша, взлети на дерево! Маша рассмеялась, но с колен не встала, продолжая есть арбуз. Миша указал рукой куда-то в правую кулису и задумчиво сказал: - Этот старый дуб еще неделю назад стоял, как больной, без листьев среди уже вовсю зазеленевших деревьев, стоял как усыхающий, но, пере- жив вызванные, по народным поверьям, собственным пробуждением холода, разом ударил всею своей кудрявой мощью. Все посмотрели на предполагаемый дуб в правой кулисе. На террасе сели обедать. Подали утиную шейку фаршированную, форшмак в булке, борщ, телятину, запеченную в молочном соусе. - Если сегодня не будет дождя, - сказала Ильинская, - то его не бу- дет сорок дней. - Помню, месяц не могли снимать, потому что шел дождь, - сказал Александр Сергеевич. - Я тогда играл комиссара с четырьмя ромбами. С самим по прямому проводу должен был в кадре говорить! - Никак не пойму, почему в мире происходит соподчинение? - сказал Алексей. - Все люди одним и тем же образом рождаются, но затем выстра- иваются в соподчиненную цепь. - Иначе нельзя, - сказала Ильинская. - Хаос будет. - Вкусен же борщ! - сказал вспотевший Александр Сергеевич. - Кушайте, очаровательные мои! - сказал Абдуллаев. - Оказывается, крапива - очень красивое растение. Я читала в саду и время от времени любовалась ею, - сказала Ильинская. - Каждое растение - полезное и бесполезное с точки зрения человека - по-своему красиво, - сказал Миша. - Каждое имя по-своему тоже очень красиво. Петр, Грозный, Скуратов! - Да. Это любопытно. Каждая божья тварь имеет свое название, - ска- зал Александр Сергеевич. - Ползет гусеница, а у нее есть название. - Человек придумал, - сказал Алексей. - Да уж! Человек - он такой! Любопытен до безумия. Всему-то он дает названия и имена, - сказала Ильинская. - Как мне приятно с вами, очаровательные мои! - сказал с улыбкой Абдуллаев. - Что вы за прелестные люди! Потом все с большим аппетитом ели шоколадное желе с измельченным миндалем. И наконец закончили обед клюквенным киселем с мороженым. - Вычитал в газете, что на одной литературной конференции докладчик умудрился два часа говорить о роли щегла в русской поэзии, - сказал Александр Сергеевич. - Все хотят красивых птиц, - сказал Алексей и с некоторым лукавс- твом посмотрел на Машу. Маша усмехнулась, сказала: - Теперь после нашей пьесы все будут говорить о роли вороны в русс- кой поэзии! - Но у нас же проза, - сказала Ильинская. - А мы ее зарифмуем, - сказала Маша. Алексей поддержал на балалайке и спел: Летят перелетные птицы В осенней дали голубой, Летят они в жаркие страны, А я остаюся с тобой. А я остаюся с тобою, Родная навеки стра- на! Не нужен мне берег турецкий, И Африка мне не нужна. - Браво! - крикнул Миша. - Вот гимн вороны. Как я этого раньше не ухватил. Ведь ворона - птица неперелетная! - А я не могу долго находиться на одном месте, - сказал Абдуллаев. - Вы - перелетная птица? - спросила Ильинская. - Возможно. У меня внутри всегда как-то неспокойно. Я сижу с вами, очаровательные мои, а думаю о других местах. Приезжаю в другие места - думаю о вас и хочу к вам скорее. Попадаю к вам - и уже хочу в следую- щее место. - Это пройдет, - сказал Алексей. - Когда человек готовится к смер- ти... - Бог с вами! - сказала Ильинская. - Так вот, когда человек готовится к смерти, я это вам как врач го- ворю, ему уже не хочется никаких других мест. Он вдруг понимает, что все места в нем. И спокойно покидает сей мир, потому что ничего инте- ресного в этих местах нет. - Вы так это говорите, как будто сами готовитесь к смерти, - сказал Александр Сергеевич. - Рано или поздно каждый человек начинает готовиться к смерти. Под- готовленных не так жалко. Мы говорим в подобном случае - хорошая смерть, - сказал Алексей. - Сожалеем о неподготовленных, которые не все еще места осмотрели и не пришли к выводу, что все места - в нем самом. - Умно! - воскликнул Александр Сергеевич.
в начало наверх
На авансцену в свете прожектора вышел Миша. Он сказал: - Хорошо умирать тогда, когда ты знаешь, что знаменит! Прекрасно быть знаменитым. Это поднимает ввысь. Надо иметь многочисленные архи- вы, трястись над каждой рукописью. Писать нужно с холодным сердцем, не отдавая всего себя творчеству. Пусть читатель трепещет над твоим про- изведением. Если и есть какая-нибудь цель у творчества, то это - ус- пех, шумиха. Пусть ты сам как человек обыкновенен, в глазах сограждан ты вырастаешь до небес. Сограждане не читают книг, исключения лишь подтверждают правила, но как они произносят знаменитые имена! Надо быть самозванцем в искусстве, потому что без самозванства никому ты не нужен и под лежачий камень вода не подтекает! В конце концов, тебя лю- бит не абстрактное пространство, не какого-то мифического будущего зов, тебя любят Иваны Ивановичи и Елены Сергеевны. В своей судьбе не нужно оставлять никаких пробелов, твою судьбу должны знать наизусть. Пробелы надо оставлять в своих произведениях, держать себя в узде, не распускать нюни, не потакать вкусам читающей публики, она - публика - ждет, что после поцелуя и легких намеков еще что-то будет, а ты ему с холодным сердцем - пробел, и переход к другой сцене! Не надо очерчи- вать на полях целые главы своей жизни - она в пробелах произведений и в подробнейшей биографии. Ты постоянно должен быть на виду, буквально окунаться в известность, чтобы злые языки говорили: "Когда же он рабо- тает?!" Твои шаги должны звучать, как шаги Командора! Туман на мест- ность нагоняют от неуверенности в своих силах. А ты в них уверен и прямо смотришь на солнце. Никто не пойдет по твоему следу, потому что никогда не поймут, как ты шел. У тебя должен быть профессиональный глаз, и победу от пораженья ты обязан отличать с ходу, при беглом прочтении чужой ли, своей ли рукописи. Ни в коем случае не должно проступать твое лицо в твоих произведениях, ты, по определению, много- лик. Тогда тебя ждет посмертная слава, и никому в голову не придет мысль, что ты уже давно умер. И более живым ты становишься после смер- ти! У правой кулисы высветилась дверь, в которую быстрым шагом ушел Ми- ша. Уже при общем свете, в тишине, нарушаемой покашливаниями зала, из точно такой же двери слева показались Алексей и Александр Сергеевич, который курил папиросу. - Странное впечатление у меня от Абдуллаева, - сказал Александр Сергеевич. - Он все время называет нас очаровательными, а я не верю! - Бывает, - сказал Алексей. - Для чего-то он нас держит, а для че- го, сам не пойму. - То-то и оно! У меня в душе не прекращается волнение, вдруг да все это кончится! - Кончится так кончится! - сказал Алексей. - В жизни нужно быть ко всему готовым! Не нужно думать об этом. Что будет, то и будет. А мно- гие мысли - от безделья, от скуки. - Да, нам создал Абдуллаев мирок, и мы живем в нем. Но мне, надо сказать, не скучно. Я как-то привык сам с собою разговаривать, думать, с вами общаться. А что еще есть в жизни? Только общение. Вот вы врач, а ничем человечеству помочь не можете. - Я человечеству не смог бы помочь, даже если бы очень захотел сде- лать это. Человечество - это такая же фикция, как коммунизм. Человеку конкретному кое-чем я еще могу служить. Да и то в случаях понятных. А так медицина - видимость одна. Ну, разрежу, вырежу, зашью... И что же, я стану умнее? Нет. Все известно: анатомия, физиология... И ничего ровным счетом не известно! Направляющего момента ухватить не могу. Бог - это выдумка писателей древности. Не скрою, хорошо писали. Но религия - это чистая политика, связывающая стадо человеческое в государство. Направляющая более загадочна, чем Бог. Направляющая сама создала Бога. Вот в чем дело. Александр Сергеевич ходил по авансцене и курил. - Как вы сказали? "Направляющая"? - Да, направляющая. - Хм... А направляющую кто направляет? - Никто. - Так не бывает. Вот играл я генерала армии. В преотличнейшем эпи- зоде. Зритель видел, что я решил исход нашей победы. Но это не так! Зритель не видел процесса съемки. А там сценарист задал тему, режиссер ее поставил, мне сказал: "Ты тут, Саша, построже!" Так и мы - видим готовый фильм. - И сами в нем участвуем! - Так точно. Из левой двери появилась Ильинская. - Ах, вот вы где! - Да вот, беседуем о вечности. - И что же вы о ней думаете? - Интересную мысль высказал Алексей, - сказал Александр Сергеевич, - он считает, что существует некая направляющая, которая и самого Бога создала. - Любопытно, - сказала Ильинская. - Не хотите сыграть в лото? - С удовольствием! - воскликнул Алексей. - Давно не играли, - сказал Александр Сергеевич. Отдохнув после обеда, Ильинская выглядела свежо. На ней было белое платье, которое несколько полнило ее. На высокой груди поблескивал крестик с изумрудом. Из правой двери показался Миша с лейкой в руках. - Пойду полью пионы, - сказал Миша. - Юноша и цветы... Это прекрасно! - задумчиво сказала Ильинская и добавила: - Нарежьте мне букет. - Хорошо, - сказал Миша. - А мы в лото собираемся играть, - сказал Александр Сергеевич. - Составите потом компанию? - Я не люблю играть в лото, - сказал Миша. - Я пишу, вышел додумать мысль. - О чем же вы сейчас пишете? - с придыханием спросила Ильинская. - О времени Петра. - Любопытно, - сказала Ильинская. Миша удалился в левую дверь со своей лейкой. - Право, он мне нравится, - сказала Ильинская. - Поухаживайте за ним, - сказал Александр Сергеевич. - Придется, - сказала Ильинская. - Странно, что он не увлекается женщинами. Во всяком случае, я его ни разу с ними не видела. - Его женщина - писанина! - сказал Алексей и спел под балалайку: Хороши весной в саду цветочки, Еще лучше девушки весной. Встретишь вечерочком Милую в садочке - Сразу жизнь становится иной. На лице у Алексея было торжествующее выражение, как будто он что-то доказал этой песней и будто радовался, что в его репертуаре на каждый случай есть песня. - Россия - зона рискованного земледелия, - сказал Александр Сергее- вич. - Согласен, - сказал Алексей. - Еще бы на Северном полюсе Москву заложили! Несчастная страна! Но с великим будущим! - Вы верите в будущее России? - спросила Ильинская. - Без всякого сомнения, - сказал Алексей. - И я верю! - твердо сказал Александр Сергеевич. - Придется и мне поверить, - сказала Ильинская. - Пойдемте играть в лото. Уходят. Прошла неделя. На сцену въехал "мерседес". Абдуллаев и Миша вышли из машины. Абдуллаев сказал: - Я не ожидал, что они все разом нахлынут за дивидендами. Еще чего придумали, платить им! Перебьются! - Что делать? - спросил Миша. - Их же сотни тысяч! Абдуллаев некоторое время смотрел в зал, затем сказал: - Буду думать. Миша развел руки в стороны. Свет погас, а когда зажегся - на террасе сидели за столом Ильинс- кая, Маша, Александр Сергеевич и Алексей. - Сорок один, - сказал Алексей. - Какой сегодня грустный день, - сказала Ильинская. - Пасмурно. - Тридцать семь, - сказал Алексей. - У меня "квартира", - сказал Александр Сергеевич. - Русское лето - сплошное мучение. Нет твердой перспективы хорошести погоды. Прямо-таки издевка какая-то над населением! - Одна страсть угасает, на смену приходит другая, - сказала Ильинс- кая, время от времени поглядывая на дверь. Вошел Миша. Вид у него был печальный. Миша сел к столу, сказал: - Мне кажется, Абдуллаев собирается сматываться. Все застыли на пятнадцать секунд. Актеры в этом месте хорошо продержали паузу. Тишину нарушил Александр Сергеевич: - Как говорил Гоголь, философия торжествует над печалями прошлого и будущего, но печаль настоящего торжествует над философией. - Что же произошло? - спросила Маша. - Ничего особенного, - сказал Миша. - Просто валом повалили акцио- неры, а денег на дивиденды у Абдуллаева нет, или он просто не хочет с ними расставаться. - Но он же богат! - вскричала Маша. - Чем богаче человек, тем он жаднее, - философски заметил Алексей. - В погоне за пустяками мы упустили существенное: не поинтересовались у Абдуллаева, каковы его намерения. Маша встала из-за стола и нервно заходила по террасе. - Я его сейчас приведу, - сказала она наконец. Уходит. - Вот вам и фокус! - сказал Алексей, тоже поднялся и захромал за балалайкой, потом запел: Над страной весенний ветер веет. С каждым днем все радостнее жить. И никто на свете не умеет Лучше нас смеяться и любить. Но сурово брови мы насупим, Если враг захочет нас сломать, Как невесту, Родину мы лю- бим, Бережем, как ласковую мать. Абдуллаев появился как ни в чем не бывало под конвоем Маши. - Очаровательные мои, в чем дело? Что за волнения, прелестные мои? Маша говорит, что я куда-то собираюсь исчезать. Это просто домыслы. Да, в данный момент я не могу выплатить дивиденды. Но я расплачусь ак- циями. Этих акций у меня на век хватит. Так что нет никаких оснований для волнений. Что касается исчезновения, то я действительно собираюсь в командировку в Аргентину. Но Миша прекрасно об этом знает. Почему я еду один? Да потому что я так хочу. Я захотел из ничего создать инвес- тиционный свой фонд. И что же? Создал! Я же не упрекаю вас, мои заме- чательные, что никто из вас ничего подобного не создал! - Значит, вы все-таки уезжаете? - спросила Ильинская. - Уезжаю. В командировку. На три недели. - И в такое время ты можешь уехать? - вскричала Маша. - В какое время? - Когда по радио уже кричат, что Абдуллаев проходимец! - с чувством сказала Маша. - Это могут говорить невежественные люди, - сказал Абдуллаев и улыбнулся. - Очаровательные мои, нет никаких оснований для подозрений. А чтобы вы поверили мне окончательно, я выплачу до командировки всем вам по тысяче долларов. - Неплохо! - сказал Алексей. - Дешево же вы нас оцениваете! - твердо сказал Александр Сергеевич. Абдуллаев, ничего не ответив, развернулся и ушел. После некоторого молчания Ильинская сказала: - Говорил что-то, а что, я так и не поняла. Почему ему приспичило ехать в эту Аргентину? Он нам не ответил. Умные люди в двух-трех сло- вах умеют выразить свою мысль, а глупцы могут говорить часами и ничего не сказать! Он, мне кажется, неумен! - Ну, это вы уж слишком, - сказал Миша. - Чего-чего, а ума у него навалом. Только ум у него другой, не наш. Он думает, что может обой- тись без нас. В этом он сильно ошибается. Но если мы подумаем, что мы обойдемся без него, то ошибаемся вдвойне. - Я его не пущу! - крикнула Маша и убежала к себе. - Абдуллаев сразу же стал мне малоинтересен, - сказал Александр Сергеевич. - Он похож на песенку "Листья желтые", которая быстро вышла из моды. - Ладно, это все так, - начал Алексей. - Но что нам делать? Предс- тавьте себе - он исчезает. Придут органы, опишут дом и нам соучастие припишут! - Точно! - согласилась Ильинская. - Скажут, что мы - мафиози! - определеннее сформулировал Миша. - Коррупционеры! - заострил Александр Сергеевич.
в начало наверх
- А то и пойдем на скамью подсудимых, как одна банда! - испуганно произнесла Ильинская. Все погрузились в глубокую задумчивость, как это случается с каж- дым, даже самым легкомысленным человеком, в минуту непредвиденного происшествия. Хотя происшествие предвидеть нельзя. Оно грядет всегда без предвидения. Появился Абдуллаев с желтым дорогим чемоданом, следом Маша с черной сумкой под мышкой. - Он берет меня с собой, - сказала Маша. - Я этого не говорил, очаровательная моя! - изумился Абдуллаев. Маша подошла к столу и стала копаться в своей сумке. - Что-то вы поспешно собрались! - сказал с волнением Александр Сер- геевич. - Навещу семью, очаровательные мои! - сказал Абдуллаев. - Поздно! - воскликнула Маша, направляя на Абдуллаева пистолет. Раздался выстрел, затем второй, пятый. Белый костюм Абдуллаева покрылся красными пятнами. Абдуллаев кач- нулся и упал. - За что, очаровательные мои? - простонал он и затих. Тихо заиграла музыка: виолончель со скрипкой. Ильинская направилась к рампе. Свет погас, лишь прожектор осветил лицо Ильинской. - Все пройдет, все успокоится... Вспомним тех, которые жили сто, двести лет до нас, которые пробивали для нас дорогу. Вспомним их с благодарностью, помянем их добрым словом... Придут новые поколения и будут жить и работать, работать. Но все мы, как ни крути, сольемся в едином потоке и с теми, кто был до нас, и с теми, кто будет после нас. Мы сольемся в едином благородном порыве - добром, честном, красивом. Мы услышим ангелов и увидим небо в алмазах. Занавес медленно закрывается.

ВВерх