UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
   Лариса Миллер

   Роман с английским
   Рассказ-воспоминание

   На раннем этапе мои отношения с английским строились весьма драматич-
но:  это  были  сплошные "невстречи" (да простят мне ахматовское слово в
столь несерьезном контексте).  Первая невстреча состоялась на заре пяти-
десятых летом в Расторгуеве,  куда,  как обычно, выехал детский сад, где
работала бабушка.  На сей раз я жила не в группе,  а с бабушкой  и  всем
"педсоставом",  как тогда говорили.  Среди педсостава оказалась воспита-
тельница,  знающая английский.  У нее был с собой адаптированный "Оливер
Твист",  с  помощью  которого она регулярно пытала собственного сына,  а
позже,  по бабушкиной просьбе,  и меня.  Сирота Оливер не вызывал во мне
ничего,  кроме жалости.  Но жалела я не его,  а себя. Мало мне школы, на
дворе лето, за калиткой визжат и возятся "воспитательские" дети, а я по-
чему-то  должна сидеть на жаркой террасе и тупо повторять "work house" -
работный дом. Вот, пожалуй, и все, что я вынесла из тех занятий.
   Вторая невстреча произошла в Москве.  "Step by step",  - торжественно
произнес  отчим название толстой потрепанной книги,  по которой когда-то
сам пытался учить английский,  и, энергично поплевав на пальцы, перевер-
нул страницу. Домашнее обучение началось. "This is a carpet", - произнес
он,  тыча в висевший на стене ковер.  "This is a table",  - сообщил  он,
хлопнув по столу ладонью. "Three little pigs", - объявил, указав на кар-
тинку в книге.  Все слова он произносил громко и радостно,  но с  особым
удовольствием слова с межзубным звуком,  который для простоты заменял на
"с" или "з".  Мама была довольна:  плюс к школьному я получала  дополни-
тельную порцию английского дома. Сама она, несмотря на какие-то мифичес-
кие курсы Берлица,  которые когда-то посещала,  не могла мне помочь. Из-
редка  произносимые ею английские слова звучали столь причудливо и вызы-
вали у меня такое недоумение,  что она виновато  умолкала.  Школьный  же
английский,  породивший все эти дополнительные хлопоты, не помню совсем.
Первые и последние воспоминания о нем относятся к 53-му году - году "де-
ла врачей".  "Англичанкой" в нашем 7 "Г" была Софья Наумовна - невысокая
женщина с приятными чертами лица и проседью в пышных волосах.
   Когда началась вся эта свистопляска и газетная травля,  она так нерв-
ничала,  что едва могла вести урок.  Мне даже казалось,  что она боялась
особо нахальных и злобствующих девиц (а таких в нашем классе было  нема-
ло) и, заискивая перед ними, завышала оценки. Меня С. Н. в ту пору почти
не замечала и редко спрашивала,  но,  встретив однажды на улице, назвала
по имени и ласково поздоровалась.
   Вот и весь мой ранний английский.  И как я оказалась в ИНЯЗе, сама не
знаю.  Впрочем, если разобраться, все объяснимо. Язык мне давался легче,
чем другие предметы.  Химичка звала меня "дубиной стоеросовой".  Матема-
тичка,  физик и учитель по черчению наверняка думали так же,  но отлича-
лись большей выдержкой.  С историей, особенно древней, все было бы хоро-
шо,  если бы не имена и даты.  А литература... О, литература - это особ.
статья. Я любила ее, но не школьную, не препарированную автором учебника
и моей учительницей,  которая за шаг влево или вправо от жесткого  плана
сочинения беспощадно влепляла двойку.  Сочинение и явилось тем барьером,
который я не смогла взять на вступительных экзаменах на филфак МГУ.
   О, жаркое лето 57-го!  Прохладные металлические ступени университетс-
кой лестницы, где я сидела в полном трансе, не найдя своей фамилии среди
допущенных к следующему экзамену.
   О, жаркое лето Всемирного фестиваля  молодежи  -  события,  абсолютно
прошедшего мимо меня, потому что я, провалившись в университет, сделала,
по маминой просьбе,  отчаянную попытку поступить в Институт  иностранных
языков.  Экзамен,  которого совсем не помню, это экзамен по языку (опять
невстреча).  Зато отлично помню, как сдавала историю, вытащив билет N 29
("триумфальное  шествие советской власти и поход Степана Разина за зипу-
нами") - единственный,  которого боялась, потому что не выучила и успела
повторить  лишь перед самым экзаменом,  дожидаясь своей очереди в душном
коридоре.
   Итак, ИНЯЗ.  Вот когда,  по логике вещей, должна наконец-то произойти
моя встреча с английским.  Но жизнь - выше логики или,  по крайней мере,
совсем другое дело. ИНЯЗ для меня все, что угодно, но только не постиже-
ние  языка.  ИНЯЗ  - это прежде всего освобождение от ненавистной школы,
головокружительное чувство новизны,  интеллигентные преподаватели, гово-
рящие студентам "вы".  ИНЯЗ - это многочасовые разговоры по душам с под-
ружкой,  веселая праздность и не менее  веселый  экзаменационный  аврал.
ИНЯЗ - это не столько Чосер,  Шекспир и Байрон, сколько лихо распеваемые
нами по-английски джазовые песенки,  ради которых на  наши  институтские
вечера рвалась вся московская "золотая" молодежь. ИНЯЗ - это три с поло-
виной целинных месяца,  степные просторы и долгие  ночные  прогулки  под
густыми звездами.  Это - любовь,  которая сделала институт в Сокольниках
самым счастливым, а позже самым несчастным местом на земле.
   Ну а как же английский?  А как же дивные институтские  преподаватели?
Серьезный и умный Наер,  фанатично влюбленный в язык коротышка Венгеров,
темпераментная,  с живыми глазами, громким смехом и постоянной сигаретой
в  руке  Фельдман,  высококлассные  специалисты по стилистике и переводу
Рецкер и Кунин,  многочисленные американцы,  вернее, американские евреи,
по  высокоидейным соображениям переселившиеся в Россию в тридцатые годы?
Неужели вся их наука прошла мимо меня?  А как же мои регулярные походы в
Разинку1, где неотразимый Владимир Познер делал обзор новинок английской
и американской литературы?  Неужели все мимо? Наверное, нет. Наверное, я
что-то все-таки усваивала даже помимо собственной воли.  Но насколько же
меньше,  чем могла. Оглядываясь назад, вижу, что в студенческие годы мой
роман  с  английским то затухал,  то вспыхивал с новой силой.  На первом
курсе идея выучить язык казалась мне весьма оригинальной и привлекатель-
ной. И не только мне, но и моей подруге. Мы приняли твердое решение каж-
дый день беседовать по-английски.  Начали бодро.  Обложившись словарями,
пытались  обсудить какую-то театральную постановку.  Однако наши мысли и
эмоции оказались настолько богаче словарного запаса,  что мы  постепенно
перешли на русский.
   Желание блеснуть  совершенным знанием языка жило в каждом из моих со-
курсников. "Why not?" - к месту и не к месту восклицал один, сопровождая
свой вопрос кривой усмешкой. "There is no doubt about that" ("В этом нет
сомнения"),  - выкрикивал другой,  небрежно стряхивая пепел с  сигареты.
Бросить какую-то случайную фразу,  лихо сострить, "сорваться на английс-
кий", как у нас говорили, казалось особым шиком. Однако подобные попытки
часто кончались полным конфузом. Помню, как одна наша студентка заверши-
ла свою шутку звонким:  "Isn't you?" Все засмеялись,  но не  остроте,  а
ошибке,  позорной,  невозможной в стенах языкового вуза. Но... "и невоз-
можное возможно". Блистая высокопарными, сложными и весьма книжными фра-
зами,  взятыми из учебников и книг по домашнему чтению, мы вряд ли могли
без затруднения попросить поставить чайник или отреагировать на  элемен-
тарное "спасибо".  Вот откуда брались учителя, подобные той, с которой я
по окончании института работала в спецшколе. Однажды к ней на урок приш-
ли  гости  из  Австралии.  Уходя,  они поблагодарили ее сердечным "Thank
you",  на которое она ответила не менее сердечным и  совершенно  русским
"please". Тем не менее ИНЯЗ весьма презрительно относился к МИМО, считая
его на порядок ниже и рассказывая о нем уничижительные анекдоты. Хотя бы
такой:  диалог между двумя прохожими в Нью-Йорке: "Which watch". - "Five
clocks", - "Such much?!", - "Мимо?", - "Мимо!"
   Наверное, ИНЯЗ действительно учил более рафинированному языку и давал
более  широкое и серьезное лингвистическое образование.  Нам читали курс
по истории языка, языкознанию, фонетике, психологии, литературе. Правда,
нас  также пичкали истматом,  диаматом,  историей партии.  Много времени
уходило на педагогику и практику в школе,  которую я принимала как горь-
кое лекарство.  Но что было делать?  Я училась на педагогическом отделе-
нии.  На переводческий девочек не брали. И все же никакие истматы, ника-
кая практика в школе,  никакие изъяны в обучении не могли помешать овла-
деть языком тому, кто этого действительно хотел. Помню студентов старших
курсов, с которыми была на целине. Помню, с каким восторгом я следила за
их состязанием в синхронном переводе,  когда один  быстро  читал  весьма
сложный русский текст, а другой столь же быстро вторил ему по-английски.
Несмотря на некоторый академизм преподавания и явный дефицит живой  раз-
говорной  речи,  за  пять институтских лет можно было многому научиться.
Хотя бы тем необычным способом,  каким когда-то учился наш преподаватель
Венгеров. Говорят, что он, будучи студентом, часто приходил в преподава-
тельское общежитие в Петроверигском и,  отловив  кого-нибудь  из  native
speakers  (англоязычных),  просил разрешения тихонечко посидеть в углу и
послушать живую речь. Так он погружался в естественную языковую среду.
   Я тоже одно время регулярно посещала общежитие в Петроверигском. Этот
факт  достоин  упоминания лишь потому,  что ездила я туда с единственной
целью - брать частные уроки у  старого  преподавателя  нашего  института
Фридмана.  И происходило этого тогда,  когда я уже кончила ИНЯЗ и счита-
лась дипломированным  специалистом.  Бедный  славный  Фридман  испытывал
страшные муки,  занимаясь со мной. "Да вы все знаете, - говорил он, - ну
зачем вам это?  Я не могу брать с вас денег.  Вы сами можете давать уро-
ки".  Но я была непреклонна и терзала старика целый год.  Такие приступы
случались со мной и позже,  и тогда я принималась ездить через всю Моск-
ву,  чтоб брать уроки у своих бывших преподавателей. Но это все потом. А
в годы,  предназначенные для учебы, я не только не лезла из кожи вон, но
даже не отличалась особым прилежанием.  Однажды после урока по домашнему
чтению (мы тогда читали "Трое в лодке..." Джером Джерома) молодая симпа-
тичная преподавательница подозвала меня и деликатно попросила не смеять-
ся так откровенно на уроке,  читая заданную на дом  главу.  "Ведь  сразу
видно,  что вы только что открыли книгу". Нет, я не была плохой студент-
кой,  но все делала от сель до сель:  учила требуемый список  выражений,
грамматику,  статьи из "Moscow news", политический словарь. Иногда в пе-
риод очередного наплыва чувств к английскому сидела в лингафонном  каби-
нете,  слушая отрывки из классики в исполнении английских актеров и чте-
цов и даже запоминала кое-что наизусть. Например, знаменитое "Bells" Эд-
гара  По или не помню чье стихотворение,  начинающееся словами:  "Do you
remember an inn Miranda?  Do you remember an inn?" Но все это было,  как
во сне.  Слишком много другого происходило со мной в те годы: дружба на-
веки,  любовь до гроба, крах того и другого да еще этот постоянный поиск
смысла жизни.  Ну не в изучении языка же он,  в самом-то деле. Так все и
шло,  пока не случилось нечто,  заставившее меня очнуться.  На одном  из
старших курсов, подойдя к преподавательнице, чтоб попросить ее поставить
подпись под каким-то документом,  я вдруг поняла,  что не знаю,  как это
сказать по-английски.  Испытав чувство физического к себе отвращения,  я
решила немедленно начать новую жизнь.
   И начала. Следуя примеру некоторых моих однокурсников, принялась охо-
титься на живых носителей языка,  чтоб, устранив дефицит живой разговор-
ной речи, общаться с ними в неформальной обстановке. Моей первой добычей
стала сестра знаменитого скрипача Иегуди Менухина, пианистка, приехавшая
вместе с ним на гастроли. Муж этой дамы имел собственную психиатрическую
клинику не то в Штатах,  не то в Англии,  и она попросила меня сопровож-
дать ее в одну из московских психбольниц, где ей обещали встречу с глав-
ным врачом.  Войдя в больницу, не помню какую, мы были сразу же останов-
лены грубым окриком. Некто в белом халате принялся на нас орать, заявив,
что  мы вошли не в ту дверь.  Моя спутница заволновалась:  "What does he
want?  What does he want?" ("Что он хочет?")  Услышав  английскую  речь,
бедняга замер с открытым ртом. Воспользовавшись паузой, я объяснила ему,
кто мы и зачем пришли. Дальше все происходило, как в плохом кино: кланя-
ясь и улыбаясь, человек в белом халате повел нас в кабинет главного вра-
ча.  Он преобразился столь стремительно,  что на него было больно  смот-
реть. "How nasty, - твердила гостья, следуя за ним. - It's all because I
am a foreigner.  How nasty". ("До чего противно! Это все из-за того, что
я иностранка".)
   Следующей моей добычей была американская чета, приехавшая на Междуна-
родный онкологический конгресс: хирург Норман и его жена Милдред. Я поз-
накомилась с ними,  регистрируя участников конгресса в гостинице "Украи-
на". Миниатюрная, маленькая Милдред постоянно рассказывала о своих четы-
рех детях,  а долговязый Норман, увешанный фото- и киноаппаратами, хотел
знать все.  Заметив возле Белорусского вокзала бабулю с огромным  грузом
на спине, потребовал: "Лариса, пойдите и спросите, что у нее в мешке". И
был очень разочарован, когда я сказала, что это неудобно. Увидев спящего
на  улице пьяного,  достал фотоаппарат и попытался его сфотографировать,
вызвав праведный гнев патриотически настроенных прохожих.  К моему вели-
кому смущению,  шнуруя башмак,  он ставил ногу на сиденье автобуса,  а к
моему восторгу,  удивительно чисто и  красиво  насвистывал  фортепианный
концерт  Грига  и  разную прочую классику.  Когда мы прощались,  они оба
признались, что, не понимая, как можно работать бесплатно, поначалу опа-
сались, не из КГБ ли я. Однако, узнав меня получше, успокоились. Расста-
лись мы большими друзьями,  и несколько лет кряду я получала от них рож-
дественские открытки с изображением всей семьи и собаки. Но это все были
встречи кратковременные и мимолетные.
   Самым значительным событием в моей "английской" жизни оказалась рабо-

 
в начало наверх
та на Британской торговой выставке в Сокольниках в 61-м году. Это была моя первая официально оформленная деятельность, за которую по истечении двух недель я даже получила зарплату. Придя на стенд с надписью "Элект- роника", я оказалась в обществе очень милых джентльменов. Помню трех: длинного худого Джефа, изящного мистера Вилоуби и плотного пожилого гос- подина семитского вида. Сентиментальный Джеф без конца всему умилялся: то березам в парке, то голубям возле университета, то моей косе. Малень- кий, в добротной серой тройке и с трубкой во рту мистер Вилоуби был пос- тоянно одержим желанием попутешествовать по России и завороженно твер- дил: "Омск, Томск, Минск". Эта страсть привела его однажды на Белорусс- кий вокзал, где он, поддавшись дорожной лихорадке, сел в электричку и проехал несколько остановок. О своем приключении он рассказывал с гор- достью десятилетнего мальчишки, сбежавшего из дома. Пожилой джентльмен семитского вида все время пытался со мной уединиться, чтоб выяснить, как живут евреи в СССР. Однажды ему удалось загнать меня в угол и закрыть собой все пути к отступлению: "Говорят, у вас в стране сильный антисеми- тизм. Говорят, евреям трудно получить высшее образование. Это так?" "Но вы же видите, - ответила я, пытаясь выбраться из засады, - я же учусь". И тут раздался насмешливый голос мистера Вилоуби: "Russian girls know all the answers" ("Русские девушки знают ответы на все вопросы"). Однажды, раздавая буклеты посетителям выставки, я заметила на себе чей-то внимательный взгляд. Думая, что человек ждет буклета, подошла к нему и услышала отчетливый шепот: "Вас будут ждать в шесть пятнадцать на скамейке возле павильона". Не вполне осознав, что случилось, я поняла, что ослушаться нельзя, и ровно в шесть пятнадцать была в указанном мес- те. К великому моему изумлению, на скамейке сидел Толя Агапов, наш недав- ний выпускник, с которым три года назад мы были вместе на целине. У меня отлегло от сердца: добродушный, широколицый, с ямочками на щеках, улыб- чивый Толя вряд ли мог представлять опасность. Он и правда говорил со мной дружески и, как мне казалось, откровенно. Выяснилось, что Толя по распределению попал в КГБ и, сидя со мной на скамейке, выполнял свои прямые обязанности. Он расспрашивал меня о "моих" англичанах: о чем го- ворим, куда ходим. Когда я забыла упомянуть прогулку с Джефом на Ленинс- кие горы, он мне о ней напомнил. "Раз ты и так все знаешь, зачем же спрашивать?" - удивилась я. "Затем, чтобы ты чувствовала ответствен- ность, - без улыбки пояснил он. - А вообще будь осторожна. Это же такое дело... еще влипнешь", - понизив голос, доверительно сообщил Толя. Нес- колько лет спустя я узнала, что он сперва запил, а потом покончил с со- бой. Самоубийство никак не вязалось с его обликом. Видимо, работа в ор- ганах не вязалась с ним еще больше. В день закрытия выставки меня вызвали в специальную комнату и велели написать отчет, то есть письменно изложить то, что я прежде рассказала Толе. "О великий могучий русский язык" - язык родного КГБ, ревниво обе- регавшего меня от слишком активного общения по-английски. "О великий мо- гучий", на который требовалось перевести незамысловатые английские диа- логи. Подобный опыт сильно охладил мой пыл и поубавил желания общаться с англоязычными. И все же работа на выставке стала моей первой настоящей ВСТРЕЧЕЙ с английским. Я увидела, что на этом языке острят, грустят, сентиментальничают, заказывают еду в кафе, восторгаются балетом, расска- зывают о семье и кошке. Причем вовсе не по тем скучным матрицам, что су- ществовали в наших учебниках. И не на старомодном, хоть и красивом анг- лийском Диккенса и Голсуорси, которых мы штудировали на уроке. Существо- вал живой язык, и я с головой в него окунулась. Воспоминания об этом бы- ли столь яркими, что спустя восемь лет я, несмотря ни на что, снова сог- ласилась поработать в Сокольниках. Мне позвонили и сказали, что срочно требуется переводчица на уже открывшуюся международную выставку. На сле- дующий же день я была в знакомом парке и в знакомом павильоне. Но, как известно, нельзя дважды ступить в тот же поток. На сей раз моим хозяи- ном, именно хозяином, оказался молодой высокий плечистый немец, живущий в Штатах и представляющий американскую фирму. Он встретил меня весьма сухо и, коротко ознакомив с экспонатами, сел читать газету. Каждое тру- довое утро начиналось с того, что мой хозяин с брезгливым видом проводил пальцем по столу и аппаратуре и подносил пыльный палец к моим глазам. Убедившись, что я не собираюсь делать надлежащих выводов, наконец изрек: "Лариса, в ваши обязанности входит вытирать пыль, подметать и готовить кофе". Попроси он иначе, я бы, может, и согласилась, но этот тон... "Ме- ня прислали сюда как переводчицу", - ответила я. "Кто прислал? КГБ? - вскинулся он. - Одну убрали - проштрафилась, плохо доносила. Вместо нее прислали другую. Будете отрицать?" "Я и не знала, что пришла на чье-то место", - начала я, но поняла, что оправдываться бесполезно. А он про- должал, все больше распаляясь: "Скажете, в этих стенах нет микрофонов? Нам все объяснили, когда мы сюда ехали. Раз, два, три, четыре, пять, - неожиданно закричал он, оглядывая потолки и стены, - я не хочу в вашу Сибирь. Слышите? Я вас не боюсь". И снова обращаясь ко мне: "Почему вы разрешили вашему правительству ввести в Чехословакию войска?" "Меня ник- то не спрашивал", - ответила я. "Надо, чтоб спрашивал", - парировал он. "А вас спрашивали, когда в Германии уничтожали евреев?" Он осекся и, по- молчав, мрачно сказал: "The nation went mad" ("Народ сошел с ума"). Было видно, что мой вопрос его задел. Он стал объяснять, что, хотя тогда и не жил, на нем тоже лежит груз вины, который невозможно сбросить. С этого дня мой немец стал со мной немного любезней, разговорчивей и даже изред- ка позволял себе улыбнуться. Тем не менее каждое утро приветствовал меня одним и тем же вопросом: "Writing reports?" ("Пишете отчеты?") Что каса- ется этих самых "reports", то мне не пришлось их писать до самого пос- леднего дня. "Почему от вас не поступило ни одного отчета?", - осведоми- лись у меня, пригласив в ту же комнату, где я была в 61-м. "Но мне никто не говорил", - ответила я. И это было чистой правдой: я появилась на выставке с опозданием, и со мной позабыли провести инструктаж. Так что мой единственный отчет состоял из короткой информации о фирме, ее экспо- натах и ее представителях. Пока я писала, в комнату вбежала переводчица с соседнего стенда. Ее щеки пылали, на глазах были слезы, а в дрожащей руке - лист бумаги. Из ее сбивчивого рассказа я поняла, что к ней на стенд подбросили письмо с просьбой о политическом убежище. Все оживи- лись, задвигались, кто-то вышел, кто-то вошел, куда-то позвонили. Я пос- пешила поставить точку и исчезнуть. "Все. С выставками покончено, - ре- шила я. - И на что они мне дались? Мало ли других возможностей?" Через год или два я познакомилась с двумя очень милыми англичанками - аспирантками моего старшего друга - ленинградского профессора В. А. Ма- нуйлова. Одну звали Цинция, другую Венди. Цинция занималась Волошиным, а Венди - Багрицким. Цинция ленилась говорить по-русски и с облегчением переходила на английский, а трудолюбивая Венди пользовалась малейшей возможностью поупражняться в русском. Я подружилась с обеими, но Цинция уехала раньше, а Венди пробыла еще несколько месяцев. Она охотно прихо- дила ко мне в гости и приезжала на дачу в Востряково. Дружба с ней была для меня подарком. Впервые я могла говорить не просто с живым носителем языка, но с человеком, близким по интересам. Наконец-то я получила воз- можность беседовать по-английски (мы договорились часть времени пользо- ваться русским, часть - английским) о том, что меня действительно волно- вало: о литературе, театре, образовании, традициях. Но, к великому сожа- лению, и этот опыт кончился плачевно. Моего мужа неожиданно вызвали на работе в первый отдел, где огромный молодой человек - Эдик с Лубянки, объяснив, что Венди не просто аспирантка, очень настойчиво "попросил" контакты не прекращать и обо всем сообщать. Нам оставалось одно: немед- ленно предупредить нашу знакомую, что она - в черном списке. Но как это сделать? Всюду глаза и уши. Наконец мне явилась счастливая мысль пригла- сить ее туда, где она наверняка не была и где вряд ли нас будут подслу- шивать - в баню. Встретившись у кинотеатра "Метрополь", мы отправились в Центральные бани. "Блестящая идея", - хвалила я себя, входя внутрь. Но в раздевалке рядом с нами пристроилась моложавая бойкая блондинка, кото- рая, как мне казалось, ловила каждое наше слово (чтоб не привлекать к себе излишнего внимания, мы говорили по-русски). Это меня насторожило, и я решила отложить важное сообщение до парной. Но и в парилке разговора не получилось. Моя гостья, ошеломленная жаром, паром, видом распаренных тел и шлепающих по ним веников, побледнела и стала медленно оседать. Я подхватила ее и вывела прочь. Усадив бедную девушку на скамью и дав ей немного отдышаться, я ошеломила ее еще раз и куда сильнее, чем прежде. Слушая мой рассказ, она потрясенно повторяла лишь одно: "No, oh no". По- том на возбужденном и торопливом английском принялась шепотом переспра- шивать, благодарить и сокрушаться: "Значит, меня больше сюда не пустят, никогда не пустят". Мы тепло простились, понимая, что прощаемся навсег- да. И лишь недавно, двадцать два года спустя, мы снова случайно нашли друг друга. Я получила от Венди длинное и подробное письмо, в котором она сообщала, что преподает русский в Нотингемском университете, пишет статьи и книги о русской литературе, прекрасно помнит наши беседы и про- гулки в востряковском лесу, моего трехлетнего сына и ленивые вареники моей гостеприимной бабушки. Безоблачного романа с английским не получалось. И не только потому, что то и дело появлялся "третий лишний", но и по причинам чисто внутрен- ним. Долгие поиски смысла жизни привели к тому, что я начала писать сти- хи и все, связанное с английским, рассматривала как помеху. В особеннос- ти спецшколу, куда попала после института по распределению. Она грози- лась съесть меня с потрохами: подготовка к урокам, дети, которых надо ублажать, учить и держать в узде, педсоветы, тетради. И так каждый день. Однажды, когда я выходила из школы, меня окликнула скромная и не очень молодая женщина. "Простите, - робко сказала она, - но мой Филиппок уже неделю встает ни свет ни заря и повторяет стихотворение, которое вы ему задали. Прошу вас, спросите его, он совсем извелся". Господи, как я мог- ла о нем забыть? Не помню, как дожила до следующего дня и, едва пересту- пив порог класса, вызвала лопоухого второклашку к доске. Тот, волнуясь, проглатывая слова, торопясь и спотыкаясь, прочел свой стишок и получил пятерку. Глядя, как он несет дневник с драгоценной отметкой, как бережно кладет его на парту, глядя на его счастливые глаза и пылающие уши, я с ужасом думала: "А что было бы, если бы его мать не решилась ко мне по- дойти? Надо срочно бежать отсюда, пока не наломала дров". Уйти из школы помогла завуч. Выдержав войну с РОНО, она добилась моего досрочного ос- вобождения. А на прощание сказала: "Что ж, иди, нам транзитники не нуж- ны. Но помни: не смогла работать в школе, не сможешь писать стихи". С таким приговором я вышла из дверей школы - места моего боевого крещения. Вся дальнейшая служба была вечерней: вечерние городские курсы, заочный политехнический институт и, наконец, вечернее отделение истфака МГУ. Круг замкнулся: я снова оказалась в старом здании на Моховой. Но на этот раз не в роли провалившейся абитуриентки, а в роли преподавателя. Передо мной стоял красивый темноволосый и темноглазый юноша, мой студент и, слегка заикаясь, упрямо твердил: "Я не могу вернуться домой без зачета. Мама не переживет. Она сердечница". "Но я не могу поставить вам зачет. Вы ничего не знаете", - не менее упрямо повторяла я. "Нет, я не уйду, я не могу". "Хорошо, давайте зачетку, - сдалась я, - поставлю зачет. Но не вам, а вашей маме. Вам поставлю, когда подготовитесь. Зачет действите- лен, только если проставлен в ведомость. Так что советую учить". Студент растерянно молчал. Он не ожидал такого поворота. А я гордилась тем, как ловко вышла из положения, не уронив высокого звания учителя и не проявив излишнего занудства. Что такое иностранный язык в неязыковом вузе? Топики да тысячи. Топи- ки - это шаблонные темы типа "Мой город", "Моя семья", "Мой рабочий день". А тысян чи - это тысяча знаков, то есть необходимое количество страниц специального текста, которые студент обязан прочесть и перевес- ти. Тоска смертная. Я пыталась оживить процесс, занимаясь на уроке живой разговорной речью и покупая для этой цели веселые книжки в магазине "Дружба" на улице Горького. Забавно было видеть, как постепенно меняется отношение ко мне моих студентов. Когда я впервые к ним пришла, они, сме- рив меня насмешливым взглядом (я выглядела моложе многих из них), решили со мной не церемониться: пропускали уроки, опаздывали, во время занятий переговаривались вслух. Но, убедившись, что дело поставлено серьезно и есть шанс что-то выучить, преобразились. Оказывается, в каждом лентяе сидит потенциальный труженик и энтузиаст. Надо только его оттуда изв- лечь. Кончилось тем, что в небольшую аудиторию набивалась куча народу. Приходили даже студенты из других групп. Как справиться с такой оравой? И выгнать жалко. Главное - держать темп: вопрос, ответ, еще вопрос, чте- ние короткого текста, проверка понимания, импровизированная беседа, чте- ние по ролям, снова вопрос. После одного такого занятия ко мне подошла полная раскрасневшаяся студентка и одобрительно сказала: "Ну, сто потов сошло. Так и похудеть можно". Однако в 72-м году моя служебная деятель- ность полностью завершилась. Как говорится, по семейным обстоятельствам. Казалось, роман с английским подошел к концу. Но к концу подошел лишь роман "служебный", а настоящий только завязался. Причем завязался так, как ему и следовало, - с самых азов, со считалочек, со сказок "Мамы Гу- сыни" и "Братца Кролика", с абсурдных и сентиментальных песенок, с риф- мовок и небылиц, с летающей свиньи и прыгающей выше луны коровы, со ста- рухи, которая жила в башмаке, и с кривого человечка, купившего кривую кошку за кривой полтинник; с ярких картинок, на которых добродушный пе-
в начало наверх
карь печет пироги и пончики, а мальчик Джек, сунув пальчик в рождест- венский пирог, достает из него сливу. Вот он, младенческий английский, естественный и необходимый, как молочный зуб. Pussy-cat, pussy-cat, Where have you been? I've been to London To look at the Queen Вот когда я наконец-то встретилась со "старой доброй Англией", где вечерами крошка Вилли Винки бегает по уютным улицам в ночной сорочке и проверяет, все ли дети в постели в столь поздний час. Вот она, "старая добрая Англия", в которую я так сильно опоздала и в которой мне надо бы- ло бы оказаться много лет назад, когда я была ребенком и вместо всех этих рифмовок и считалок учила текст про Таню-революционерку, песню про Ленина, а позже политический словарь, необходимый для обстоятельного разговора на тему "СССР - оплот мира на Земле". Вот когда я наконец-то добралась до того английского, с которого начинал маленький Володя Набо- ков. "Особенно мне нравилось, - пишет он в "Других берегах", - когда текст прозаический или стихотворный лишь комментировал картинки. Живо помню, например, приключения американского Голивога. Он представлял со- бой крупную, мужского пола куклу в малиновых панталонах и голубом фраке, с черным лицом, широкими губами из красной байки и двумя бельевыми пуго- вицами вместо глаз". Все точно. Именно о таком Голивоге я читала своим детям и даже показывала диафильм, который мне удалось купить на Пушкинс- кой. Да, это была уже не столько моя встреча с английским, сколько моих детей. Ради них я сколотила детские группы, с которыми вела занятия поч- ти десять лет, "step by step", шаг за шагом продвигаясь от считалок и рифмовок к стихам Байрона, от сказок Братца Кролика к сказкам Киплинга, от пьесы про рыжую курицу к пьесе Оскара Уайльда "Как важно быть серьез- ным", которую мои ученики разыграли на Новый год, приготовив для этой постановки специальные парики и костюмы. Мы прошли долгий путь от песен- ки про старого Макдональда до мюзиклов "My fair Lady" и "Jesus Christ - superstar". Мы бы пошли и дальше, но наступил злосчастный 83-й. В том году я решила начать подготовку к английским новогодним праздникам в но- ябре и даже выбрала для своей старшей группы пьесу Бернарда Шоу "Augus- tus does his bit". Помню, как, читая пьесу и умирая со смеху, предвкуша- ла, как будут смеяться мои дети. Но оказалось не до смеха. 17 ноября к нам пришли с обыском. Забрав кое-какие материалы, связанные с правоза- щитной деятельностью мужа, они на всякий случай унесли все мои английс- кие кассеты и многое другое. Обыск длился до восьми вечера, а в семь в дверь позвонили ученики, которых я не имела возможности предупредить о случившемся. Конечно, сотрудники с ними побеседовали и записали все дан- ные. Урок все-таки состоялся, но оказался последним. Родители ребят ре- шили не рисковать, что вполне естественно. Так завершился и этот этап моего романа. А дальше... дальше первая в жизни поездка в страну, где говорят по-анг- лийски. Правда, не в Старый Свет, а в Новый - напористый и деловитый. Путешествие в "старую добрую Англию", которой нет, а может, никогда и не было, еще только предстоит. Если даже оно и не осуществится, то останет- ся мечтой. А что за роман без мечты и печали?

ВВерх