UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
Томас Пинчон
ЭНТРОПИЯ

Рассказ

   Борис только что изложил мне свою точку зрения.  Он - предсказатель
погоды.  Погода  будет такой же плохой,  говорит он.  Будет еще больше
потрясений,  еще больше смертей,  еще больше  отчаяния.  Ни  малейшего
признака  перемен...  Нам  надо идти в ногу,  равняя шаг,  по дороге в
тюрьму смерти. Побег невозможен. Погода не переменится.
   "Тропик Рака"
   Этажом ниже Митболл Маллиган съезжал с квартиры;  пьянка длиласьуже
сороковой  час.  На  кухонном полу,  среди груды пустых бутылок из-под
шампанского, Шандор Рохас с тремя дружками резались в покер и запивали
бензедрин "Хейдсеком", чтобы спастись от сна. В гостиной Дюк, Винсент,
Кринкл и Пако, склонившись над засунутым в корзину для бумаг пятнадца-
тидюймовым  усилителем,  внимали  двадцатисемиваттному звучанию "Бога-
тырских ворот в Киеве".  Все они носили темные очки в роговой оправе и
с блаженным выражением на лице курили престранные папироски, содержав-
шие вовсе не табак,  как вы могли бы  подумать,  а  фальсифицированную
разновидность cannabis sativa.  Это был квартет Дюка ди Анхелиса.  Они
записывались на местной студии "Тамбу" и имели на своем  счету  только
лонгплей  "Песни  извне".  Время  от времени кто-нибудь смахивал пепел
прямо на динамик, чтобы посмотреть, как частички гари танцуют в возду-
хе. Сам Митболл спал у окна, прижимая к груди, словно плюшевого медве-
жонка, пустой двухлитровый пузырь. Несколько девушек - то ли секретарш
из  Госдепартамента,  то ли референток из АНБ - в полном отрубе лежали
на кушетках и креслах; одна из них предпочла ванну.
   Это было начало февраля 1957 года,  когда  в  Вашингтоне  ошивалось
множество потенциальных эмигрантов, норовивших при встрече рассказать,
как в один прекрасный день они отправятся  в  Европу,  чтобы  заняться
настоящим делом,  но сейчас,  судя по всему, перебивавшихся на обычной
госслужбе.  Все они относились к своему положению  с  легкой  иронией.
Например,  они устраивали вечеринки для полиглотов, где новичка просто
игнорировали,  если он был не в состоянии поддерживать разговор однов-
ременно на трех-четырех языках. Они могли неделями торчать в армянских
закусочных и вдобавок зазывали вас отведать булгур с ягненком на  кро-
шечных кухоньках,  увешанных афишами боев быков. Они крутили романы со
знойными девушками из Андалусии или Южной Франции, изучавшими в Джорд-
жтауне  экономику.  У них было свое "капище" на Висконсин авеню - уни-
верситетский погребок "Старый  Гейдельберг";  и  пусть  весной  вокруг
вместо  лип цвели вишни,  но и в этом полусне им порой удавалось,  как
они выражались, словить кайф.
   К этому моменту Митболлова вечеринка должна  была  вот-вот  обрести
второе дыхание. За окном шел дождь. Вода журчала по толю крыши и, раз-
биваясь мелкими брызгами об носы, лбы и губы деревянных горгулий, слю-
ной стекала по оконным стеклам.  Накануне шел снег,  а за день до того
дул штормовой ветер,  а еще раньше - город сверкал под солнцем,  как в
апреле, хотя на календаре было начало февраля. Странная это пора в Ва-
шингтоне, псевдовесна. Тут тебе и день рождения Линкольна, и китайский
Новый  год,  и  сиротский сквознячок на улице:  вишни расцветут еще не
скоро,  и,  как поет Сара Воан,  весна,  наверное,  немного запоздает.
Обычно компании,  подобные той, что собираются будними днями в "Старом
Гейдельберге" выпить вюрцбургского и спеть "Лили  Марлен"  (не  говоря
уже о "Душечке Сигме Кси"), неизбежно и неисправимо романтичны. А каж-
дому настоящему романтику известно, что душа (spiritus, ruach, pneuma)
не что иное, как воздух; всего лишь природная субстанция, которая клу-
бится в атмосфере - для того чтобы аккумулироваться при вдохе. Так что
климат  вмешивается  не только в общественные дела - праздники или ту-
ристские развлечения,  - но и в частные,  словно эта пора составляет в
фуге года стретто:  непредсказуемая погода, бесцельные любови, бездум-
ные обещания;  и эти месяцы пробегают как во сне, тем более что позже,
как ни странно, ветры, дожди, страсти февраля и марта никогда не вспо-
минаются в этом городе, как будто их и вовсе не было.
   Последние басовые ноты "Богатырских ворот",  пробившись сквозь  пе-
рекрытия,  пробудили Каллисто от его неспокойного сна. Он все еще дер-
жал в ладонях птичку,  прижимая ее к своей груди. Улыбнувшись вжатой в
перья  голубой  головке и усталым выпуклым глазам,  Каллисто подумал о
том,  сколько ночей ему еще предстоит отдавать ей свое тепло - до пол-
ного  выздоровления.  Он провел так уже три дня:  это был единственный
известный ему способ лечения. Лежащая рядом с ним девушка шевельнулась
и,  закрыв лицо руками,  заскулила. Перекликаясь со звуками дождя, до-
неслись первые нерешительные и ворчливые утренние голоса других  птиц,
прятавшихся в кроне филодендронов и веерных пальм:  алые, желтые и го-
лубые пятна, вплетенные в руссоистскую фантазию оранжерейных джунглей,
поглотивших семь лет его жизни. Герметично закупоренная оранжерея была
крошечным островком порядка в городском хаосе, чуждым капризам погоды,
государственной политике и всяким гражданским волнениям.  Методом проб
и ошибок Каллисто добился экологического равновесия, а девушка помогла
ему достичь художественной гармонии,  так что колыхание растений, дви-
жения пернатых и двуногих обитателей сливались  в  едином  ритме,  как
части превосходно отлаженного мобиля. Конечно, опасаясь за целостность
своего убежища, они с девушкой больше не покидали оранжерею. Все необ-
ходимое им доставляли прямо сюда. Сами они не выходили наружу.
   - Как она там? - прошептала девушка.
   Она лежала  как  рыжевато-коричневый вопросительный знак,  глядя на
него своими неожиданно большими и темными,  медленно моргающими глаза-
ми.  Каллисто дотронулся пальцем до перышков у основания птичьей шеи и
мягко их погладил:
   - Я думаю,  идет на поправку. Гляди, заметила, что ее друзья просы-
паются.
   Еще в  полусне  девушка  различала звуки дождя и птичьи голоса.  Ее
звали Обад; полуфранцуженка-полуаннамитка, она жила в своем странном и
одиноком мире,  где облака, аромат цезальпинии, горечь вина, случайные
щекочущие прикосновения к коже неизбежно воспринимались подобно звукам
- звукам музыки, периодически прорывающимся сквозь ревущую тьму диссо-
нансов.
   - Обад, - сказал он, - пойди посмотри.
   Она покорно поднялась,  добрела до окна,  раздвинула  занавески  и,
чуть помедлив, сказала:
   - 37. Все еще 37.
   Каллисто нахмурился.
   - Со вторника, - сказал он. - Никаких изменений.
   Три поколения  назад Генри Адамс в ужасе смотрел на Силу;  Каллисто
испытывал то же по отношению к Термодинамике,  внутренней жизни  силы,
осознавая,  подобно  своему  предшественнику,  что Святая Дева и дина-
мо-машина олицетворяют собой как любовь,  так и силу; что обе они есть
одно;  и что, следовательно, любовь не только движет солнце и светила,
но также заставляет вращаться юлу и прецессировать  туманности.  Собс-
твенно,  последний,  космический, аспект и беспокоил Каллисто. Как из-
вестно, космологи предсказывают тепловую смерть вселенной (что-то вро-
де Лимба: форма и движение исчезают, тепловая энергия выравнивается во
всем пространстве); хотя метеорологи изо дня в день разбивают их дово-
ды утешительным разнообразием сменяющих друг друга температур.
   Но вот уже три дня как, несмотря на изменчивую погоду, ртуть засты-
ла на тридцати семи по Фаренгейту. Видя в этом предзнаменование скоро-
го  апокалипсиса,  Каллисто погладил птичьи перья.  Его пальцы сильнее
сдавили птицу,  словно он  хотел  получить  пульсирующее,  болезненное
подтверждение приближающегося выравнивания температур.
   Заключительный лязг ударных сделал свое дело. Митболл с содроганием
пробудился,  в тот самый момент,  когда синхронное качание  голов  над
корзиной  прекратилось.  Несколько секунд было слышно растворявшееся в
шепоте дождя шипение пластинки.
   - Аааррр,  - объявил в тишине Митболл, с тоской глядя на пустую бу-
тылку.
   Кринкл плавно повернулся, улыбаясь, и протянул Митболлу косяк.
   - Старик, тебе надо догнаться, - сказал он.
   - Нет-нет,  - возмутился Митболл,  - сколько вам повторять,  парни.
Только не у меня. Вы должны понять: Вашингтон кишмя кишит легавыми.
   Кринкл задумчиво посмотрел на него.
   - Ну, Митболл, - сказал он, - тебе просто ничего больше не хочется.
   - Хочу похмелиться,  - простонал Митболл,  - больше ничего.  Выпить
чего-нибудь осталось?
   - Шампанское, я думаю, кончилось, - сказал Дюк. - Текила в ящике за
холодильником.
   Они врубили Эрла Бостика. Митболл остановился в дверях кухни, мрач-
но глядя на Шандора Рохаса.
   - Лимоны, - чуть подумав, обронил он.
   Он добрел до холодильника, достал три лимона и лед, после чего, на-
щупав бутылку,  приступил к спасительной операции.  Начал он  с  того,
что, разрезая лимоны, пустил себе кровь, после чего принялся двумя ру-
ками выжимать из них сок, пытаясь при этом ногой колоть лед. Через де-
сять  минут он обнаружил,  что каким-то чудом сварганил совершенно за-
бойный текиловый коктейль.
   - Выглядит аппетитно,  - откомментировал Шандор Рохас.  - Может,  и
мне такой же сделаешь?
   Митболл недовольно поморщился.
   - Кичи лофас о шегибе, - машинально ответил он и побрел в ванную.
   - Послушай,  - через минуту крикнул Митболл, ни к кому конкретно не
обращаясь, - послушай, тут кто-то - или что-то? - спит.
   Он потряс девушку за плечо.
   - Аа, - отозвалась она.
   - Тебе здесь не очень-то удобно, - заметил Митболл.
   - Ну, - согласилась та.
   Девушка зацепилась за душ, включила холодную воду и, скрестив ноги,
села посреди брызг.
   - Так-то лучше, - засмеялась она.
   - Митболл,  - закричал с кухни Рохас,  - тут кто-то лезет в окно. Я
подозреваю, что взломщик. Домушник-верхолаз.
   - Что ты дергаешься,  мы на четвертом этаже,  - ответил  Митболл  и
поскакал на кухню.
   Какой-то косматый  и  мрачный  человек стоял на пожарной лестнице и
скребся в стекло. Митболл открыл окно.
   - А, Саул, - сказал он.
   - Ну и погодка,  - сказал Саул.  Обдав всех брызгами, он впрыгнул в
кухню. - Ты, я полагаю, уже слышал.
   - Мириам от тебя ушла, - сказал Митболл, - или что-то в этом духе -
вот и все, что я слышал.
   Внезапный шквал ударов во входную дверь прервал разговор.
   - Да заходите вы, - призвал Шандор Рохас.
   Дверь открылась,  и появились три студентки из Джорджа  Вашингтона,
все - с философского.  Каждая держала в руках трехлитровую бутыль "кь-
янти". Шандор подпрыгнул и помчался в гостиную.
   - Мы слышали, здесь вечеринка, - сказала блондинка.
   - Свежая кровь, свежая кровь, - заорал Шандор.
   Бывший борец за свободу Венгрии,  он являл собой хронический случай
того,  что некоторые критики мидл-класса называют "донжуанизмом округа
Колумбия". Purche porti la gonnella, voi sapete quel che fa. Как у со-
баки Павлова: контральто или дуновение "Арпеж" - и у Шандора уже текли
слюнки.  Митболл мутным взором взглянул на протиснувшееся в кухню трио
и пожал плечами.
   - Ставьте вино в холодильник, - произнес он, - и с добрым утром.
   В зеленом сумраке комнаты шея Обад,  склонившейся над большими лис-
тами бумаги, напоминала золотистую дугу.
   - В юные годы,  будучи в Принстоне,  - диктовал Каллисто,  сооружая
птичке гнездо из седых волос на своей груди,  - Каллисто выучил мнемо-
ническое правило, помогавшее запомнить законы термодинамики: ты не мо-
жешь победить;  все ухудшается до того, как улучшится; кто сказал, что
вообще что-либо будет улучшаться?  В возрасте пятидесяти четырех  лет,
столкнувшись со взглядами Гиббса на вселенную, он осознал, что студен-
ческая мудрость оказалась в конце  концов  пророчеством.  Тонкая  вязь
уравнений  сложилась  в  некий образ окончательной и всеобщей тепловой
смерти.  Разумеется, он всегда знал, что только в теории двигатель или
система  могут работать со стопроцентным КПД;  знал он также и теорему
Клаузиуса, которая утверждает, что энтропия изолированной системы пос-
тоянно возрастает. Но только после того как Гиббс и Больцман использо-
вали при обосновании этого принципа  методы  статистической  механики,
ужасающий  смысл  этих  утверждений воссиял для него:  только тогда он
осознал,  что изолированная система - галактика,  двигатель,  человек,
культура,  что угодно - должна постоянно стремиться к наиболее вероят-
ному состоянию.  Так ему пришлось печальной,  увядающей  осенью  своей

 
в начало наверх
жизни радикально переоценить все, что он доселе успел узнать; все го- рода, времена года и случайные страсти его дней были теперь озарены новым и неуловимым светом. Но оказался ли он сам на высоте задачи? Опасности упрощающих софизмов были ему известны, и он надеялся, что у него хватит сил не соскользнуть в благодатный декаданс расслабляющего фатализма. Им всегда владел деятельный итальянский пессимизм: подобно Макиавелли, он полагал, что соотношение сил virtu и fortuna составляет пятьдесят на пятьдесят; но теперь уравнения требовали учитывать фактор случайности, который приводил к столь невыразимому и неопределенному соотношению, что он не решался даже вычислять его. Вокруг него колебались неясные тени оранжереи - и жалобное сердечко трепетало рядом с его собственным. В ушах девушки как бы контрапунктом к словам Каллисто звучала болтовня птиц, судорожные гудки машин доно- сились сквозь влажный утренний воздух, сквозь пол пробивались дикие запилы альта Эрла Бостика. Чистоте архитектоники ее мира постоянно уг- рожали подобные вспышки анархии: разрывы, наросты и скосы, сдвиги и наклоны - ей приходилось беспрерывно перенастраиваться, чтобы вся структура не обратилась в нагромождение дискретных и бессмысленных сигналов. Каллисто однажды описал этот процесс как вариант "обратной связи": каждый вечер Обад вползала в сон с чувством опустошения и с отчаянной решимостью не ослаблять бдительности. Даже во время кратких занятий любовью случайное двузвучие их натянутых нервов поглощалось одинокой нотой ее решительности. - Тем не менее, - продолжал Каллисто, - он обнаружил в энтропии, то есть в степени беспорядка, характеризующей замкнутую систему, подходя- щую метафору для некоторых явлений его собственного мира. Он увидел, например, что молодое поколение взирает на Мэдисон авеню с той же тос- кой, какую некогда его собственное приберегало для Уолл-стрита; и в американском "обществе потребления" он обнаружил тенденции ко все тем же изменениям: от наименее вероятного состояния к наиболее вероятному, от дифференциализации к однообразию, от упорядоченной индивидуальности к подобию хаоса. Короче говоря, он обнаружил, что переформулирует предсказания Гиббса в социальных терминах и предвидит тепловую смерть собственной культуры, когда идеи, подобно тепловой энергии, не смогут уже больше передаваться, поскольку энергия всех точек системы в конце концов выровняется и интеллектуальное движение, таким образом, прекра- тится навсегда. Внезапно он поднял глаза. - Проверь еще разок, - сказал он. Обад снова встала и подошла к термометру. - 37, - сказала она. - Дождь кончился. Он быстро опустил голову и, стараясь придать голосу твердость, про- шептал в подрагивающее крыло: - Значит, скоро переменится. Сидящий на кухонной плите Саул напоминал большую тряпичную куклу, истерзанную истеричным ребенком. - Что с тобой приключилось, - спросил Митболл, - если тебе, конеч- но, охота высказаться. - Да уж охота, еще как, - ответил Саул. - Одну вещь я все-таки сде- лал: я ей врезал. - Дисциплину надо поддерживать. - Ха! Хотел бы я, чтобы ты это видел. Ах, Митболл, это была класс- ная драка. В конце концов она запустила в меня "Физико-химическим справочником", но промазала, и он вылетел в окно, но когда стекло раз- билось, мне показалось, в ней тоже что-то треснуло. Она выскочила из дому в слезах, прямо под дождь. Без плаща, в чем была. - Вернется. - Нет. - Посмотрим, - сказал Митболл и, помолчав, добавил: -Похоже, у вас была битва гигантов. Типа кто сильнее, Сейл Минео или Рикки Нельсон. - Все дело, - сказал Саул, - в теории коммуникации. Вот что самое смешное. - Я в теории коммуникации не разбираюсь. - Как и моя жена. Да и кто разбирается, если честно. В этом-то и весь фокус. Саул попытался улыбнуться, и Митболл поспешил спросить: - Может, тебе текилы или еще чего? - Нет. То есть спасибо, не надо. В этих делах можно погрязнуть по уши, а уж если попался - чувствуешь себя под колпаком, вечно оглядыва- ешься: не прячется ли кто в кустах, не торчит ли за углом. БЛУКА со- вершенно секретна. - Чего? - Бинарный линейный управляемый калибровочный агрегат. - Из-за него вы и подрались. - Мириам опять взялась за фантастику. И за "Сайентифик америкэн". Похоже, она съехала на идее, что компьютеры ведут себя как люди. А я ляпнул, что это можно запросто перевернуть и рассматривать поведение человека как программу, заложенную в ай-би-эмовскую машину. - А почему нет? - сказал Митболл. - Действительно, почему нет. Это ключевая идея во всяких коммуника- ционных штуках, не говоря уж о теории информации. И как только я это сказал, она взвилась. Шарик лопнул. И я никак не пойму почему. А уж кому бы, как не мне, знать. Я отказываюсь верить, что правительство транжирит деньги налогоплательщиков на меня, тогда как полно гораздо более важных вещей, на которые их можно было бы растранжирить. Митболл выпятил губы: - Может быть, она подумала, что ты сам ведешь себя как дегуманизи- рованный аморальный ученый сухарь? - Ох ты Господи, - махнул рукой Саул, - дегуманизированный. Куда ж мне дальше гуманизироваться? Я и так весь на нервах. Тут нескольким европейцам где-то в Северной Африке языки повырывали, потому что они говорили не те слова. Только европейцы думали, что это - те слова. - Языковой барьер, - предположил Митболл. Саул спрыгнул с плиты. - Ты что, - сердито сказал он, - хочешь получить приз за самую глу- пую шутку года? Нет, старик, никакой это не барьер. Если это как-то и называется, то только чем-то типа размытости. Скажи девушке: "Я люблю тебя". С местоимениями никаких проблем, это замкнутая цепь. Только "ты" и "она". Но грязное слово из пяти букв - то самое, чего следует опасаться. Двусмысленность. Избыточность. Иррелевантность, в конце концов. Размытость. Это все шум. Шум глушит твой сигнал и приводит к неполадкам в цепи. Митболл заерзал. - Ну, это самое, Саул, - проворчал он, - ты, я не знаю, вроде как слишком много хочешь от людей. В смысле - сам-то ты знаешь. Ты хочешь, наверное, сказать, что большая часть того, что мы говорим, - это твой пресловутый шум. - Ха! Да половина из того, что ты сейчас сказал, чтобы далеко не ходить. - Ну, и ты тоже. - Я знаю, -мрачно усмехнулся Саул, - это-то и самое гадкое. - Готов поспорить, что именно поэтому специалисты по бракоразводным процессам не сидят без работы. Из-за перебранок. - Ну, я не так чувствителен. С другой стороны, - нахмурился Саул, - ты прав. Ты догадался, что, по-моему, самые "удачные" браки - такие, как наш с Мириам до прошлого вечера, - держатся на чем-то вроде комп- ромисса. Никогда не действовать с максимальной эффективностью, обеспе- чивать только минимальную рентабельность. Я думаю, что подходящее сло- во - "совместность". - Аааррр. - Вот именно. Ты хочешь сказать, что это тоже шум? Но мы по-разному это воспринимаем, потому что ты - холостяк, а я - женат. То есть был женат. К черту. - Послушай, - сказал Митболл, из последних сил стараясь быть терпе- ливым, - вы говорите на разных языках. Для тебя "человек" - нечто та- кое, что можно рассматривать как компьютер. Может, тебе это помогает в работе или еще как. Но Мириам имеет в виду совершенно... - К черту. Митболл замолчал. - Я бы выпил, - сказал Саул после паузы. Карты были уже заброшены, и друзья Шандора методично уничтожали за- пасы текилы. В комнате на кушетке Кринкл тихо ворковал с одной из сту- денток. - Нет, - говорил Кринкл, - нет, Дэйву я не судья. И вообще я перед ним преклоняюсь. Хотя бы из-за того несчастья, которое с ним приключи- лось. Улыбка девушки увяла. - Какой ужас, - сказала она, - что за несчастье? - Ты разве не слышала? - спросил Кринкл. - Когда Дэйв служил в ар- мии - всего-то простым техником, - его послали в Оак Ридж со спецзада- нием. Что-то связанное с Манхэттенским проектом. Возился со всей этой гадостью и в один прекрасный день хватанул рентгенов. Так что теперь не снимает свинцовых перчаток. Девушка сочувственно покачала головой. - Какой это, наверное, кошмар для пианиста. Митболл оставил Саула в обществе бутыли текилы и уже собирался отп- равиться спать в сортир, когда дверь распахнулась и в квартиру ввали- лись пятеро недавно завербованных моряков, каждый из которых был отв- ратителен по-своему. - Вот это хаза! - возвестил толстый, сальный матрос, уже потерявший свой берет. -Тот самый бардак, о котором нам говорил кэп. Жилистый боцман третьего класса оттолкнул его и ввалился в гости- ную. - Ты прав, Слэб, - сказал он, - но даже для здешнего мелководья тут не так чтобы клево. В Неаполе я видел куда более классных телок. - Эй, что здесь почем? - просипел сквозь свои аденоиды огромный мо- ряк, сжимавший в руке стеклянную банку с контрабандным бухлом. - О Боже, - простонал Митболл. Температура за окном не менялась. В теплице Обад рассеянно ласкала ветки молодой мимозы, прислушиваясь к напеву соков, поднимающихся по стеблю, черновой и неозвученной теме этих хрупких розоватых цветков, предвещающих, согласно примете, урожайный год. Музыка плела сложный узор: в этой фуге упорядоченный орнамент состязался с импровизирован- ным диссонансом вечеринки, временами прорезавшейся пиками и взлетами шумов. Постоянно меняющееся соотношение "сигнал - шум" отбирало у Обад последние калории, и равновесие никак не могло установиться в ее ма- ленькой головке, пока она смотрела на Каллисто, баюкающего птичку. Сейчас, прижимая к себе маленький пушистый комок, Каллисто старался прогнать саму мысль о тепловой смерти. Он искал соответствий. Де Сад, конечно. И Темпл Дрейк, изможденная и отчаявшаяся в маленьком парижс- ком парке в финале "Святилища". Конечное равновесие. "Ночной лес". И танго. Любое танго, но, возможно, прежде всего тот тоскливый, печаль- ный танец в "L'Histoire de Soldat" Стравинского. Его мысли снова обра- тились к прошлому: чем было для них танго после войны, какой потаенный смысл он потерял среди всех этих величавых танцующих манекенов в ca- fes-dansan или метрономов, тикающих за шторками сетчаток его партнерш? Даже чистые ветры Швейцарии не могли излечить grippe espagnole: Стра- винский переболел ею, все они переболели. А много ли музыкантов уцеле- ло после Пашшендля, после Марны? У Стравинского - только семь: скрип- ка, контрабас. Кларнет, фагот. Корнет, тромбон. Литавры. Как если бы маленькая труппа уличных музыкантов старалась передать ту же информа- цию, что и большой симфонический оркестр. Но и со скрипкой и литаврами Стравинскому удалось привнести в это танго то же изнеможение, ту же безвоздушность, которую он видел в прилизанных юнцах, пытавшихся под- ражать Вернону Кастлу, и в их возлюбленных, которым вообще было все равно. Ma maitresse. Селеста. Вернувшись в Ниццу после второй мировой, Каллисто нашел на месте того кафе парфюмерный магазин, рассчитанный на американских туристов. Ни булыжник мостовой, ни пансион по соседству не сохранили ее тайных следов; и нет таких духов, которые могли бы сравниться с ее запахом, терпким запахом молодого испанского вина, ко- торое она так любила. Взамен он купил роман Генри Миллера и читал его в поезде по дороге в Париж, так что, приехав, был уже отчасти подго- товлен. И увидел, что и Селеста, и все другие, и даже Темпл Дрейк - еще далеко не все, что изменилось. - Обад, - позвал он, - у меня болит голова. Звуки его голоса отозвались в девушке обрывком мелодии. Ее путь - кухня, полотенце, холодная вода, провожающий ее взгляд - сложился в причудливый и сложный канон; и когда она положила ему на лоб компресс, вздох благодарности показался ей сигналом к новому сюжету, к новой се- рии модуляций. - Нет, - продолжал твердить Митболл, - нет, боюсь, что нет. Это
в начало наверх
вовсе не дом терпимости. К моему большому сожалению. Но Слэб был непреклонен. - Так ведь кэп сказал, - тупо повторял он. Моряк выразил готовность обменять свою сивуху на умелую давалку. Митболл в ярости огляделся вокруг, будто ища подмоги. Посреди комнаты квартет Дюка ди Анхелиса переживал исторический момент. Винсент сидел, остальные сгрудились вокруг: судя по их движениям, можно было поду- мать, что идет обычная репетиция - если бы не полное отсутствие инс- трументов. - Эй, - позвал Митболл. Дюк несколько раз мотнул головой, слабо улыбнулся, зажег папиросу и только тогда поймал взгляд Митболла. - Тсс, старик, - прошептал он. Винсент начал выкидывать руки в стороны, сжимая и разжимая кулаки; потом вдруг замер, а потом повторил представление. Так продолжалось несколько минут, и все это время Митболл мрачно потягивал свой напи- ток. Морячки перебазировались на кухню. В конце концов, словно по не- видимому сигналу, группа прекратила свои притоптывания, и Дюк, ухмыля- ясь, сказал: - По крайней мере, мы вместе закончили. Митболл свирепо глянул на него. - Так я говорю... - начал он. - У меня родилась новая концепция, старик, - ответил Дюк. - Ты ведь помнишь своего тезку. Ты помнишь Джерри. - Нет, - сказал Митболл, -"Я запомню апрель", если это чем-то помо- жет. - На самом деле, - продолжал Дюк, - это была "Любовь на продажу". Что свидетельствует об уровне твоих знаний. Соль в том, что эти самые Маллиган, Чэт Бейкер и вся их компания теперь могут отвалить, отчалить насовсем. Ты въезжаешь? - Сакс-баритон, - предположил Митболл, - что-то с сакс-баритоном? - Но без пианино, старик. Без гитары. И без аккордеона. Ты понима- ешь, что это значит? - Не совсем, - сознался Митболл. - Нет, ты дай мне сказать, я, понимаешь, не Мингус, не Джон Льюис. Я в теориях никогда не был силен. Я имею в виду, что всякое там чтение с листа для меня было всегда немного сложновато и... - Я знаю, - язвительно сказал Маллиган, - тебя вышибли из Кива- нис-клуба, потому что ты перепутал тональность в "Happy Birthday!". - Из Ротари-клуба, - огрызнулся Дюк. - Но на меня иногда находит такая вспышка прозрения, вот, например, если в первом квартете Малли- гана нет пианино, то это может значить только одно. - Что нет аккордов, - сказал Пако, басист с детским личиком. - Он хочет сказать, - пояснил Дюк, - что нет базовых аккордов. Не на что опираться, пока ведешь горизонтальную линию. В этом случае ос- тается одно - просто домысливать эти базовые. На Митболла снизошло ужасное прозрение. - И следующий логический шаг... - сказал он. - ... это домыслить все, - с простодушной гордостью объявил Дюк, - базу, линию, все! Митболл с трепетом воззрился на Дюка. - Но... - прошептал он. - Конечно, - скромно сказал Дюк, - кой-чего надо доработать... - Но... - повторил Митболл. - Просто вслушайся, - призвал Дюк, - и ты врубишься. И они снова вышли на орбиту, предположительно где-то в районе пояса астероидов. Чуть погодя Кринкл изобразил мундштук и начал шевелить пальцами, а Дюк -прихлопывать себя ладонью по лбу. - Оау! - рычал он. - У нас новый зачин, помнишь, который я написал вчера ночью? - А как же, - ответил Кринкл, - новый зачин. А я вступаю на перехо- де. На твоих зачинах я всегда там вступаю. - Правильно, - откликнулся Дюк, - так почему... - Потому, - сказал Кринкл. - Шестнадцать тактов я жду, потом всту- паю. - Шестнадцать? - переспросил Дюк. - Нет, нет. Восемь - вот сколько ты ждешь. Хочешь, спою? "На фильтре сигареты губной помады след, в за- манчивые дали авиабилет". Кринкл почесал в затылке: - Ты имеешь в виду "Эти глупости"? - Да, - воскликнул Дюк, - да, Кринкл, браво! - А вовсе не "Я запомню апрель"? - Минге морте, - ответил Дюк. - Мне кажется, мы играем слишком медленно, - заметил Кринкл. Митболл усмехнулся. - Назад к старой чертежной доске? - спросил он. - Нет, старик, - ответил Дюк, - назад к безвоздушной пустоте! И они попробовали еще раз, хотя Пако тут же взял соль-диез, в то время как остальные - ми-бемоль, так что пришлось начать все сначала. На кухне моряки и двое девушек из Джорджа Вашингтона горланили "На "Форрестол" положим дружно". У холодильника кипела двуручная и двуя- зычная игра в морру. Саул, наполнив несколько бумажных пакетов водой, стоял на пожарной лестнице и меланхолически ронял их на редких прохо- жих. Обкурившаяся толстушка в беннингтоновской майке, недавно обручен- ная с приписанным к "Форрестолу" лейтенантом, влетела на кухню, въехав головой в живот Слэбу. Его дружки расценили это как вполне подходящий повод для драки. Игроки в морру размахивали друг у друга перед носом руками, выкрикивая "trois" или "cette" во всю мощь своих легких. Де- вушка, оставленная Митболлом в ванной, благим матом призывала на по- мощь, объявляя, что тонет. Похоже, она села прямо на слив, и вода была ей уже по шейку. Шум в квартире Митболла достиг невыносимого и безбож- ного крещендо. Митболл наблюдал за этим, лениво почесывая живот. По его мнению, было всего два возможных выхода из сложившейся ситуации: а) запереться в сортире и ждать, пока в конце концов все сами выкатятся вон; б) пос- тараться утихомирить их поодиночке. Первый путь был безусловно привле- кательнее. Но потом он подумал о сортире. Там будет темно и душно и вдобавок одиноко. А он не привык к одиночеству. И потом, эти славные морские волки с "Летучего голодранца" - или как его там? - еще, чего доброго, вынесут к чертовой матери дверь сортира. Тогда он окажется, мягко говоря, в затруднительном положении. Другой способ казался куда как хлопотнее, но представлялся более эффективным- по крайней мере, в отдаленной перспективе. Так что он решил рискнуть и удержать свою безумную вечеринку от сползания из сумбура в полный хаос: выдал вина морякам и шуганул игро- ков в морру; познакомил толстушку с Шандором Рохасом, который ее в обиду не даст; помог утопленнице вылезти из душа, вытер ее и отправил в постель; еще раз поговорил с Саулом; позвонил в мастерскую насчет холодильника, который, как кто-то заметил, потек. Вот то, что он успел сделать до наступления ночи, когда большинство гуляк отправились вос- вояси и пьянка, дребезжа, замерла на пороге третьего дня. Наверху Каллисто, заблудившийся в собственном прошлом, не почувс- твовал, что едва слышное биение птичьего сердца стало угасать. Обад стояла у окна, глядя на прах своего чудесного мира; температура не ме- нялась, небо давно приобрело однородный серый оттенок. Потом какой-то звук снизу - женский визг, опрокинутое кресло, разбившийся стакан, он так и не понял что - прорезался сквозь временной провал и вывел Кал- листо из оцепенения; он почувствовал еле заметные судороги и слабое подрагивание птичьей головки, а его собственный пульс - словно взамен - стал сильнее. - Обад, - едва слышно позвал он, - она умирает. Девушка, будто зачарованная, пересекла теплицу и взглянула на руки Каллисто. Оба застыли в шатком равновесии, пока слабый стук нисходил в изящном диминуэндо до полной тишины. Каллисто медленно поднял голову. - Я же держал ее, - произнес он в беспомощном изумлении, - чтобы отдать ей тепло моего тела. Как если бы я пересылал ей жизнь, чувство жизни. Что же случилось? Разве тепло уже не передается? Неужели больше нет... - он не окончил. - Я только что была у окна, - сказала она. Он откинулся назад, потрясенный. Мгновение она стояла в нерешитель- ности; она уже давно поняла его навязчивую идею, но только сейчас осознала, что неизменные 37 градусов - главное. Внезапно, как будто найдя единственное и неизбежное решение, она бросилась к окну и, не успел Каллисто хоть что-то сказать, сорвала занавески и выбила стекло; тонкие руки окрасились кровью и засверкали осколками; она обернулась, чтобы видеть лежащего на кровати мужчину и вместе с ним ждать, пока установится равновесие, пока 37 градусов по Фаренгейту не возобладают и снаружи, и внутри, и на веки вечные и пока странная колеблющаяся до- минанта их разделенных жизней не разрешится в тонику тьмы и в финаль- ное исчезновение всякого движения. 1960 Перевод с английского С.КУЗНЕЦОВА

ВВерх