UKA.ru | в начало библиотеки

Библиотека lib.UKA.ru

детектив зарубежный | детектив русский | фантастика зарубежная | фантастика русская | литература зарубежная | литература русская | новая фантастика русская | разное
Анекдоты на uka.ru
   М. Пришвин.
   Рассказы

ГОЛУБИНАЯ КНИГА.
ОТ ЗЕМЛИ И ГОРОДОВ.
ПУТЕШЕСТВИЕ.


   ГОЛУБИНАЯ КНИГА.

   Было высказано скромное желание оживить общественную жизнь  вопросами
быта, и по всему литературному фронту  пошло:  Троцкий  сказал,  Троцкий
сказал...
   Я слышал от писателей, которые называют себя "бытовиками", что  будто
бы и нет никакого еще у нас быта: милиционера, например,  нельзя  теперь
описать, как раньше городового: сегодня он милиционер, а завтра заведую-
щий отделом МКМ (Московское купоросное масло). Я бытовиков этих  никогда
не понимал; мне казалось всегда, что чем дальше писатель от быта, тем он
лучше может, если захочет, и быт описать; мне казалось,  что  сам  писа-
тель-бытовик является категорией быта, подобной городовому... Единствен-
ное, что присуще писателю, рисующему быт, - это наличие в душе его неко-
торой доли уверенности, что данное явление есть  на  самом  деле,  а  не
только его писательское представление; это, с одной стороны, а с  другой
- писатель не должен быть, как фотограф, и просто переносить  на  бумагу
то, что он видит и слышит обыкновенными глазами и ушами.  Сейчас  у  нас
господствует именно это последнее ложное представление, и  потому  мы  в
газетах видим невозможные для чтения огромные точные отчеты  без  всякой
попытки со стороны самого автора между ее угловыми фактами жизни провес-
ти свою волшебно сокращающую диагональ.
   Один "вопрос быта" меня сейчас очень занимает. Раньше я очень интере-
совался русским человеком в отношении его к церкви, с одной  стороны,  и
той природной религиозности, которую называют "язычеством".  Теперь  тот
же простой русский человек становится перед лицом науки, противоставляе-
мой религии; в существовании такого бытового типа я имею полную  уверен-
ность, встречаю его на каждом шагу...
   Вот, например, - я ехал из деревни в Москву на конференцию по вопросу
хозяйственной организации центрально-промышленной области; рядом со мной
сидел в вагоне кустарь-скорняк, напротив -  молодой  человек  в  военной
форме, восточного типа, армянин или грузин -  политический  работник,  -
остальная публика - все кустари-башмачники. У меня есть работа по изуче-
нию производственного быта кустарей, и  я,  не  теряя  времени,  занялся
скорняком и скоро выудил у него ценные для меня сведения, что  скорняки,
изготовляющие ценные меха, вообще развитее других кустарей, и это  очень
понятно: они имеют дело с модными магазинами, с  франтихами-женщинами  и
научаются особому тонкому обхождению. В то же самое время,  оказывается,
что ни один вид кустарного промысла так не пострадал от  революции,  как
скорняческий, именно потому, что в те годы исчезла модная женщина.
   - А как теперь? - спросил я.
   - Теперь, славу богу, - ответил  кустарь,  -  понемногу  оправляемся,
ведь мы живем исключительно от бабы! она загуляла, и мы с ней;  соболей,
правда, еще мало, но каракуль пошел, а ведь мы от каждого  сака  по  две
овчинки выгадываем - понимаете? Темное наше дело, и все,  я  вам  скажу,
исключительно зависит от бабы.
   - Женщина, - вмешался политраб, - такого типа со временем должна  ис-
чезнуть.
   - Да что вы? - испугался скорняк.
   - Ну, конечно, вы же знаете, что новая женщина не носит  дорогих  ме-
хов.
   - И вы думаете, что со временем все женщины будут ученые?
   - Со временем, конечно. Взять пример с нашего быта и деревенского: вы
знаете, например, как теперь в деревне ценится жених,  какое,  пользуясь
нашим временем, он заламывает приданое с невесты.
   - Но как же и быть без приданого?
   - Как быть? вот у меня пустая комната, привожу к себе жену и  говорю:
будем жить, как я живу, так и ты...
   - Вам хорошо, у вас пустая комната, и, так сказать, голова,  а  ежели
изба, хомуты и прочее, а женщина у печи и на скотный  двор  ходит,  и  я
всякую вещь должен завести для совместной жизни, то как же  я  стану  на
хозяйство без приданого?
   С этого момента я стал решительно на защиту хозяйственного быта в из-
бе с вещами, с приданым, против жизни головой в пустой комнате,  знаю  я
это житье - довольно!
   - А почему? - резко спросил меня политраб.
   Это было совершенно особенное почему, не то обычное научное в  смысле
детерминизма, холодное, бесстрастное, а совершенно такое же, как в Голу-
биной книге и у детей, источник чего - моральная или эстетическая и  во-
обще желанная качественность.
   Я вооружился терпением ученого и решил, заключив вопрос о приданом  в
цепь исторических причин, увести политраба в бесконечность  прошлого  и,
возвратясь оттуда, вдруг представить дело в таком виде, что вся совокуп-
ность наших знаний о приданом не даст нам троим - скорняку, политрабу  и
мне - согласно решить в данный момент, следует  брать  приданое  или  не
следует. Я не рассчитал того, что цепь причин бесконечна, и политраб за-
гонит меня своим "почему" в беспредельность и никогда не даст возможнос-
ти вернуться к приданому в настоящий момент. Дело осложнилось еще и тем,
что скорняк понимал нас по-своему, вмешивался и все  перебивал  примером
из жизни какого-то купца Василия Ивановича. Я, например, говорю:
   - Когда между враждующими славянскими народами явились базары, конча-
ются воинственные набеги за женщинами, прекращается умыкание жен.
   - А почему? - спрашивает политраб.
   Я хочу ответить, но скорняк перебивает:
   - Позвольте, вы говорите, кончилось умыкание, а как же Василий Ивано-
вич умчал себе жену?
   И рассказывает подробно весь эпизод такими яркими красками, что увле-
кает весь вагон за собой, и нам долго приходится ждать.
   Так мы едем, едем, и, наконец, Москва, а цепь причин  все  не  кончи-
лась. Идем по улице и все говорим, говорим, на  манер  Голубиной  книги,
отчего зачался свет и т. д.; где-то на углу политраб меня уже  спрашива-
ет:
   - А что было в начале: речь или мысль?
   Я ответил:
   - Думаю, что речь, т.-е. не логическая, а вот, - как галки говорят.
   Он очень обрадовался и пожал мне руку. Я спросил его, почему  же  так
он обрадовался.
   - А этот вопрос, - ответил он, - у меня пробный  камень,  вы  сказали
"речь", и я понял, что вы стоите на марксистской платформе.
   После этого оказалось, что ему прежде всех дел непременно  надо  пос-
мотреть могилу Ильича, мне же надо было итти в Госплан на конференцию по
хозяйственной организации Центрально-промышленного района.

   Хозяин линий прямых.

   Я возвращаюсь к вопросам быта, ставшим в моем  сознании,  как  вопрос
печати. Читатели "Известий" и "Правды",  помнит  ли  кто-нибудь  из  вас
две-три сухие заметки, притом помещенные на последней странице, о  прив-
лечении ученых десяти стран,  каждой,  как  Бельгия,  по  своему  прост-
ранству, и называемых губерниями, для работы вместе с Госпланом над  ор-
ганизацией хозяйственной жизни всего центрального района? Вам,  конечно,
известно, что центральный район в составе десяти губерний  с  Москвой  в
сердце являлся в русской истории организующим началом всей огромной быв-
шей Российской империи, и в настоящее время этот центральный район, зак-
лючающий в себе величайшее богатство против других районов страны -  че-
ловека с его культурными навыками, является основным  в  деле  грядущего
восстановления производительных сил всей страны?
   Прибавьте к этому отмеченное мною "бытовое явление" -  наличие  среди
рабочих, крестьян, служащих очень большого числа лиц, определяющих  свой
желанный и волевой мир согласно с достижениями науки, и вы поймете,  по-
чему я вопросы быта попросту называю вопросами печати.
   Взяв цепь причин,  я,  конечно,  отвечу,  что  печать  сама  является
"надстройкой", не она виновата, а сама конференция, имевшая такие, каза-
лось бы, блестящие условия, чтобы стать бытовым  событием  и  праздником
организующей человеческой воли; да, почему такая конференция прошла  не-
замеченной общественным сознанием?
   Я сидел на ней девять дней, бывая утром и вечером, материалов у  меня
накопилось очень много, изложить их не хватит места во всей книге журна-
ла; моя задача теперь - только выяснить, какие же в конце-то концов  не-
достатки в организации конференции не позволили сделаться ей бытовым со-
бытием и общественным праздником.
   Приходится начать издалека.
   Творческий процесс, являющийся в моральном сознании борьбой  добра  и
зла, в моем сознании является как борьба хозяина линий  прямых  и  линий
кривых. Известно, например, что хозяин прямых линий местом своего посто-
янного пребывания избрал науку, а в искусстве он бывает  только  гостем.
Там, в искусстве, засел хозяин линий кривых, и ему совершенно наплевать,
что прямая есть кратчайшее расстояние между двумя точками. А, между тем,
успех всякого творчества является исключительно вопросом мирных добросо-
седских отношений между этими двумя хозяевами. Теперь это уже  и  офици-
ально признано: смычка города и деревни есть не что иное, как смычка го-
родских линий прямых с деревенскими кривыми.
   Вот я и думаю, что конференция плохо удалась именно потому, что хозя-
ин линий прямых, Москва, несколько подавлял хозяина линий кривых -  про-
винцию. Вы скоро увидите, когда будет изготовлена фотография,  снятая  с
конференции, что центральным лицом на ней является тов. Егоров, предста-
витель в Госплане наркома внутр. дел. Этот замечательно  активный  чело-
век, вышедший, по всей вероятности, из трудящихся, прежде чем взяться за
такое огромное дело, как плановая организация центрального района,  сна-
чала основательно поработал  над  плановым  хозяйством  в  своем  родном
Егорьевске. Стоит зайти в Областной музей  (М.  Грузинский,  15),  чтобы
посмотреть, какое чудо картографии представляет собой экономическая кар-
та родного тов. Егорову уезда Егорьевского. Я вполне соглашаюсь  с  тов.
Егоровым, назвавшим свое дело "революцией в области картографии",  но  я
выскажу здесь и свое отдельное мнение, что революция в области картогра-
фии только при том условии является революцией, если карта,  план  нахо-
дятся хоть в каком-нибудь живом взаимодействии с действительностью. Так,
например, на  той  же  самой  областной  выставке,  где  я  видел  карту
Егорьевска, я заметил тоже мастерски сделанную  карту  заповедника  Мос-
ковского Лесного  Института  с  его  образцовым  охотничьим  хозяйством.
Представьте себе лист бумаги с квадратиками, и в каждом чистенькими мор-
дочками-силуэтцами отмечено замечательно симпатично, где сколько зайцев,
лисиц, лосей, медведей, разных охотничьих птиц.  Увидав  такую  любезную
моему охотничьему сердцу карту, я бросился искать проф.  Житкова,  чтобы
попроситься у него посмотреть на охотничье хозяйство в действительности.
И что же оказалось, когда  я  нашел  проф.  Житкова?  Оказалось,  что  в
действительности в заповеднике нет ни одного лося, медведя и вообще  ни-
чего, а это только план будущего. Еще хуже было со мной недавно в  одной
школе второй ступени на выставке карт, диаграмм и тому подобного. Я  был
еще более приятно тут поражен чем охотничьей картой, но когда  поговорил
с одним учеником, автором замечательной диаграммы о движении  населения,
то ок



, что он вычертил карту без
всякого понимания и ничего о движении населения не знает. Воистину, это был язык, показанный жизнью хозяину прямолинейных 
планов.
   Но мне, тем не менее, очень понравилась энергия, с какой тов. Егоров,
открывая своей речью занятия конференции по плановой организации  десяти
центральных губерний, сумел поставить вопрос на должную высоту, и  чело-
век центрально-промышленного района с своей организующей волей  выдвинут
был им во весь рост.
   После этого начались доклады высоких специалистов Москвы. Было предс-
тавлено множество картин разрушения промышленной жизни в первые годы ре-
волюции, но, в конце концов, указывалось, что человек,  основной  фактор
производства, тот исторический человек промышленного центра России,  ос-
тался и он сравнительно скоро восстановит все.
   Нужно себе представить всю трудность работы конференции, имеющей дело
с совершенно новым предметом, целой огромной страной из десяти  губерний
административных центров, слитых в  одно  хозяйственное  целое.  Каждому
специалисту нужно было проработать над установлением признака  целого  с
точки зрения своей специальности. Нужно знать еще, что Россия  вообще-то
страна неизученная, и оттого моментами мне казалось, что вот мы,  конфе-
ренция, группа ученых людей, высадились в неизвестной  стране  и  ощупью

 
в начало наверх
бродим в ней. Иногда, слушая какой-нибудь очень специальный доклад, я уносился во- ображением во времена Калиты, и его дело собирания русской земли в мешок сравнивал с делом этого коллектива ученых, выдвигающим идею собирания не так земли, как самого человека. В этом плане и прошлое вставало передо мной без обычного чувства горечи, и так я решил: в наше время мы будем собирать человека, как землю собирали цари*1. Хозяин линий кривых. Я совершенно искренно изложил здесь свое почтительное отношение к де- лу хозяина прямых линий, но я уже сказал, что творческий процесс непре- менно является борьбой с другим хозяином, оканчивающейся мирными добро- соседскими отношениями. Если бы все творчество можно было бы отдать хо- зяину линий прямых и совершенно бы устранить хозяина линий кривых, то на земле бы в короткое время был создан рай, и все бы в нем ужасно заскуча- ли. Так случилось и здесь. День, два, три мы, провинциалы, терпеливо си- дели, внимательно следили, как московские профессора, по правде сказать, очень неуверенно, выводили свою прямую линию. Теперь-то я очень хорошо понимаю, как надо было устроить, чтобы не убить духа: каждый из профес- соров должен был вначале кратко наметить программу вопроса и потом пред- ложить высказаться представителю с мест; в конце же диспута, проверив и себя самого, снова взять слово и выпрямить всю кривизну. Тогда бы не по- лучилось _______________ *1 Тезисы докладов отпечатаны, и их можно достать в Орг-бюро Ц. П. О. при Госплане (Воздвиженка, 5, комн. 46). того, что люди, десятки лет по- работавшие в медвежьем углу в своей специальности, должны были на ста- рости лет превратиться в студентов, и вся конференция - в скорые курсы для стариков. Царство скуки началось во мне страстным желанием покурить. Я пробовал выходить в буфет, но там нарочно приставленная женщина меня строго оста- навливала, заявляя, что курить воспрещается. Курительной не было. Убор- ная же действовала, как водится, очень плохо, и вообще, там курить, пы- хая быстро, как гимназисты, я не решался. Возвращаясь в зал неудовлетво- ренный, я плохо мог следить за докладами, они стали мне пролетать, не оставляя следа в сознании. Наконец, я решился итти в уборную и там встретил множество курящих людей; курили и говорили: - Чорт знает что! Все обдумали, все распланировали, а курительную комнату и забыли, мы даже не студенты, мы гимназисты... Так я попал в резиденцию хозяина линий кривых, и тут везде слышалось: чорт, чорт, чорт... И чорт, тот воин хозяина линий кривых, показался... Вы знаете, как у нас в России распространено одно скверное руга- тельство святым именем, но все-таки нужно сказать, что это ругательство локализировано в известном кругу неразвитого народа и, если даже интел- лигентный человек попытается иногда ругнуться по-народному, у него как-то выходит не так. Зато уж чорт в России равно у всех на устах, так что иногда приходит в голову, нет ли за этим словом какой-нибудь специ- фически-русской реальности. И вот мгновенно обежало всю конференцию, что этнограф Василий Ивано- вич Смирнов привез из своей Костромы чорта. Тетрадки с легендой о чорте (Труды Костромского научного общества, 3-й сборник) из уборной перекоче- вали в зал, всюду возбуждая веселье. Вскоре конференция разбилась на секции, провинция подняла голову, начались всякие эксцессы, показались нежданные частности, всякие случайности, и работа закипела полною жизнью. Получилось такое впечатление, будто чорт Василия Ивановича спас поло- жение, и вот почему я считаю необходимым кратко изложить здесь содержа- ние этого памятника. Чорт родился. Из вступления В. И. Смирнова. "В глухих, заброшенных в лесах и занесенных в снегах деревушках крестьянская масса, в толщу которой с трудом проникает политическая и общественная мысль, где неизвестна наша изящная литература, в значи- тельной степени продолжает жить чертовщиной, колдунами, рассказами об огненных змиях и т. д. Изменилось лишь направление народных вкусов и направление творчества, но последнее продолжает жить, притом нередко в старых, привычных для народа формах. Замечательно это свойство народной памяти твердо хранить приемы эпического склада; у нее всегда имеется бо- гатый запас готовых выражений и сюжетов, и в эти готовые рамки легко уже потом укладывается неустанно творимое фантазией сказанье, нередко дающее об'яснение новым явлениям жизни. С особенной любовью наше народное творчество, как и наша художествен- ная литература, разрабатывает тему о чорте. Одно время, весной 1920 г., можно было наблюдать процесс такого творчества одной легенды, примерива- ние, так сказать, различных старых сказочных и повествовательных рамок. Может быть, потом где-нибудь будет записана окончательно развившаяся стройная легенда, отдельные варианты которой и попытки народной разра- ботки ее удалось нам записать в Костроме". Первый вариант. "Не у нас это было, где-то тут близко, в Ярославской губернии. Жили мужик да баба. Мужик, коммунист он был, изрубил иконы, побросал их в печку. Знала ли, нет ли про то баба, стала она растапливать печь, - не топятся дрова, да и только. "Что, - говорит баба, - за чудо!" А из печки голос: "Это чудо еще не чудо, а вот через три дня будет чудо". Испуга- лась баба, побросала все, а через три дня и разродилась, да и родила чорта - мохнатый весь. Народ прослышал про это, собираться стал смотреть на чорта. Что делать? Думали, думали мужик да баба, взяли да отнесли чорта в лес и бросили там. Приходят домой, а чорт сидит на лавке, смеет- ся. "Вот так чудо", - говорят. "Нет, это еще не чудо, а вот через двад- цать дней будет чудо", - говорит тот. Не знают мужик с бабой, что им и делать, отказываются от чорта, и соседи никто не берет. Узнало на- чальство и арестовало чорта". Легенда не говорит о том, что случилось через двадцать дней. Но в это время легенда еще далеко не завершила своего развития - никто еще не указывал точно, где именно родился чорт - "где-то близко, но не у нас", неизвестной оставалась еще судьба родившегося чуда". Второй вариант. "Было это в деревне Сольникове, Костромского уезда. Мужик-коммунист бросил образа в печь. Горят они каким-то особым огнем и не сгорают. Рас- сердился он, изругался и расколол образа. Через три дня жена его, бывшая на последних сносях, родила чорта. Тужат мужик с бабой, а чорт и говорит им: "Это за то, что вы жгли образа и кололи, родился я чортом. Не бой- тесь, молитесь и день и ночь, через шесть дней будет чудо". Дальнейшая судьба родившегося чорта все еще неизвестна. Зато в следу- ющем варианте легенда окончена, и вся она обработана иначе. Третий вариант. "Знаешь Дуняшкина деверя? - рассказывал кровельщик М. Н. Ерунов, - так вот он ходил к себе в Ярославскую губернию. У них это было, говорят, в Романово-Борисоглебском уезде - бросил мужик иконы в печку, все сгоре- ли, одна только и осталась. "Вот, - говорит баба, - чудо-то!". А в брюхе у ней отвечает (брюхатая она была): "Нет, через три дня будет чудо, так чудо". Через три дня и родила баба чорта - как есть чорт: мохнатый, с хвостом и с рогами. Баба померла от страха, а чорт как родился, так сей- час и убежал под печку - чорт свое место знает. Достали его оттуда и отправили в музей". Законченная в своем творчестве легенда становится актуальной: по сло- вам газеты "Красный Север" перед Вологодским музеем стоял целый хвост людей, желавших посмотреть чорта. Подробности. Легенда понеслась по всей стране, докатилась до Украины, где переда- вали, что чорт родился в Пермской губернии, а в Подольской губернии одни указывали на Ярославскую, другие на Костромскую, как на родину чорта. Но особенно интересна обработка легенды в Ржеве, Тверск. губ., появившаяся здесь значительно позднее, где рассказывали, что родился поросенок с че- ловеческой головой, - поросенок родился живым, но был убит мужиком, и этого мужика будто бы расстреляли за то, что он загубил человеческую ду- шу. Говорили, что после появления на свет поросенка был расстрелян свя- щенник, арестованный раньше за то, что он раньше предсказал рождение по- лучеловека-полусвиньи. Вся легенда в деталях с неизбежными остротами и сплетнями носила явный характер сатиры на некоторые общественные явления того времени. Досадная молва волновала настолько, что осенью 1921 года особое ветеринарное совещание составило акт. Акт. "Акт 1921 года 14-го октября, согласно телефонограммы Уисполкома, ко- миссия в составе врача Филатова, Иоссель, Кринского, ветеринарного врача Волкова, под моим председательством осматривала препарат (формалин) по- росенка, доставленного из рассадника Зеленкино, при чем оказалось: что поросенок приблизительно шести вершков, мужского пола. Конечности разви- ты нормально, имеются копытца; туловище никаких ненормальностей не представляет. Черепная коробка недоразвита и неправильной формы. Лицевая сторона представляет из себя род складок, происшедших вследствие складки ушных раковин (дающих впечатление глаз), под ними имеется хрящевое обра- зование, предназначенное, очевидно, для нижней челюсти, под которым име- ется слепое отверстие (создающее впечатление носа). Под этими, т.-е. складками, на расстоянии двух сантиметров имеется бородавчатое возвыше- ние с волосами по бокам. Впечатление лица происходит исключительно вследствие случайно происшедших складок, вследствие недоразвития хрящей и вообще черепной коробки. Никаких оснований предполагать, что поросенок имеет человеческое лицо и голову, не имеется. Предком Сахаров". Далее подписи членов. Заключение. Теперь от себя скажу, что легенда о родившемся чорте, конечно, не ми- новала и моего слуха, я, например, знаю и такие подробности: в деревне Следово, Смоленской губ., жена б. военного комиссара, Петра Васильевича Ермилина, Акулина, потихоньку от мужа повесила на рожденного ею ребенка крестик, чтобы предохранить его от превращения в чорта; знаю, что Смо- ленский чорт был заделан в ящик и отправлен в Москву в музей... Знаю, что и вот эта кустарная деревня Тверск. губ., где я сейчас переписываю свою работу, - такая же: в любой избе стоит мне только заикнуться о ро- дившемся чорте, как мне откликнутся новыми бесчисленными вариантами. Но я ничего не хочу больше рассказывать, потому что, кажется, уж и так хо- зяин линий кривых в моей работе начинает перевешивать хозяина линий пря- мых. Удивительно, как легко и занятно писать и читать о чорте, но как трудно возбудить интерес в той области, где прямая считается кратчайшим расстоянием между двумя точками. Вот почему надо всемерно использовать отмеченный мною в начале широкий интерес в народных массах к науке, к этому "почему" Голубиной книги. Не нужно только узко понимать задачу и ограничиваться изданием "популярных книжек". Таких конференций, всякого рода с'ездов, в Москве бывает сколько угодно, хватило бы только людей, умеющих интересно писать о них. Секрет же интересного описания я, кажет- ся, уже здесь довольно ясно открываю: писатель добрых начал человечества не должен очень сердиться на чорта, напротив, он должен так увлекательно писать о пользе науки, чтобы и сам чорт записался в студенты. Вот, когда это случится, только тогда недоказуемое положение, что прямая есть крат- чайшее расстояние между двумя точками, будет воистину доказано и перей- дет из отделааксиомвтеоре- мы.ј™ю™ё™†™ьљё™Ђ™†™‡™„™‚™‡™ё™†™ѓ™Ѕ™№™™Ђ™ј™†™ѓ™»™ј™Ѕ™є™ E4#_237 М. Пришвин. ОТ ЗЕМЛИ И ГОРОДОВ. История цивилизации села Талдом.
в начало наверх
По Савеловской железной дороге от ст. Талдом до Кимр на Волге (18 верст) лежит глухое болото Ворогошь, в старые времена приют беглецов от церкви, государства и общества; на берегу этого болота теперь живут ре- месленники, разного рода сапожники, башмачники, скорняки, портные, всего в краю насчитывают двенадцать, или тринадцать ремесл, но в подавляющем числе талдомские - башмачники и кимрские - сапожники. Не надо себе представлять, что ремесленники распределены только в этих крупных цент- рах, их гораздо больше в деревнях, и так, что если портные, то вся де- ревня - портные, и даже две-три под ряд, скорняки, так опять все на-чис- то скорняки, а башмачники, даже по своим специальностям, несколько дере- вень под ряд занимаются детской обувью, дальше, тяжелой обувью, еще дальше легкой, красивой; есть деревня, где живут одни пастухи, которые ранней весной являются в близлежащий центр со своими рожками, трубят там на базаре, играют и нанимаются на лето. Чрезвычайно интересный край для исследователя, благодарный в высшей степени, потому что мало-мальски вдумчивому человеку легко можно ввести всевозможные улучшения в рутинные приемы всех этих ремесел. Что это, скудость болотистой почвы оторвала население от исключи- тельного занятия земледелием, или, может быть, промышленная инициатива явилась наследством относительного чувства свободы, которую обрели себе Ворогошские беглецы, изгои церкви, государства и общества? Я ничего не могу ответить на этот вопрос, потому что нет никаких источников для изу- чения края, и скудные сведения, с большим трудом добытые, взяты мной из неизданных записок бывшего священника, о. Михаила Крестникова (в револю- цию он снял с себя сан и отдался истинному своему призванию, коопера- ции). Талдом - записано у М. Крестникова - вернее всего слово татарское и значит стоянка, а может быть и финское - желтая земля. Есть и простодуш- ная легенда о русском происхождении слова: было местечко Великий Двор, куда с'езжались для отбывания общественных работ крестьяне, приписанные к монастырям; однажды, этот двор сгорел, и когда выстроили новый, архие- рей сказал: "вот и стал дом", с этого будто бы и начался Талдом. В XVIII веке тут проходила дорога от низовий Волги на Петербург, талдомцы ездили по ней в Саратов, там ознакомились с кожевенными товарами и начали свое местное производство обуви. На первых порах обувь эта была "кирпичи", так назывались мужские башмаки, потому что в них между стелькой и подош- вой прокладывался слой глины. О тяжести такой обуви можно судить по пре- данию о силаче Ефреме Соколове, который снес в Москву в один день (сто верст) сто пар кирпичей, весивших девять пудов. Переворот в производстве этой первобытной обуви произвело знакомство с товаром "выросток", после чего началось производство культурного Осташевского типа обуви (оста- шей). С половины XIX века начинается плисовая и бархатная обувь на меху, ныне совершенно исчезнувшая ("и очень жаль, - написано у о. Михаила, - в холодное время было так хорошо засунуть ногу, голую, без чулка, прямо в мех"). С половины девятнадцатого века поездки молодежи в Москву повели, наконец, к знакомству с юхотными товарами, появились специалисты, отли- чающие козла от барана, и началось современное производство, в некоторых отношениях превосходящее Европейское и Американское. В записках имеется маленькая хронологическая таблица главных событий в истории торгового села Талдом, вот она: Год 1901. Постройка железной дороги Москва - Савелово. 1906. Начало мостовой в селе Талдом. 1907. Первый фонарь на улице села Талдом. 1912. Почта переезжает в собственное здание. 1920. Село Талдом переименовывается в город Ленинск условно, если до- кажет свою экономическую и финансовую жизнеспособность. 1923. Электрификация города Ленинска. Этой таблицей этапов цивилизации села Талдом заканчиваются записки бывшего священника о. Михаила и в распоряжении исследователя остается только устное предание и своя личная догадка. Так, я догадываюсь, напр., что имя Ленинск, сменившее корявое Талдом (уроженец этого края Салты- ков-Щедрин не из него ли создал свой Глупов?), дорого стоило местным гражданам, претерпевшим из-за городского устройства очень большое обло- жение, иначе как же об'яснить, что товары в Ленинске стоят много дороже, чем в Москве и Кимрах, сохранивших свое прежнее наименование. Местные идеалисты говорили мне, что более легкое обложение в Кимрах об'ясняется более интеллигентным составом Кимрского Исполкома, но это, по-моему, старая погудка о роли интеллигенции, а собака зарыта не тут. И правда, на вопрос мой о благодетельной роли кимрской интеллигенции один из представителей Ленинской власти ответил: "ничего подобного". Контакт с волчками. Оставляя местную историю и переходя к описанию современного быта, я рекомендую своим московским читателям, желающим купить недорого дамские башмаки, отправиться с первым утренним трамваем на Савеловский вокзал, найти там вблизи быв. трактир Кабанова, занять там столик и за чаем до- жидаться прибытия поезда из Ленинска. Через несколько минут после прибы- тия поезда весь большой трактир наполнится башмачниками с корзинами обу- ви, каждый из них займет место за столиком, а кто не успеет - на полу, потом быстро все распакуют корзины, и весь трактир превратится в выстав- ку женских башмаков и сандалий. Редко является сюда тот покупатель, кому нужно купить товар для личного потребления, покупают же те самые люди, которые в старое время стерегли мужика с хлебом на большаке и, скупив его, везли в город сами. Так бывает и тут, спекулянты отправляются ку- да-нибудь на Сухаревку, а мастера возвращаются на места... Спрашиваешь себя, разве мало теперь кооперативных союзов, устроенных именно с целью устранить посредника между мастером и потребителем, почему же мастер, теряя время, едет сам и товар все-таки попадает к купцу? Скажу даже больше, почему ремесленник предпочитает брать товар у купца и готовить обувь на его заказ, чем на кооператив? Я очень много расспрашивал про это явление и не узнал правды, потому что в этом вопросе, видимо, узлом сходятся новые идеи государственного строительства и традиции населения; в общем, мастера ссылаются на бездарность или неосведомленность лиц, назначаемых в кооперативы, а сами кооператоры об'ясняют все горе темно- той населения, предпочитающего по одиночке отдаваться в руки спекулян- тов, чем коллективно бороться с ними через кооперативы. Словом, в этом пункте начинается какое-то дело, но быта еще нет, потому что быт, в моем представлении, является после борьбы, когда и победители и побежденные начинают в чем-то сходиться, и это их искреннее приспособление друг к другу называется миром. Рекомендуя для покупки обуви трактир Кабанова, я рискую все-таки под- вести неопытного покупателя; многие мастера, наверно, и потому избегают кооперативы, что обувь их блестит только снаружи; мне думается, что раз- витию кооперативного дела служит одним из главных препятствий естествен- ный индивидуализм ручного труда, на одном полюсе которого находится мас- тер-жулик, на другом - мастер-волчок, как называется в обувном деле ар- тист, изготовляющий художественную обувь. Ни жулику, ни волчку невыгодно итти в кооперативы, а станешь думать о среднем товаре, то это себе только он кажется средним, сам мастер себя, наверно, считает всегда выше среднего. Много я перевидал разных мастеров в надежде найти среди них волчка и познакомиться с жизнью, казалось мне, средневекового типа ре- месленника, но тех, на кого мне указывали, после оказывалось, нельзя бы- ло считать волчками, и жизнь их была самой обыкновенной. - Кто это вам указал, - говорили мне, - какой это волчок! живет сыто, семейно, обут, одет. - А настоящий? - спрашиваю я. - Настоящий волчок ходит в двух фартуках. - Для чего в двух? - Без штанов, прикрывается спереди и сзади фартуками. Попробуйте по- говорить с Мишей Шпонтиком, тот, кажется, настоящий волчок. Нахожу Мишу Шпонтика, спрашиваю: - Вы настоящий волчок? А он как будто даже немного обиделся. - Я, говорит, мастер обыкновенный, гоню со своим помощником в неделю восемнадцать пар, а волчок делает в неделю только две, может быть, и правда, я был бы волчком, если бы мне можно было работать только две па- ры. - Я считал за честь быть волчком, - ответил я, - и хотел сказать вам только хорошее. - Ничего нет в этом хорошего, одно самолюбие, ему надо сделать напо- каз, чтобы все видели и удивлялись ему, а я человек семейный, у меня в сарае крыша развалилась, мне надо обязательно выгнать в неделю восемнад- цать пар. Нет, вы ошибаетесь, я по своему характеру не могу быть с волч- ками в контакте. И на вопрос мой, где бы мне найти настоящего волчка, ответил: - Волчка вы здесь не найдете, они заняли места более важные. - Какие же это места? - Места по их словесности. - И важные? - Одни ходят с портфелями, у других автомобили и свои шоферы. Я догадался о настроении Миши Шпонтика и сказал: - Значит, волчки занялись советской работой, но ведь и вам путь не заказан. - У меня нет их словесности, и ему это просто, у него ни кола ни дво- ра, занимайся чем хочешь, а у меня - жена, дети, дом свой, сарай, везде дыры, я привязан к своей собственности и с волчками не могу быть в кон- такте. В конце концов этот волчковый вопрос распутался таким образом: до ре- волюции множество мастеров жили в Москве и в Петербурге, а во время го- лода и обнищания городов перебрались в деревню к себе, занялись земледе- лием. Теперь, когда условия городской жизни улучшились, волчки, как лег- кие на почин, перебрались в столицы, а средние мастера все боятся бро- сить земледелие, разорительное, но все-таки обеспечивающее на случай ка- кой-нибудь новой катастрофы. Мне почему-то казалось, что волчок - явле- ние самобытно-русское, но оказалось, - другое название им "немецкие мас- тера", и свое искусство взяли они у иностранцев, что и за границей есть свои волчки, отстоявшие свое капризное существование у машины за счет быта своих отцов. Я слышал, что не этого рода обувью мы славимся за гра- ницей, а работой такого среднего мастера, как Миша Шпонтик, который, не имея у себя на родине механического конкурента, может дешево дать на иностранный рынок более ценный там продукт ручной работы. И само собой ясно, что, при широком распространении у нас механической обуви, грубой, но прочной, исчезнут средние мастера и останутся только волчки, но вовсе не как национальная гордость и самобытность, а как всемирный противник механизации, артист. Бык, чорт и мужик - одна партия. В этих полуземледельческих, полупромышленных деревнях, в мрачное вре- мя застоя народной жизни между двумя революциями, по словам стариков, жилось безобразно: в каждой деревне было несколько мастерских, принадле- жащих местным богатеям, и в них были заняты сотни мастеров, большей частью пришлых; по недостатку духовной пищи весь этот люд занимался пьянством, озорством и разлагал деревенский быт. Теперь все эти мастерс- кие исчезли, пришлый люд схлынул, коренные люди возвратились к своим хо- зяйствам, и, в общем, строй жизни принял тон небывалой серьезности и напряженности труда. В одном вымороченном доме, так заросшем вокруг кустами и деревьями, что в комнате темновато, - я присоседился к труженическому быту со своей чернильницей. Как радостно было мне услыхать тут, в первый же вечер пос- ле своего водворения на место добровольной ссылки, чей-то голос за уг- лом: "тише, ребята, тише, он лампу зажег, пишет". И на другой же день стали появляться читатели с просьбой дать какую-нибудь книжку. Одному, за то, что он выучил мою книгу Колобок наизусть и всю ее рассказал на том бревне, где собирается по летнему времени сход, я книгу эту подарил, и вот раз застал мужа с женой в большой ссоре за книгу: оказалось, что жена ею покрыла от мух горшок с молоком. Увидев на горшке с молоком кни- гу, десятки раз прочитанную и даже выученную, я испытал чувство истинно- го удовлетворения, какого не давала мне никакая рецензия, умная, глупая, и никакой юбилей не может этого дать никогда, а муж с женой, оба, сделав для меня самое лучшее, все продолжали ссориться из-за книги. Я так и не мог их помирить и доказать, что нет ничего любезнее автору, как увидеть свою книгу в повседневном домашнем употреблении, хотя бы и для покрыва- ния горшков с молоком. "Нет ли и во всей нашей жизни, - думал я, унимая мужа с женой, - такого лица, которому все мы доставляем большое удо- вольствие, и в то же время, не понимая этого, ужасно ссоримся между со- бой?". В самом деле, как бы ни было худо, а все-таки непременно же есть такие минуты истинного счастья, незаметные, неценимые, из-за чего
в начало наверх
собственно мы и держимся в жизни и дорожим ею; но не всегда прилично о них говорить, и даже нужно сказать что-нибудь злое, вроде того, как не- давно рассказал Максим Горький, как мужики сожгли его потребилку. А пом- ню, с тем же Горьким в феврале мы ехали на извозчике мимо Марсова поля, и он мне с сияющими счастьем глазами рисовал план грандиозного памятника на костях революционеров. Я робко спросил его: "повезут ли только хлеб мужики, Алексей Максимыч?" - "Уже везут, - сказал он, - со всех концов везут". И вот оказывается теперь, что мужики злы чуть ли не по своей природе, или от чтения жития святых. Вот я и думаю, что Алексей Максимыч в феврале испытывал ту свою минуту счастья, но ему не дано было сказать о ней, и потому теперь он говорит обратно. Так, ничего нет трудней, как говорить о хорошем. Но что же делать, когда растерялся, и все-таки хо- чется жить? Я думаю, что нужно смириться до простого факта и начинать все заново. Вот недавно сижу среди деревенской молодежи в праздник, за- няться им нечем, заказали пиво и самогонку, и в тот момент, когда при- несли уже вино, вдруг являются из далекой деревни ребята играть в фут- бол. Мигом самогонка куда-то исчезла, и наша партия отправилась в поле. Трудно бы в прежнее время представить себе такой случай, - тогда в де- ревне не играли в футбол. Теперь в этом краю в каждой деревне чуть ли не по три команды футболистов, странствующих по воскресеньям из одного мес- та в другое для своих побед и поражений. Я читал у Энгельгардта в его "Письмах из деревни", что в одной деревне, исследованной им в течение десятка лет, почему-то мужики побогатели, пить стали меньше, и молодежь вместо прежнего пьянства занялась охотой с гончими. У нас теперь заня- лись футболом, и любо смотреть в воскресенье на выгоне вместе со всей деревней на состязание наших и чужих и радоваться, когда наши наколотят чужих, или посмеяться, когда достанется нашим. И тех же ребят я совер- шенно ясно себе представляю притаенными у изгороди, когда гонят стадо, один, с шильцем в руке, подкрадывается к корове - чик! ей в бок, потом чик! - другой, тоже очень интересное дело. Я хочу сказать в общем, что в деревенской природе все от солнышка, греет оно или не греет, и те же са- мые мужики могут быть очень злыми и очень добрым и, а не так, как смотрит на них, например, житель пригорода, мещанин, считая что бык, чорт и мужик - одна партия. Илья-то Илья, да не будь и сам свинья. Хлеб сеет у нас тут одна старуха Прасковья, к ней обыкновенно за этим и обращаются, она и знахарка и, кажется, акушерка. Явилось это потому, что, как я уже говорил, в прежнее время мужчины жили на заработках в столицах, а женщины занимались земледелием, теперь, из опасения новой катастрофы с продовольствием, мужчины все еще сидят в деревне и неохот- но, но все-таки занимаются и земледелием; только сеять уже не решаются и поручают это бабушке Прасковье. И велико же было смущение этой стару- хи-сеятеля, когда вдруг, еще недели за две до созревания трав, сказали, что по новому закону завтра Петров день, и в селе будет служба, а в ста- рый Петров день, когда травы созреют, никакой обедни нигде служить не будут. Для всех это было довольно просто, - не признавать нового Петра, работать, а в старый - праздновать, значит, не работать. У всех празд- ник, понимается просто, а бабушке непременно в праздник надо сходить к обедне. Так она и решила вечером, что ежели о. Николай в нового Петра зазвонит, нечего делать, надо итти, а если промолчит, то она будет рабо- тать. В сущности говоря, повод для смущения был нисколько не меньший, чем и во время Никона, но уже не тот народ и не те вожди, в воздухе не пахло трагедией. После мне говорили (не знаю, правда ли), будто бы в од- ном селе неподалеку от нас в Петров день мужики решили сжечь церковь вместе с попом, но все обошлось благополучно: поп подчинился, не служил обедню в новый Петров день и не сгорел. Пусть это будет и легенда только, но все-таки характерная, что сами-то прихожане не захотели го- реть за веру, как в старое время, а только обрекли на жертву попа, и что поп тоже не пожелал гореть и не принял трагедии. Так вышло, что все мое внимание при наблюдении такого интересного положения сосредоточилось на бабушке Прасковье. Утром, уходя в лес, я услыхал звон и спросил Матвея Филиппыча, сына Прасковьи: - Как бабушка, пойдет ли в церковь? - Собирается, ответил он. В полдень я встретил Матвея в лесу, - рубил жерди. Спрашиваю: - Вернулась бабушка из церкви? - Вернулась, отвечает, до церкви не дошла, одумалась. - Что же говорит? - Говорит, что помолиться можно и дома. Так в нового Петра забастовка вышла полная, и те, кто праздник пони- мали по-язычески, не работали, и православная бабушка, несмотря на звон о. Николая, не пошла в церковь. На малое время в это дождливое лето выкатилось жаркое солнышко, травы все зацвели, созрели, и пришел старый Петров день. И какой же, оказа- лось, хитрый о. Николай, он ударил в этот день во второй колокол, чтобы прихожане не слыхали и не пошли в церковь, и все-таки отговорка оста- лась, - звонил-мол. Бабушка этот звон не слыхала, в церковь не пошла и молилась дома. А другие праздновали обыкновенно, молодежь играла в фут- бол, девушки на том же лугу красовались, покусывая подсолнухи и повизги- вая частенькие песенки. Казалось, так и пойдет дальше с праздниками, в привычное время не будут работать, а бабушка за всех будет у себя в из- бушке богу молиться. Но подходит Илья, и вот осложнение: Илья - годовой праздник, престол, и без службы его праздновать никак невозможно, вскоре же после Ильи следует особенный праздник - Кирика и Улиты, когда молятся во избавление от в какие-то времена бывшей чумы и когда особенно сладка бывает самогонка. Веселее всех бабушка, она теперь окончательно устано- вилась на старом и говорит: - Илья-то Илья, да не будь и сам свинья. А у граждан полное уныние, в престол без попа водка в рот не пойдет. Что тут делать? Золотой человек Филипп Яковлевич, председатель, один не унывает, он хорошо знает, что нет такого положения, из которого нельзя выцарапаться, тип на Руси повсеместный, во время напора революции состоял в каких-то властях, познакомился с лицами с духом новых законов, и теперь без него мужики, как без головы. Филипп Яковлевич является из города веселый, говорит: - Все будет, и поп и все, как следует. Встречаю в лесу гражданина, идет, подпирается, - будто бы железным костыликом, но я рассмотрел: трубка для самогонного аппарата. - Попа, спрашиваю, угощать готовите? - Все, отвечает, будет по-старому. Филипп Яковлевич закон откопал, дело верное, а это все о. Николай баламутит. - Зачем же о. Николаю народ смущать, ведь ему тоже, наверно, хочется выпить? - Ну, как же не хочется, да ему надо и в живую церковь пролезть, там ему сулят архиерея. Вот приходите вечером на сходку, все раз'яснится. Природа науку одолевает. С удовольствием иду я вечером на сход. Я как-то и раньше с трудом чи- тал газеты и больше интересовался в них библиографией, но как теперь этот отдел во всех газетах очень запущен, то и не получаю совсем газеты, а урывками читаю, когда попадется листок, между тем в деревне кто-нибудь непременно читает и потом подробно рассказывает на сходке о всем важном. У меня вообще теперь такое чувство, что, будто, простой народ, несмотря на все жалобы, на действительно вялое дело школ, быстро догоняет нас в развитии. Во всяком случае, географию выучили отлично, разбираются в ис- тории, в законах, теперь часто в беседах забываешься и не смотришь, как раньше, на них, как на детей. Хорошо ли, худо ли, вопрос отдельный, а только - плотина прорвана и вода прет. Несколько хороших книг из моей библиотеки редко залеживаются дома и ходят из хаты в хату, из деревни в деревню, среди этих книг есть, например, и такие, как Ключевский. Журнал "Красная Новь", высылаемый мне в двух экземплярах, совсем у меня не жи- вет. Вот из окна высовывается Елизар Наумыч и подает мне прочитанную им последнюю книжку журнала. - Как вам понравилось стихотворение? спрашиваю я, потому что стихот- ворение хорошее, о деревне, и сам поэт живет тут вблизи. - Хорошо? спрашиваю. - Цветочки разные, - отвечает читатель, - я не знаю, зачем это нужно, это его домашние чувства. - Чего же еще вам нужно от поэта? - Пользы. Так и отрезал, а человек умный, придумчивый даже, но что с ним поде- лаешь, стихи не понимает! Я спросил про свое сочинение. - Хорошо, только очень отдаленно, не подходец ли это у вас к чему-ни- будь серьезному? - Подходец, подходец, - бормочу я. Туговато с новым читателем, все ищет пользы. А Горький очень понра- вился. Разбираюсь, почему же именно, и понимаю, что читатель-искатель сам себя узнает в авторе. Как и Горький того времени, он читает всякие научные книги, и каждый новый ему факт знания, вычисленный ученым, может быть, совершенно бесстрастно, чисто математически, у читателя окрашива- ется чувством какой-то особенной радости за науку и в ней чудится ему выход темному человечеству, в этой науке, открывающей и отдаленнейшую звезду. И как ни старался Толстой, образованному не приходит в голову простой вопрос, что другой читатель из той же науки, быть может, берет удушливые газы, и что тут дело не в самой науке, а в сердце читателя. Гениально изображен у Горького космический сумбур, поднятый в его голове чтением метафизики, и удивительно сочетание в этом отрывке читателя, ис- кателя и поэта. Из этого космического хаоса вырастает, конечно, страшный протест на обычные сказания о боге, острие ставится прямо к острию. - Вы, должно быть, материалист? спрашиваю Елизара Наумыча. - Ну, да, отвечает он, в бога не верю, значит, материалист. - А кто же свет сотворил? спрашивает седой человек, подходя к бревну под окном Елизара Наумыча. Бревно то самое, на котором в летнее время собирается сходка. Задав свой вопрос, старик сел на бревно и дожидается. А Елизар Наумыч выносит последний номер "Безбожника", который он по- лучает с первого номера. - Вот почитай, и узнаешь, кто сотворил свет. - Ну, кто же? - Попы. А народ все прибывает и окружает безбожника. Так, подумаешь под углом средневековья, по мнению многих соответствующего нынешней жизни русского крестьянина, до чего же должно быть остро это вступление безбожника в среду, где никак не могут себе представить жизнь без хозяина, под исклю- чительным управлением человека; казалось бы, за страшное кощунство без- божника мужики бы должны разорвать Елизара Наумыча, как они чуть не ра- зорвали Горького за потребилку. Но вокруг одно только веселье... Как это понять? Мне рассказывал Горький, что ему в февральские дни привелось наблю- дать в Петербурге такую сцену: под огнем пулемета с крыши солдаты как-то исхитрились пробраться на чердак и там захватить городового, казалось бы, только-что рисковавшие жизнью солдаты должны были там же на чердаке разорвать городового, но все они вышли и с городовым, и с пулеметом как ни в чем не бывало, и все хохотали и, по словам Горького, сам фараон то- же хохотал... Ну, как это понять? А, может быть, смех и веселье во всяких положениях - природная черта гущи народной, не только нашей? Особенно хохотали на сходе по поводу одного стихотворения, в котором все боги попали под телегу и сам бог-отец здорово поломал себе ребра. Даже и тот старик много смеялся, пока, наконец, надумал спросить: - А все-таки, кто же свет сотворил? Но тут староста ударил палкой по земле, крикнул: "к делу", и сходка стала заниматься трудным вопросом, кому загораживать недогороду в три с половиной сажени. Мы же с Елизаром Наумычем продолжали свой разговор. - Вы, - спросил я, - совершенно в бога не верите? - Этому и невозможно верить. - Но как же раньше-то, наверно, верили? - Верил, что Илья по небу катается, и оттого гроза, а когда стал кни- ги читать, узнал, что обман, и действует электричество. Так мы беседовали, а сходка, решив вопрос о недогороде, вдруг перешла к живому вопросу, - как же все-таки праздновать Илью. Тут председатель Филипп Яковлевич и сделал свои необыкновенные раз'яснения: оказалось,
в начало наверх
что по декрету все граждане могут в любое время устроить себе праздник: постановили на сходе, сделали выписку из протокола, на другой день приш- ли в исполком, там приклеили марку за тридцать лимонов, и все. - Молись хоть луне, хоть чорту, сказал Филипп Яковлевич. - И можно с попом? - Ну, как же! - А ежели он луне не захочет служить? - Найдем другого, - всякие есть попы - и обязательно, чтобы плясал, так и будем просить, чтобы с плясом. На этом и порешили с великим весельем. Под конец сходки я спросил, почему это вышло так, в первое время ре- волюции сходка проходила с чередованием голосов, с записями, а теперь опять все забросили и стали брать криком, как в вечевые времена. Мне на это ответили: - Природа науку одолевает. И рассказали, как барин кота научил тарелки на стол подавать и как раз этот кот, завидев мышь, бросился за ней, и перебил все тарелки. И это значит, что - природа науку одолевает.ЂВ™І™©™щ™ы™§љ ,Ѓ ™‡™ґ™І™ѕ™ы™ч™™ѕ™Ѓм™™Ђ™ wк#_300 М. Пришвин. ПУТЕШЕСТВИЕ. I. На своих на двоих. Есть ложное представление, что будто бы город убивает чувство приро- ды. Я думаю, напротив: город воспитывает естественное чувство, и если мы называем землю матерью, то город - учитель и воспитатель этого чувства к матери земле. Я бы мог доказать это исторически, проследив, например, в живописи, как возникал интерес к интимному пейзажу с развитием жизни больших городов, но как-то проще выходит, если говорить о своем собственном опыте. Ранней весной я испытывал такое сильное желание странствовать, что становился больным и неспособным к работе. Будь у меня крылья, я улетел бы с птицами, будь средства, поехал бы открывать тогда еще неоткрытые полюсы, будь специальные знания, примкнул бы к научной экспедиции. Но не говорю уже о крыльях, не было у меня ни денег, ни полезной специальнос- ти. Много мне пришлось побороться с жизнью, пока, наконец, я овладел со- бой и сначала научился путешествовать без денег, а потом и летать без крыльев - писать о своих путешествиях. И трудно же было усидеть в Петербурге весной. Бывало, ночью откроешь форточку и слушаешь, как свистят пролетающие над городом кулики, как ут- ки кричат, журавли, гуси, лебеди - такой уж этот город, окруженный ог- ромными, неосушенными болотами, что, кажется, вся перелетная птица валит по этому рыжему от электричества небу. Бывало, расскажешь про такое что-нибудь в обществе и так этому удивляются. А случилось как-то сказать в бане на Охте: - Нынче ночью гусь пошел. Голый человек на это сейчас же ответил: - То же и хорек в поле подается. - Как хорек? - Очень просто, хорек зимует в Петербурге, а весной выбирается в поле берегом Черной речки; вечером, если тихо сидеть, можно заметить: весь петербургский хорек валит валом по Черной речке. - И, должно быть, тихо ходит? - спросил другой голый человек. - Не очень; хорек, знаете, такое вещество чрезвычайно даже вонюч... И пошел, и пошел разговор о хорьках с величайшей, нигде не писанной подробностью. Раз я слушал, слушал такие интересные мне разговоры, купил себе за двенадцать рублей дробовую берданку, синий эмалированный котелок с крыш- кой, удочки, разные мелочи и начал путешествовать. С тех пор ни одной весны я не пропустил, и все весны были такие же разные, как посещенные мною края, каждая имела свое лицо. Все обычные путешествия имеют к моему путешествию такое же отношение, как дачная жизнь к обыкновенной трудовой жизни, потому что добывание по пути средств существования ставило меня в такие же условия, как перелет- ных птиц, тысячи верст до мозолей махающих крыльями. Конечно, без риска ничего не выходит, и мое путешествие без денег тоже рискованное предпри- ятие, но зато когда одолеешь, то непременно сверх лишений остается, как у матери ребенок, - большая, прочная радость. Помню, я оплавал почти все Белое море и по Северному океану довольно много в России и в Норвегии, пользуясь местными оказиями рыбаков, добывая себе пищу почти исключи- тельно охотой и милостью людей за случайные подмоги. Приходилось ноче- вать и на лодке, и под лодкой, и на песке под парусом, и раз даже схва- тить за ногу через дырочку в парусе токующего на мне самом тетерева. И чего, чего только ни бывало во время этого звериного сна, когда спишь и в то же время все знаешь, что вокруг тебя делается. Но никогда я не за- ботился, чтобы собирать материалы для повести, никогда бы у меня из та- кого путешествия не вышло ничего хорошего, потому что оно бы не было тогда свободным, и большое великое должно бы подчиниться малому личному. Я заботился только о добросовестном изучении местной жизни, слушал все со вниманием и заносил иногда на лоскутке бумаги (часто на папиросной) интересные мне слова. Трудно так путешествовать, но что же делать, попробуйте соединиться с ихтиологической экспедицией на Мурман, и вы узнаете жизнь трески, но по- работайте с поморами на их первобытной шняке в океане по улову этой са- мой трески, и вы узнаете жизнь всего края через жизнь трудового челове- ка. Лицо края. Если бы жизнь пришлось повторять, я непременно бы сделался краеведом, но не таким, какие они есть - ученые специалисты, или энциклопедисты, а таким, чтобы видел лицо края. Многие думают, и этот предрассудок широко распространен, что если изучить край во всех отношениях, и эти знания сложить, то и получится полное представление о том или другом уголке земного шара. Но я думаю, что сложить эти разные знания и получить из них лицо края так же невозможно, как сварить в колбе из составных эле- ментов живого человека. Сколько вы ни изучайте край и сколько вы ни складывайте полученные знания, и все-таки непременно останутся места, наполнить жизнью которые может только простак, сам обитатель этого края. Вот мне и кажется, что настоящий краевед должен исходить не от своего знания, например, какой-нибудь ихтиологии, а от жизни самого простака (я не люблю слово обыватель). Для этого, скажут мне, существует наука эт- нография, но и про этнографию я скажу то же самое; живую жизнь она про- пускает, для того, чтобы схватить живую жизнь, нужно найти секрет вре- менного слияния с жизнью самого простака; самое трудное в этом слиянии, что его нельзя задумать и осуществлять по программе, а как-то - чтобы оно выходило из всей натуры себя самого. В путешествиях, которые, оче- видно, и есть мое призвание, я этого иногда достигал, и думаю, что если нарочно не засмысливаться, то множество людей могут черпать в трудовом опыте ценнейшие материалы. На это мне делали возражение, что для ис- пользования трудового опыта должна быть наличность художественного даро- вания, удел очень немногих. Я согласен, что в известном кругу общества, правда, художественный синтетический дар имеют очень немногие, но в простом трудовом народе, прикосновенном к стихии, он есть общее достоя- ние, как воздух и вода. Есть такая прирожденная у человека способность соединять в своей душе разнородные явления и тем одушевлять и доводить до себя даже мертвые вещи. Если бы у меня сейчас была под рукой книга Федорченко "Народ на войне", сколько бы я мог привести ярких примеров о наличии в простом трудовом народе художественной стихии. Мне приходится дать пример из своих книг по северу, далеко не такие яркие как у Федор- ченко. Раскрываю книгу наугад и на каждой странице нахожу что-нибудь ха- рактерное. Море богаче земли. Помор сказал: - Море богаче земли. Звери там всякие, рыбы. А мелочи этой и не сос- читать. Солдатики-красноголовики, в шапочках, перед семгой или перед по- годой показываются. Да вот еще воронки, вроде как птиченьки, идут, пома- хивают крылышками. Рак есть там большой, часто лапчатый, хвост короткий, звезды. Идут все по дну моря, перебиваются. Море богаче земли! Медуза. Изумленные странники замечают подводный кораблик. Я хочу сказать им, что это медуза - животное, но кормщик перебивает меня: - Это морское, тоже буде живое, идет, да помахивает парусом, расши- рится, да сузится, да вперед и вперед, веслом толкнешь вроде как убьешь. Морской заяц. Из моря показывается голова. Вода стекает с синеватого лба. Золотые капли блестят на усах. - Зверь, а что человек, - говорит пахрь. - На человека он очень похож, - отвечает моряк, - катары, как ру- ченьки, головка кругленькая. Морской заяц долго плывет за нами, вдумывается кроткими умными глаза- ми, так ли рассказывает моряк пахрю о морской глубине. Детки звериные. - К Трем Святителям бельки родятся, детки звериные. - И деточки есть у них? - спросила старушка. - У каждого зверя есть дети, - отозвался черный странник. - От детей-то нам и главная польза, - продолжал моряк; - на них не нужно и зарядов тратить, а матерый зверь от детей не уходит, хоть руками бери. - Куда же от деточек уйти, - пожалела старушка. - Детей он, бабушка, любит. - Детей каждый зверь любит, - отозвался опять черный странник. - Так-то оно так, - ответил помор, - а только мы замечаем, нет жа- лостливей тюленя. Человек и человек: и устройство свое, вроде как бы на- чальника себе выбирают. Из пятнадцати штук один... Головой помахивает, слушает, а те лежат, тем что! Промахнешься в начальника, сейчас зашеве- лятся, сейчас в воду со льдины, а те за ним, только бульканья считай. Начальника убьешь пулей, чтобы не капнулся, а тех хоть руками бери. Это от века так, не нами начато, так век идет. Главное начальника убить, он стережет, его забота, а тем что! Лежат на солнышке ликуются*1 парами, что человек. А как родит, так в воду, обмоется, выстанет и лежит возле своего рабенка, и уж никуда от него не уйдет. - Куда же от деточек уйти, - сказала старушка. - Да, отползет немного, смотрит на тебя, матка, да батька, все тут лежат, так много, что грязь. Верст на сто ложится, - где погуще, где по- реже, и все зверь, все зверь. Тут и реву у них не мало, потому матка в воду уйдет, а он ревит. Рабенок, рабенок и есть, матка на бок поверну- лась, а он сосет. Жена ветра. К вечеру море легло. Помор сказал: - Так уже не прямая ли гладинка - море. Краса! Вот и поди ты: днем ветер, а ночью тишь. У этого ветра жена красивая, - как вечер, так спать ложатся. Из моря долетает неровный плеск. - Вода стегает о камень или зверь выстает? - Вода у камня полощется. - Краса какая, - жена, жена и есть. _______________ *1 Целуются. Я очень дорожу этими примерами, потому что в них одушевляется самое отдаленное от нас буде живое, а если бы из человеческой взять жизни, то я бы нашел примеры в тысячу раз более яркие. Вот хоть бы следующее, за- писанное мною у одного искателя правды.
в начало наверх
Жатва. - Это бог? - спросил я. - Нет, это человек, - ответил он, - смотри, нивы побелели, наступает время жатвы, пора человеку пуповину от бога отрезать. Не я автор замечательного рассказа о тюленях, не сумел бы я сказать так сильно о жатве человеков, я только выбирал отвечающее моей душе из массы ненужного. Значит, из элементов художественной деятельности у меня только вкус, остальное все не мое, и я только присоединился душой к об- щему творчеству, вник и записал. Но если таким простым способом можно добывать великие ценности, то почему же так мало этим занимаются? Почему к жизни подходят со своей малюсенькой, какой-то приват-доцентской темой, а не признают самоценность всякой человеческой жизни и не выслушивают ее признания почтительно, как нечто несоизмеримо большее, чем своя тема? Я думаю, что это происходит от распыления старого мира, в котором мы вос- питались. --------------- Разделение прошло так глубоко, что и сам простак говорит на двух язы- ках. Однажды прихожу я в деревню просить общество уступить для школы участок земли. Один мужичок и говорит: - Ребятушки, этот человек пришел поговорить о наших головах. - Го-ло-вах! - удивился другой. - Что о наших головах говорить, голо- ва и у быка есть. - Не о брюхе же говорить с вами ученому человеку? - Я и не хочу о брюхе, а только голова и у быка есть, да что в том, он ею только землю роет. - Чего же тебе надо? - А чтобы не о головах, а что в головах. Тогда я стал говорить о школе, и тот, кто так прекрасно своим языком подготовил успех моей речи, совершенно другим, парадным языком, обращен- ным не к своим товарищам, а ко мне, образованному, сказал: - Категорически вам сочувствую, потому как в настоящее время демокра- тизация прогрессивная и все прочее, то я присоединяюсь к вашему заявле- нию. Очевидно, человек этот умел говорить на двух языках, на своем природ- ном, и на плохо усвоенном газетном, очень дурном. Наш неестественно отс- тавший народ сохранил природную красоту речи, а образованный класс ее еще очень мало усвоил, и потому в переходных типах бывает такая исковер- канная речь, похожая на гной, вытекающий из раненого организма. Это, ко- нечно, пройдет, народ познакомится с литературой по прекрасным образцам, но и литература не может так бросить богатства народной речи, далеко еще не использованные. Что я говорю о словесности, то надо сказать и вообще о краеведении. Это не художники и ученые творят черты лица своего края, а больше прос- таки. Этим простакам надо начать сознавать себя в общем творчестве, по- нимать, что вода моховых ручьев бежит в океан, омывающий берега всего мира. Я говорю об инстинкте, очевидно мне хочется дать какой-нибудь простор при новом строительстве природному инстинкту, в котором находятся мате- риалы сознания. Мне кажется, что путешествие, передвижение своего тела в новую среду пробуждает первое сознание излюбленного мной простака, и, вернувшись к себе домой, он и тут продолжает путешествовать и открывать новые страны возле себя. Так делают все наши простаки, вернувшиеся из плена, но какою ценой дается им это сознание? С ужасом я вспоминаю те избитые фразы истории, которыми говорятся приятные вещи о том, что чело- вечество приобрело после крестовых походов: побывав в других странах, люди начали видеть вокруг себя, и "дело культуры пошло быстрыми шагами". 2. Пережимка. Закрываю свою пишущую машинку колпаком и по морозцу отправляюсь путе- шествовать из деревни в город, иду на родительское совещание в школу второй ступени и готовлюсь там выступить с отчаянной критикой и предло- жить свою краеведческую программу. Славно утопают валенки в молодом сне- гу, деревенские дети поздравляют меня "с обновкой" и прекрасно называют первый душистый и пушистый снег "дядя Михей". Всего одна верста, и я - на огромном кустарно-промышленном базаре. Присматриваю женские ботики и слышу тихий знакомый голос: - Это не для вас. Понимаю, это значит не обувь, а "художество", и сделано так, что но- ситься будет только три дня, знаю, что мастер эти ботики гонит, работая часов по шестнадцати в сутки - прелесть кустарного труда! Базар окружен большими зданиями, в которых размещены всевозможные кустарные союзы, я много о них расспрашивал, но все путаю и осталось только в памяти, что есть союз желтый, есть розовый и красный. В один из этих союзов я захожу спросить ботики, но мне говорят, что есть только несколько пар и то не отделаны, нечего и доставать. Спрашиваю себе подметки. - Сколько пар? - Одну. - Для одной не будем канителиться: приходите в будни. А в лавке полтора покупателя и человек пять служащих. Нечего делать, иду на базар, смотрю... - Чего угодно? - У вас этого нет: подметки? - Есть, есть! Шепчет мальчику, тот бежит. - Не беспокойтесь, я после, я найду... - Пожалуйте, вот они. Конечно, покупаю: мальчика гонял из-за меня. Так-то дела делаются! Скверно, - чем старше становлюсь, тем больше и больше сочувствую коопе- ративам; и все больше и больше через эту серую лавочку мне сквозит чело- веческая мирная, хорошая жизнь. В раздумьи о большом вопросе, почему все это не ладится, - хочу за- жечь папиросу и вынимаю спички. - Стой, стой, - закричал кто-то возле меня и дернул меня за рукав. - Что такое? - удивился я. - Акциз, - ответил он. И, вынув свою зажигалку, поднес к моей папиросе. - Этот огонь, - пояснил он, - без акциза, зачем платить, когда можно и так обойтись? И сам закурил от того же самого огонька, противного государству. Разговорились, зашли в трактир чаю попить. Он, оказалось, занимается скупкой ботиков у ремесленников по деревням и уж он-то выберет мне нас- тоящие, только просит, чтобы потихоньку. - Зачем же потихоньку? - А вот чтобы не платить этого... - Акциз? - догадался я. - Ну, да: поймают, я разорился. Так встретил я человека, совершенно враждебного государству, но он оказался враждебным и кооперации: он ненавидит кооперацию и уверяет ме- ня, что она никогда не может быть торговой силой и раздувается насильно. - Потому что, первое, свой карман всегда ближе, я работаю только для своего кармана, а кооператор - для чужого: мое дело успешнее; второе, я служу одному господину, своему карману, а кооператор двум - и коопера- ции, и своему карману, значит, опять мне способнее; третье, я никому не обязан отчетом, мой карман - мой банк, а кооператор ведет книги; четвер- тое, если я свой карман сознаю, то я и чужой сознаю, потому я всегда с покупателем любезен и ласков, а кооператору наплевать на вас... Не могу припомнить дальнейшие доводы кулака против кооперации, их бы- ло, кажется, около десяти. Мне было не по себе, не мог я этому человеку из другого мира сказать свои доводы за кооперацию, что сила ее в соеди- нении, что это момент, когда сила вещей преобразуется в моральную силу, ту силу, которой человек покорил всякую тварь и уложил ее у своих ног, силу, которой и я вижу насквозь этого карманника, а ему меня никогда не узнать... Ничего этого я не мог сказать и только сослался на госу- дарственную власть, направленную теперь против "своего кармана". - Ну, да, - быстро и боязливо согласился он, - против этого я ничего не могу сказать и мало понимаю в этом, вот в Германии, слышал, ну, нам-то что в этом? - Мы должны помогать. - Почему же другие-то не хотят помогать ей? - Потому-что просто: у других правительства буржуазные. - Все буржуазные? - Все. - Стало быть... Он оглянулся, не слушает ли нас кто-нибудь, наклонился ко мне и про- шептал: - Стало быть, эта вещица только у нас, у одних только у нас? Я ничего не сказал, и мое молчание было принято, как согласие, он моргнул мне и принялся за чай. - Настоящий чай изволите кушать у себя дома? - Китайский. - А мы начинаем опять о морковке задумываться. - Что так? - Сами видите, какие дела, и притом, ежели, как вы говорите, эта ве- щица только у нас, то в недалеком будущем... - Переворот? - хотел я сказать. Но вдруг сосед мой сделал страшное лицо, схватил за рукав, я успел только сказать "пере..." и оглянулся: к нашему столику подходил какой-то военный. Мне было унизительно прятаться, я нарочно погромче опять ска- зал: - Пере... - ...жимка! - быстро окончил мое слово мой собеседник. И так вышел не переворот, а пережимка. Обрадованный новому, наверно и самому Далю неизвестному слову, я рас- хохотался на весь трактир и сказал: - Значит, вас, купцов, опять пережимают теперь посредством коопера- ции? - Ну, да, - ответил он, - опять пережимка. И сам тоже, открыто глядя на военного человека, чему-то расхохотался. 3. Янус. Базарные наблюдения и сопутствующие им мысли еще более расширили и углубили то, что я решил высказать в школе на родительском совещании. Главное, мне удалось себе, наконец, выяснить и решить самое смутное в моей программе место, там, где я говорю о том, чтобы ученый присоединил- ся к творчеству простаков, а простак стал бы сам сознавать себя. Коопе- рация, казалось мне, должна развязать этот Гордиев узел, потому что она есть момент рождения моральной силы и общего дела. Кооперация добывает материальные средства и перерабатывает их в культурные ценности - вот цель этой серой лавочки. И если это верно, то краеведение, как общее де- ло, возможно только через кооперацию. И так просто в этом свете кажется и решение смутного до сих пор вопроса о трудовой школе. Мы согласуем преподавание всех предметов согласно идее кооперативного изучения мест- ного края. И гораздо будет точнее, если мы назовем такую школу не просто трудовой, а школой общего дела... Бесчисленными примерами из своего лич- ного опыта я украшаю свою будущую речь на родительском совещании и мыс- ленно заканчиваю: "Мы не будем фанатиками и оставим слово "мое" для ба- зарного употребления. Пусть те наивные люди делают наше же общее дело, относя его к своему я, мы будем смотреть на это с такой же улыбкой, как смотрим на детей...". С таким проясненным сознанием вхожу на родительское совещание. Я был тут прошлый год, и трудно рассказать, что в один только год могли сде- лать два энергичных учителя, Янус первый и Янус второй, так я их назы- ваю, потому что оба они произошли от одного существа - двуликого Януса. Янус первый, заведующий школой, взял на себя всю хозяйственную часть, ту часть дисциплины в школе, которая связана с необходимостью принуждения; он наказывает учеников, оставляя переплетать после уроков школьные учеб- ные пособия, выколачивает "добровольные" взносы родителей на экстренные расходы по школе, запирает двери перед носом ученика, если он входит в грязных сапогах; как мрачный дух принуждения, он и живет даже в самом школьном здании, и никто никогда не видел, чтобы он хотя бы на минуту присел - его не любят все ученики и ругают через учеников и родители.
в начало наверх
Напротив, друг его, Янус второй, заведующий учебной частью, действует только лаской, советом, убеждением, он - открытый враг всякого принужде- ния и всегда подчеркивает, что взносы родителей на школьные нужды добро- вольные. Он всегда окружен учениками, дома, в школе, в учительской, и побеседовать с ним без этих свидетелей невозможно - его все любят, все хвалят: и родители, и ученики. В памяти учеников есть одно только темное пятно на светлом лике своего ласкового учителя: была одна неделя, когда этот Янус второй остался без первого Януса и взял на себя хозяйство и дисциплину; говорят, он всю эту неделю кричал и даже будто бы раз жалоб- но завыл у окна... Оба друга, действуя согласно каждый в своем, сделали в один год школу неузнаваемой. Прошлый год я видел, как ученики вкатывали в печь трехар- шинное полено и, по мере того, как один конец в печи подгорал, проталки- вали его дальше; было холодно, дымно, грязно даже в полумраке керосино- вого освещения. Теперь при входе дежурный мальчик взял мое пальто, подал щетку отереть ноги, от центрального отопления было даже слишком тепло, электричество не оказывало даже соринки. В зале, увешанном диаграммами, работами учеников, за столиком плотно друг к другу сидели Янусы, как два лица одного существа: Янус первый, гладко остриженный, короткоголовый, с крепкой челюстью, и Янус второй, длинноголовый, длинноволосый, углублен- ный. Из родителей двухсот сорока учеников был только ветеринарный фельдшер, бухгалтер кооперативной лавки, бараночница и десять жен баш- машников-кустарей. Остальные места были заполнены учениками, присутству- ющими на всех собраниях. - Родители не желают являться, - сказал Янус первый, - но мы, подож- дите, сумеем их принудить, если они не желают добровольно, тем хуже для них... - Я против принуждения, - сказал Янус второй, - постепенно расширяя сознание родителей, мы заинтересуем их, многие из вас были здесь прошлый год, что вы видели тогда и что теперь... - Спасибо, - раздались голоса, - осветили и отеплили! В эту минуту моргает электричество, раз, два... Первый Янус бросается к телефону, слышно, как он говорит в трубку: - Не прерывайте тока на сегодня, прошу вас, сейчас у нас родительское совещание, я вы-ко-ло-чу деньги, ручаюсь вам, на-днях все получите, вы-ко-ло-чу... Собрание открывается вопросом о немедленной добровольной раскладке на родителей платежа за электричество. - А если не будет сделано добровольно, - говорит Янус первый, - то... - Добровольно, только добровольно, - вмешивается Янус второй, - мы не можем это сделать иначе, как только добровольно... Янус второй рассказывает подробно, как они, учителя, чтобы только су- ществовать, берут по десяти, двенадцати уроков в день, как они, кроме того, должны заниматься хозяйством, порядком, почти не видят своего до- ма, почти не бывают на воздухе, не знают жизни, ничего не читают... Все растроганы, возмущены, ветеринарный фельдшер вскакивает, кричит: - Принудительно, принудительно, раз мы так не можем, то как Петр Ве- ликий, чтобы дубинкой, дубинкой... Бараночница заявляет: - Я против ничего не имею, только я желаю, чтобы всем ровно и без ка- тегорий, все торговцы и ремесленники поровну. Башмашница возражает: - Как же так поровну: мой муж шестнадцать часов в день башмаки дела- ет, он труженик, а вы баранками торгуете. - Мои баранки всем известны, какие мои баранки, а ваши башмаки с фальшивыми задниками. Янус первый звонит. Янус второй предлагает формулу добровольной раск- ладки. Все понимают, конечно, что слово "добровольный" чисто офици- альное, иначе нельзя занести в протокол, но бухгалтер кооперации имеет счеты с ветеринарным фельдшером и возражает: - Здесь заявили о Петровской дубинке, нехватает только милиции, а вы говорите добровольное. Глубоко оскорблен ветеринарный фельдшер, ведь он именно хотел ска- зать, что Петровскую дубинку должно взять на себя само общество. - Я сам буду милиционером, - заявляет он, - поручите мне, и я выколо- чу. - Не беспокойтесь, - с улыбкой отвечает ему Янус первый, - нам не нужно ни Петровской дубинки, ни милиции, - я вам обещаю, что деньги я получу. - Принудительно, или добровольно? - Не все ли вам равно, запишем, что добровольно. - Конечно, добровольно, - подтвердил Янус второй. И записали: добровольно.

ВВерх