БИБЛИОТЕКА ПРИКЛЮЧЕНИЙ

                    И НАУЧНОЙ ФАНТАСТИКИ

 

 

 

 

                    "ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА"

 

                       МОСКВА - 1974

 

 

 

                         В. БРАГИН

 

 

              ИСКАТЕЛЬ УТРАЧЕННОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

 

                    Фантастический роман

 

 

 

   Случайно попавший  в руки писателя Нестерова листок с об-

рывками судебного дела революционера Веригина, жившего в се-

редине XIX века, заинтересовал Нестерова. Еще более возбуди-

ло его любопытство то,  что этот неизвестный Веригин  просил

суд передать в Академию наук его изыскания по продлению жиз-

ни человека на тысячу  лет.  Поиск  дневника  исследователя,

предпринятый Нестеровым и доведенный им после многих приклю-

чений до конца,  и составляет содержание этой фантастической

повести.

 

   Автор этой  книги Владимир Григорьевич Брагин (1896-1972)

известен нашим читателям  своими  произведениями    стране

дремучих трав",  "Оранжевое кружево",  "С добрым утром,  моя

сосна!" и др.

   Рукопись книги  "Искатель  утраченного тысячелетия" оста-

лась незавершенной в связи со смертью писателя и была  дора-

ботана литератором Качаловой М. Н.

 

 

                     Рис. Е. Куманькова

 

                        Брагин В. Г.

 

        Искатель утраченного тысячелетия. Фантастическая по-

     весть. Рис. Е. Куманькова. М., "Дет. лит.", 1974.

 

       240 с. с ил. (Б-ка приключений и научной фантастики).

 

     Фантастическая повесть,  посвященная поискам дневника и

научных записей Веригина - исследователя, жившего в середине

прошлого века, которому удалось найти секрет долголетия.

 

 

         ИЗДАТЕЛЬСТВО "ДЕТСКАЯ ЛИТЕРАТУРА", 1974 г.

 

 

 

                    ПОИСКИ НЕВОЗМОЖНОГО

 

     Первый научно-фантастический роман Владимира Брагина "В

стране дремучих трав", вышедший еще в 1948 году и многократ-

но переиздававшийся,  рассказывал о  приключениях  человека,

который хотел разгадать тайну полета насекомых: он нашел чу-

десный способ уменьшить свой размер и сам принял размер  му-

равья.

   Человек бросил прошлое,  оставил любимую женщину.  Но  он

хочет сообщить людям об открытиях, которые он уже сделал. Он

пишет микроскопические письма, и его почтальонами оказывают-

ся бабочки. Но письма пропадают.

   На поиски героя Думчева случайно направляется другой  че-

ловек, человек, тоже верящий в невозможное.

   В результате он находит гениального исследователя. Думчев

возвращен в мир людей.

   Наука посылает человека к невероятно далеким целям.

   Ученый, занимавшийся жизнью насекомых,  Фабр,  описал нам

жизнь пчел,  муравьев и ос. Сейчас мы знаем о пчелах гораздо

больше, чем Фабр.

   Мы знаем о мире других целесообразностей,  других решений

жизни органических существ.  Мы иногда пытаемся им подражать

и видим, как сегодня многое осуществляется в технике.

   Сегодня мы знаем много больше того, что знал Брагин почти

полстолетия назад.  Но оптимизм книги, вера в движение науки

- в движение все убыстряющееся,- делает книгу "В стране дре-

мучих трав" и сейчас занимательной.

   Вместе с тем с ней происходит то,  что происходит с рома-

нами Жюля Верна:  фантастический роман становится романом по

истории техники.

 

   В новой книге Владимира Брагина,  ныне умершего писателя,

поставлена задача,  которую мы не скоро решим. Задача долго-

летия.

   В Москве вокруг храма в селе Коломенском  стоят  семисот-

летние дубы; они или ровесники Москвы, или старше се. В Аме-

рике растут деревья, возраст которых равен возрасту пирамид.

   Как будто бы тайна долголетия (может быть,  и тайна бесс-

мертия?) должна быть решена разгадкой жизни растений.

   Роман "Искатель  утраченного  тысячелетия" интересен.  Он

начинается с нахождения в 1965 году загадочных листков,  по-

шедших  на обертку вишен.  Разрозненные листки...  Но из них

узнается история поиска растения (дерева),  которое содержит

в себе секрет долголетия.

   Такие деревья,  которые автор описывает как  реально  су-

ществующие в Южной Америке, сами по себе почти бессмертны.

   Передать человеку  это  удивительное  свойство  некоторых

представителей  растительного  мира - в этом цель всей жизни

героя романа, Дмитрия Веригина.

   Он -  молодой  ученый,  передовой  человек своего времени

(60-е годы XIX века), попадает в ссылку: во имя спасения це-

лой организации Веригин принял на себя обвинение в распрост-

ранении "Колокола" Герцена.  И его самоотверженный  поступок

тяжко  осложнил  всю  его дальнейшую жизнь.  После побега из

ссылки он в конце концов попадает в Гвиану.

   Роман сложен и занимателен. Он героичен, полон оптимизма.

Пусть тайна "бессмертия" не раскрыта до конца...  Но мечтать

о невозможном полезно.

   О невозможном мечтали великие люди.

   Сколько возможных  решений было отвергнуто слишком благо-

разумными людьми!  Этот  список  потерь,  сделанных  слишком

благоразумными людьми, включен в роман.

   Наука и Техника своими заданиями опережают  время.  Время

освоения оказывается долгим,  а эпоха нуждается в неизмеримо

дерзких планах.

   Как мы решим вопрос долголетия,  как мы создадим долголе-

тие без старости - это нам неизвестно.  Но роман  оптимисти-

чен. Он может существовать, потому что человечество нуждает-

ся в постановке задач,  которые сегодня кажутся  сверхневоз-

можными.

                                           Виктор Шкловский

 

 

 

 

                        Часть первая

 

                ПРОДЕЛКА СОЛНЕЧНОГО ЗАЙЧИКА

 

                       МУСОРНАЯ УРНА

 

   У... У...  У... И проносились, проносились под луной мимо

дачной железнодорожной платформы ночные скорые поезда.  Неу-

томимые!  Они бросали на полном ходу неожиданный оглушитель-

ный рев и платформе,  что поднялась над путями,  и луне, что

висела над ней, и лесу, что подступил к рельсам.

   Поезда проносились и зарывались в синь темной летней ночи

- они спешили к морю. Скорей! Скорей!

   И какое дело им до мусорной урны - чугунной тяжелой амфо-

ры с белой облезлой краской на рельефе из каких-то несусвет-

ных цветов и листьев,-урны, что стоит между двумя скамейками

на дачной платформе Зеленпово.  Да и на всем белом свете ни-

кому не было и нет дела до этой урны.

   А ведь я бросил в нее...  Стоп!..  Точка! Яснее скажу по-

том.

   ...Все напряженнее рылся я в урне.

   Неужели не найти? Не может быть!

   И росла, росла возле урны куча мусора: коробки от спичек,

коробки от папирос и сигарет,  скорлупа яиц,  окурки,  мятые

банки из-под консервов, липкие бумажки из-под мороженого...

   И когда не слышно было поездов, казалось, что на всем бе-

лом свете остались только луна, дощатая платформа, лес и ур-

на. Да еще там, в конце платформы, одинокий фонарь да огонек

25-ваттной лампочки в будке билетной кассы.

   Вот и с последнего дачного поезда сошли усталые  люди.  В

темноте постепенно затихли последние шаги.

   На платформе возле урны я  остался  один.  Искать...  ис-

кать...

   Тишина. Глубокая ночь. Луна зашла за лес.

   Как тускло светит электрический фонарик в моей руке! Неу-

жели батарейка кончается?

   Я заторопился.  Но  свет фонарика слабел,  слабел...  ис-

сяк...

   Где-то в кармане было полкоробки спичек.  Ах,  как быстро

сгорели спички!.. Одна... другая... последняя!

   - Гражданин! Чем вы здесь занимаетесь? Зачем жжете спички

над мусором? Пожара захотели? Час поздний. Пора спать. Осво-

бодите платформу!

   - Товарищ милиционер...  простите,  товарищ старший  сер-

жант! Тут в урну я по рассеянности бросил такой... такой до-

кумент.

   - Пропуск на завод?

   - Важнее!

   - Командировочное удостоверение?

   - Важнее!

   - Паспорт?

   - Ох, совсем другое... Тайну бессмертия!

   - Не чудите, гражданин, - успокоительно, но твердо сказал

милиционер после небольшой паузы.  - Кассиршу в том окошечке

видите? За вас давно переживает. Подсказала...

   - Спасибо,  девушка!  - крикнул я из тьмы и услышал,  как

стремительно захлопнулась дверь будки.  "Молодец!  - подумал

я. - Решила, видно, что я опасен, сообщила в милицию и оста-

лась в своей билетной кассе до прибытия старшего сержанта".

   - А все же, гражданин, я обязан проверить вашу личность.

   Я назвал себя.

   - Мало! Что имеется при вас?

   - Вот... удостоверение...

   - Что-то не похожи на себя!

   - Понятно:  снимался  четверть века назад.  Ведь время-то

идет!  Годы человека не забывают.  Вот если в этой  мусорной

урне найду то, что ищу, листки, на которых...

   - Уважайте труд уборщиц, гражданин! Мусор этот вокруг ур-

ны кто за вас убирать будет?

   - Сам уберу!  Поймите, товарищ старший сержант, ведь речь

идет ни мало ни много - о человеческом бессмертии,  о вечной

юности. Когда-то люди поняли, что Земля вертится. И это было

очень  важно для науки,  для всей жизни.  А то,  что здесь я

ищу, может оказаться поважнее открытия вращения Земли и мно-

гих-многих других великих открытий!  А мусор... все как есть

сам уберу.

   Милиционер участливо улыбнулся:

   - Сами уберете?

   - Непременно!

   - Только спички жечь  не  придется,  гражданин,  -  убрав

улыбку,  строго сказал милиционер.  - Что ж! Если этот мусор

вам для нахождения научного документа требуется, ждите расс-

вета. Но порядок! О порядке забывать не следует.

   - Подожду!  Обещаю. И сам все уберу. Не беспокойтесь, то-

варищ старший сержант!

   Поднес руку к фуражке и ушел, улыбаясь, милиционер.

 

                      СОЛНЕЧНЫЙ ЗАЙЧИК

 

   И вот я сижу на платформе  маленькой  станции  Зеленцово.

Жду рассвета.

   Как все произошло? Я стал вспоминать.

   Сегодня утром...  Ну конечно, все началось сегодня утром.

С солнечного зайчика.

 

   Сегодня, 5 августа 1969 года,  в жаркий воскресный  день,

залетел в мою комнату солнечный зайчик,  зыбкий,  острый. Он

помедлил на моей руке.  Скользнул по бумаге, улетел. Не будь

его,  я не поехал бы за город. А уж там, в дачном вагоне, не

встретил бы... Но об этом потом.

   Дело было вот как.

   Маленькая в Москве улица со странным названием  "Ленивка"

не спеша сбегала к Москве-реке.  Улица узенькая,  очень ста-

ренькая,  и само название очень старое (говорят,  при  Иване

Грозном здесь был "ленивый" рынок).  Может,  был,  может, не

был... Но еще сегодня осталось название самой маленькой ули-

цы в Москве: Ленивка.

   Солнечное воскресное утро стояло в тот день в  Москве.  И

вот  в  моей большой светлой комнате старого дома на Ленивке

стали появляться на полу и на  стенках  светотени.  Зайчики.

Появлялись.  Скакали  и замирали на своих местах.  Исчезали.

Все понятно:  ведь в большом, пятиэтажном доме напротив люди

стали открывать окна, двери балконов, форточки.

   Я сидел за столом и писал.  Но вдруг по бумаге  скользнул

солнечный  зайчик.  Он помедлил на моей руке и сразу же мет-

нулся на стену,  промчался по потолку и  опять  вернулся  ко

мне.  Опять легкое, едва уловимое, словно теплое прикоснове-

ние.  Я оторвался от работы. На балконе дома напротив сидели

два мальчика.  Один,  лет семи,  худенький, длинный, с рыжей

копной волос (наверно,  веснушчатый и с озорными^  глазами),

держал в руках зеркальце.  Другой мальчик,  полный,  с очень

серьезным лицом,  поднес к глазам бинокль и то и дело накло-

нялся  к своему другу - отдавал приказания.  И летели во все

концы маленькой улицы солнечные зайчики.

   - Эй!  Вахтенный!  -  донеслось до меня,  и тут маленький

"капитан" наклонился к своему помощнику:  - Подать солнечный

знак людям на берегу неведомой Земли!

   И снова стал гулять по моей комнате  зайчик...  Прятался,

возникал, исчезал...

   Приказание за приказанием - отрывистые,  четкие - отдавал

полный мальчик, держа в руках бинокль.

   Неожиданно я,  не сходя с места, почувствовал себя вовле-

ченным в эту игру.

   Пружины работы, ради которой я сел за стол, стали ослабе-

вать.

   Не откладывая пера, я смотрел то на бумагу, то на мальчи-

ков на балконе.

   А "капитан",  разглядывавший маленькую улицу  в  бипокль,

все громче выкрикивал слова команды:

   - Струю света направить... под углом сорок пять градусов!

   - Есть направить под углом сорок пять градусов струю све-

та! - бойко откликался "матрос".

   - И  все же надо работать,  - решительно сказал я себе и,

взяв бумагу и ручку, перешел в другую комнату.

   Но солнечный зайчик настиг меня и здесь: он то ложился на

бумагу, то взлетал к потолку, наблюдал, следил за мной с по-

толка, а потом падал на написанное слово, освещая его. И при

его настойчивом свете мне начинало казаться, что я пишу сов-

сем не то, что надо.

   Теплый утренний ветерок наполнил комнату.  И  впрямь,  не

поехать ли за город?  Ведь в лесу уже закраснелась рябина. Я

отложил перо.  На столе на белой бумаге лежал светлый зайчик

с золотыми краями.  Теперь он был спокоен и тих,  словно че-

го-то дожидался.

   Где-то рядом  послышался гудок теплохода:  на Москве-реке

шла своя жизнь.  "Ракеты" причаливали, отчаливали, уплывали.

То и дело в комнату долетали отрывки песни:  пассажиры пелп.

Я почувствовал, что окончательно теряю нить своей работы.

   Тяга к  простору,  к встрече с ветром,  с лесом захватила

меня.  "Скорей за город!" - подумал я.  И тут солнечный зай-

чик,  словно  подслушав меня,  затрепетал,  вскочил и лог па

ручку двери.

   - Нет! Остаюсь! - сказал я и снова взялся за перо.

   Солнечный лучик лукаво вздрогнул и лег на берет.

   Тут уж я не выдержал. Схватил берет со стула. Была не бы-

ла.

   Хлопнула дверь, щелкнул замок.

   Вот и площадь перед вокзалом.

   Солнечный зайчик!.  Ведь это ты,  ты погнал меня от пись-

менного стола к вокзалу, в лес.

   И теперь  ты  остался один,  совсем один в большой пустой

московской квартире.

 

                    ПЕРЕПУТАННЫЕ ПОЕЗДА

 

   Итак, вокзальная площадь.

   Спешат к  поездам  дачники.  Второпях я почему-то пошел к

перрону через комнаты ожидания.  Мимо пассажиров  с  детьми,

которые плачут,  улыбаются,  спят и не спят, перебирают свои

игрушки на скамейках,  мимо пассажиров с их чемоданами, бау-

лами,  мешками, продуктовыми сетками, пакетами, корзинками и

ящиками.

   - Внимание!  Поезд  номер  шестьдесят  два  прибывает  на

третью платформу,- хрипло и невнятно пророкотал  громкогово-

ритель. Потом в нем что-то щелкнуло, и он ненадолго замолк.

   Я вышел на перрон.

   Убегают от платформы вокзала рельсы. Они бегут попарно...

попарно...  Сколько чувств,  мыслей,  ассоциаций возникает в

тот  миг,  когда смотришь на эти стальные пути,- они уходят,

все уходят вдаль...

   Я глянул на транспарант.  Мне надо ехать до платформы Зе-

ленцово.

   "Зеленцово... Зеленцово",  - торопливо искал я глазами на

транспаранте.  Вот удача!  Поезд рядом...  Скорей...  Он уже

трогается... Бегу.

   - На Зеленцово?  - раздался позади меня чей-то  задохнув-

шийся голос.

   - Да,  да, - нетерпеливо ответил я, и вслед за мной в ва-

гон вскочил какой-то человек.

   В вагоне я устроился у окна. Отдышавшись от спешки, огля-

делся.  Странно! Ведь сегодня воскресенье, а столько свобод-

ных мест. Ах да, очевидно, добавочный. Мне просто повезло!

   Поезд набирал  скорость.  Продавщицы мороженого толкали в

проходе вагона свои сундучки на каточках,  предлагали, пере-

числяли все сорта мороженого.

   Я раскрыл книгу.

   - Спасибо! Вы подсказали мне мой поезд! - услышал я возле

себя.

   Напротив меня на скамейке, тоже у окна, сидел молодой че-

ловек. Густая шевелюра, высокий лоб, беспокойные глаза.

   - Понимаете,  на  ваших московских вокзалах трудно разоб-

рать транспаранты - указатели движения поездов.  Вот у нас в

Ленинграде - все начертано четко и ясно.

   - Порядок!  - сказал я насмешливо. - В Ленинграде - поря-

док! А в Москве - одна суета...

   - Зачем же обобщать? - Юноша еще что-то хотел сказать, но

вдруг замолчал: он поймал мой взгляд - а я усиленно рассмат-

ривал авоську, висевшую на крюке над его головой.

   Я вовсе не любопытен.  Какое мне дело до чужих авосек? Но

здесь! Чего только в ней не было, в этой сетке. Какой стран-

ный натюрморт!  Помидоры - и томик Блока,  вязка баранок - и

"Биогеохимические очерки" Вернадского,  творог в пачках -  и

Рахманинов "Вариации на тему Паганини",  бутылка с оливковым

маслом - и разноцветные детские кубики в целлофане.

   Я отвел  глаза,  но  на скамейке увидел еще одну такую же

авоську:  коробка диетических яиц,  банки сгущенного молока,

книга Эйнштейна "Эволюция физики",  тут же сыр в яркой финс-

кой упаковке и нотная бумага,  свернутые в трубочку  ноты  и

поверх  всего ребром - патефонная пластинка в красном футля-

ре.

   Поезд шел. Останавливался. Пассажиры входили, выходили. В

окно я не смотрел:  читал книгу.  Сколько прошло времени? Не

знаю.

   - Те...  те... - Голос из микрофона очень ясно прозвучал:

- Станция Мезенцово!  Поезд дальше не идет! Пассажиров прошу

освободить салоны вагонов.

   - Мезенцово?! - вскочил я: ведь мне надо в Зеленцово! По-

чему же Мезенцово?!

   - Прошу  освободить  вагоны,  -  снова  раздался голос из

громкоговорителя.

   Что я наделал! Перепутал поезда! Ну и ну! И этого молодо-

го человека подвел.

   - Предвидел!  Две  нечеткие буквы на вокзальном трафарете

могут изменить жизнь человека,- взволнованно,  шепотом гово-

рил мой спутник, сходя на платформу и таща свои сетки.

   - Жизнь не переменится от того,  что два-три часа мы  по-

дождем, - ответил я возможно спокойнее, но внутренне негодуя

на свою рассеянность.

   - А разве случайность не может стать роковой?

   - В Ленинграде, конечно, у вас случайности не бывают! На-

верно,  там  буквы  на транспарантах печатают и проверяют на

фабрике Гознака, как десятирублевки...

   - Не смейтесь.  Мне завтра играть перед Дмитрием Дмитрие-

вичем.

   - Перед кем?

   - Перед Дмитрием Дмитриевичем Шостаковичем,  - с удивлен-

ным нетерпением ответил мой собеседник.  - Я должен подгото-

виться. А я, видите ли, с поезда на поезд

прыгаю!

   - Обождем два часа здесь,  в Мезенцове,  а там поедем  на

промежуточную станцию Меншуткино, сделаем пересадку, и через

двадцать минут будет наше Зеленцово, - нарочно рассудительно

отвечал я.

   Ожидать поезда на Меншуткино было очень, очень скучно.

   Шагал и шагал по платформе мой спутник,  метался из конца

в конец, томился, наконец устал, сел возле меня на скамейку.

   Мне захотелось развлечь его.

   - Раз судьба нас связала, так давайте познакомимся, - на-

чал я. - Как вас зовут?

   - Окольничий Сергей Васильевич,  - охотно отозвался моло-

дой человек.

   - Итак,  вам предстоит разговор с Шостаковичем?  - сказал

я, после того как назвал себя.

   - Да.

   - Так вы музыкант?

   - Я без пяти минут биохимик.

   - Кто?

   - Да, да, я на пятом курсе университета.

   - Итак,  четыре  года назад вы шли на экзамен в универси-

тет, а знали, что вам надо учиться музыке?

   - Нет,  я честен перед самим собою. Мир для меня зазвучал

совсем недавно...  вдруг...  Однажды в белую ночь неподалеку

от Медного всадника.  Я вдруг подумал,  что,  может, на этом

самом месте когда-то Пушкин и Мицкевич укрывались  от  дождя

под одним плащом,- подумал...  н вдруг словно что-то прорва-

лось наружу: и слова Пушкина, и думы Мицкевича. И отсюда на-

чалось.  Весь  мир  предстал предо мной в немом многоголосом

звучании. Оно не прекращалось ни днем,  ни  ночью.  "Нет,  -

сказал  я  себе,  - от самого себя не откажешься,  никуда не

убежишь...  Мне  надо  учиться  музыке.  А   все   остальное

трын-трава".

   Мучительное чувство!  Чем бы я ни был занят,  но  днем  и

ночью на все,  что бы ни случилось, о чем бы ни вспоминал, -

на все возникает свое звучание.

   Смотрите! Вот мы перепутали поезда,  а во мне уже подыма-

ется вихрь,  рой голосов - они рассказали бы людям о загадке

случая,  о его значении,  о роли в жизни человека. Знаете, о

чем я мечтаю?  Я хотел бы написать симфонию "Теория  вероят-

ностей".  И одна из частей - это встреча Пушкина и Мицкевича

в ненастье, возле Медного всадника.

   Окольничий почему-то  внезапно замолчал и стал переклады-

вать продукты в своих сетках.

   Я поднялся со скамьи, чтоб ему не мешать.

   "Впечатлительно живет... - подумал я. - Трудна, ох трудна

жизнь этого милого человека!"

   Теперь уже не Окольничий,  а я бродил вдоль станции. Бро-

дил скучно и бездумно. Вглядывался в ослепительную голубизну

неба,  вслушивался в деловые гудки паровозов,  шмыгавших  то

туда, то сюда...

   Медленно я подошел к  краю  платформы.  И  вдруг  услышал

женский голос, идущий откуда-то снизу. Я невольно прислушал-

ся.

   И вот с этого мгновения все и началось.

 

                ВИШНИ... ВЛАДИМИРСКИЕ ВИШНИ

 

   - А  у меня пятистенок...  да с железной крышей,  - отку-

да-то снизу долетел до меня низкий, звучный и чем-то обеспо-

коенный голос женщины.  - Летом полдома дачники снимают. Сад

у меня вишневый.  Им вишни продаю.  Все лето варенье  варят.

Бог весть,  сколько сахару изводят. Да пусть варят, их дело.

А я вот встаю утром,  смотрю па дом,  на сад.  Вот и  говорю

дочке: "Дочь! Неужели буду я и дом и сад делить?.. Да с кем?

С твоим студентом-художником,  который всю свою родню из-под

Тулы из колхоза перевезет?"

   - А она что?  Она-то как отвечает?  - послышался  высокий

голос другой женщины.

   - Она-то? Она в ответ: "Мама! Вам бы все сад да сад! Сбе-

речь сад! А любовь мою сберечь вы и не хотите!"

   И опять высокий голос:

   - Он, студент-то, может, и стоящий человек?

   - Он-то?  Чего он стоит?  Добро бы, на инженера учился, а

то... на художника, и все тут. Гол как сокол! Изведет он сад

на краски.  Моя-то чуть школу кончила - к  ней  наш  агроном

посватался. С нашей же деревни. Митрофан Иванович. Настоящий

мужчина.  Меня до сих пор мамашей называет.  - Хозяин мой  -

покойник,  царство ему небесное, - тогда еще жив был. Хозяин

сам же придержал это дело!  Пусть,  мол,  девка  в  институт

иностранных языков идет. Высшее обучение получает. Вот она в

Москве,  в институте, через подружку с этим студентом-худож-

ником знакомство свела!  Совсем голову потеряла:  затвердила

одно:  люблю и люблю, и все тут. Себя не помнит! Все по выс-

тавкам всяким,  взявшись за руки, бегают. А что толку в этих

выставках?!  Нам в  дом  мужчина  нужен...  самостоятельный.

Взять  бы того Митрофана Ивановича - я бы спокойна была и за

дочь, и за дом, и за сад. И внука нянчила бы.

   Я глянул с высокой платформы и увидел двух женщин,  сидя-

щих на траве под лесенкой. Около одной стояла корзина с виш-

нями, около другой - корзина с грибами.

   - Эй! Продайте вишни, - перегнулся я через перила.

   - Сюда!  Сюда,  гражданин.  Спуститесь, - степенно начала

женщина с вишнями и вдруг резко и сильно, точно ей надо было

перекричать   толпу,   затянула   нараспев:   -  Ви-и-шни...

Вла-а-ди-и-мирские вишни-и... Ка-аму вишни, вишни-и...

   Я спустился  по деревянной пологой лесенке с шаткими сту-

пеньками.

   Возле корзины  с  вишнями  сидела крепко сбитая женщина в

кофте с разноцветными пуговицами. Серьги в ее ушах чуть-чуть

покачивались при каждом движении,  на безымянном пальце пра-

вой руки поблескивало два обручальных кольца - свое и покой-

ного  мужа.  И еще:  возле корзины с вишнями на земле лежали

небольшие листы пожелтевшей бумаги,  из которых эта  женщина

сворачивала кульки.  Целая стопа листов. А на стопе - камеш-

ки.

   Женщина, разговаривая,  протянула  руку,  вытащила из-под

камешков один лист,  исписанный какими-то цифрами. Почему-то

отбросила его в сторону. Взяла еще листы: один, другой, тре-

тий.  Рука ее - ладонь и пальцы были окрашены  темно-красным

вишневым соком.  Я заметил эту окраску в тот миг,  когда она

привычным движением свертывала кулек,  а потом ловко опроки-

дывала в него граненый стаканчик, полный вишен.

   Один кулек с вишнями был у меня уже в руках,  и тут я по-

думал о своем спутнике.

   - Дайте-ка еще один, - попросил л.

   - Сделаю! Ладно! - сказала женщина, снова потащила листки

бумаги из стопки.

   Но тут камешки,  придерживавшие все листки,  скатились, а

неожиданно налетевший ветер унес листы в разные стороны.

   - Ну и пусть!  - сказала женщина и положила на оставшуюся

пачку листков кусок кирпича. Свернула еще один кулек, напол-

нила вишнями, протянула мне.

   Листки, листки...  унесенные ветром! Сколько их было тог-

да?

 

         ДО КРУТОГО ПОВОРОТА - ОДИН ЧАС

 

   Что было дальше?  Как будто бы ничего особенного.  Дожда-

лись поезда,  сделали пересадку в Меншуткине, поехали на Зе-

ленцово.  О чем-то говорили...  О чем?  Не помню. Знаю одно:

вишни были сочные, спелые и очень душистые. А мой спутник ел

их  медленно-медленно.  Казалось,  что каждая вишня приносит

ему какую-то свою радость.

   Вот и Зеленцово.  Приехали! На платформе мы на минуту ос-

тановились.

   Окольничий спрятал в сетку с продуктами свой кулек, в ко-

тором еще оставались вишни,  и тут же бережно,  подальше  от

кулька переложил томик академика Вернадского.  А я свой пус-

той кулек смял и бросил в мусорную урну на платформе.

   Обо всем  этом в таких подробностях я не зря теперь вспо-

минаю.

   Шли молча.

   - О чем вы думаете, Сергей Васильевич? - спросил я своего

спутника.

   - Не могу примириться:  две нечеткие буквы  на  перронном

указателе  нас  запутали,  и мы весь день проплутали невесть

где.

   - И  эта  случайность  может погубить ваше будущее:  - не

утерпел я.

   Мой спутник сделал вид, что не слышит, и продолжал:

   - Я с мучением вглядывался в мусорную урну.

   - Какую?

   - Там, на платформе, вы еще бросили в нее свой пустой ку-

лек.  Какая она аляповатая, несуразная, да еще листья аканта

отштампованы на ней. А сколько чугуна ушло на это милое соз-

дание! В Ленинграде... его безупречная стройная архитектура,

серьезная и холодная Нева,  настойчивый сумрак белых ночей -

там все обязывает к строгости и к себе, и к делам.

   - Конечно,  на московском небе над нами просто луна, а на

ленинградском небе Селена.

   - Я думал о вас лучше... - с грустью сказал Окольничий.

   - Простите,  Сергей Васильевич, - примирительно сказал я,

- ведь я просто развлекаюсь, играю словами, а думаю совсем о

другом.

   - О чем?

   - О зайчике.  О солнечном зайчике. В моей пустой квартире

он по мне скучал, скучал и растаял.

   - Опять развлекаетесь словами?

   - На этот раз нет,  - ответил я.  - Мы пришли.  Здесь,  в

этом домике, летом я снимаю комнату. А вот мое окошко.

   - Прощайте! - улыбнулся напоследок Окольничий.

   - Уверен, что Дмитрий Дмитриевич сразу же почувствует за-

мысел вашей симфонии и поддержит вас,  - сказал  я,  пожимая

руку Сергею Васильевичу.

   Глаза Окольничего чуть потеплели.

   - Спасибо! Большое спасибо! Прощайте.

   - Прощайте.

   Я вошел в свою комнату. Распахнул окно. Рама задела ствол

сосны. Теплый летний сумрак уже обволакивал его.

   Выглянув из окна,  я увидел, как медленно и задумчиво шел

по просеке мой недавний спутник, а его две авоськи с продук-

тами,  книгами  и  нотами качались и мотались в такт его ша-

гам...

   "Так, наверно, он и сам будет мотаться в жизни... А инте-

ресный человек,  - подумал я.  - И, наверно, я его больше не

увижу. Жаль. Впрочем, - загадал я, - если он обернется, зна-

чит, мы еще увидимся".

   Окольничий вдруг остановился. Он, видно, что-то вспомнил,

задумался. Но не обернулся. Скрылся.

   "Значит, не увидимся! Чепуха! Дачная чепуха. Пора спать!"

 

                      НОЧНОЙ РАЗГОВОР

 

   Поздняя ночь. Спокойно лежат на полу светотени. Снова лу-

на поднимается над соснами.

   Но мне не спится. Бессонница.

   От бревенчатых стен шел смолистый запах.

   Сосны даже срубленные живут,  раздумывал я.  Как странно!

Люди срубили сосну...  много сосен...  Сделали дом.  А  они,

сосны,  и срубленные живут, веселя душу своим запахом. И еще

какой-то другой запах - сухой и резкий - примешивается к за-

паху бревен. Мох! Ведь мхом проконопачены пазы меж всех этих

бревен.

   Луна уже стояла высоко в небе.

   Я стал было дремать. Но вот сквозь приближающийся сон мне

послышался голос: "Люби,- говорю своей дочери, - агронома, а

она хочет за студента-художника.  Погибать,  значит, саду-то

моему вишневому?" Откуда это?  Ах да,  так говорила женщина,

торговавшая вишнями,  а голос...  Вишневый  сад...  Вишневый

сад...  А вот уж другой голос: "Торги... Аукцион на двадцать

второе августа..." Сразу узнаю: это Лопахин, он будет рубить

вишневый сад. Пьеса Чехова во МХАТе. Умолк Лопахин. Растаял.

   Я стал засыпать...  Все тихо. Остался только стук топора.

Стучит в театре топор - рубят вишневый сад. Стук... Стук...

   Проснулся. Стук повторился,  но уже наяву - ясно,  часто,

дробно.

   Стучал кто-то в мое окошко:

   - Проснитесь!

   Я вскочил.  У открытого окна стоял  при  луне  тот  самый

Окольничий, с которым мы плутали сегодня по разным станциям.

   - Простите меня - разбудил!  Но случилось нечто невероят-

ное...

   Я включил свет.

   - Ничего не понимаю.  Не стойте под окном, как в любовном

романсе. Зайдите в дом.

   И вот Окольничий сидит у стола.  Вид у него встревоженный

до крайности.

   -  Что случилось? Почему молчите?

   - Бежал к вам... - Он умолк, уставился неподвижным взгля-

дом на лампочку.

   - Так что же случилось?

   - Скажите,  ведь вы знаете о том, что Кибальчич и на суде

и перед казнью думал не о смерти, а о том...

   - ...чтоб до людей дошло его открытие.  И просил суд сох-

ранить его записи,  - нетерпеливо подсказал я.  - Но к  чему

это?

   - Вы помните там, на станции, урну... ну, мусорную урну?

   - Мусорную урну? Не понимаю. О чем вы, Сергей Васильевич!

   - Наверное,  в том кульке,  который вы бросили в мусорную

урну на платформе,  скрыта разгадка тайны. Впрочем, читайте!

Читайте скорее. Еще раз простите, что я помешал вам спать.

   Он протянул  мне  большие смятые листы желтоватой твердой

бумаги, измазанные вишневым соком.

   - Что это за грязные бумаги?

   - Мой кулек из-под вишен.

   - Чего вы от меня хотите?

   - Читайте!

   Нехотя взял я листы и поднес поближе  к лампочке.

 

             НЕСКОНЧАЕМАЯ ЖИЗНЬ, ВЕЧНАЯ ЮНОСТЬ

 

   Листы были  исписаны четким, но мелким почерком.

   Окольничий выдернул из моих рук нижний лист и положил его

сверху:

   - Для начала возьмите вот это.

   Мне бросилось  в  глаза,  что в правом верхнем углу листа

очень ясным писарским почерком  с  лихими  завитушками  было

старательно выведено: "27 августа 1858 года", а в левом - "К

протоколу следствия, лист 117-й".

   - Это что еще?

   - Судебное дело.  Чрезвычайной важности.  Сто лет  назад.

Начала нет, но это неважно. Читайте, прошу вас.

   Я нехотя принялся за чтение.

   "...Экспертное заключение врача-психиатра Н. Е. Озерова.

   В оном заключении врач-эксперт указывает на то, что обви-

няемый страдает душевной болезнью в форме мономании, возник-

шей на почве контузии,  полученной во время  Севастопольской

кампании и сопровождавшейся потерся памяти.

   Посему все деяния обвиняемого,  произведенные им по полу-

чении контузии,  то есть начиная с 15 июля 1855 года, должно

понимать как проявления помраченного  сознания  и  состояния

невменяемости; самого же обвиняемого рассматривать как чело-

века душевнобольного..."

   Я остановился в недоумении.

   - Читайте же! - нетерпеливо настаивал Окольничий.

   Я подчинился.

   "...после оглашения экспертного заключения врачапсихиатра

Н.  Е. Озерова обвиняемый Дмитрий Веритин обратился к следо-

вателю:

   - Господин следователь! Отвергаю! Сегодня, в среду 27 ав-

густа 1858 года,  я, Дмитрий Веригин, категорически отвергаю

заключение врача-психиатра.  И не помрачением сознания обус-

ловлены мои деяния,  а именно:  доставка  и  распространение

свободолюбивых изданий Герцена, зовущих народ к свободе. От-

даю себе отчет: если вы, господин следователь, согласитесь с

экспертизой врача-психиатра, то и кара смягчится. Но, будучи

в здравом уме и твердой  памяти,  отвергаю  заключение  вра-

ча-психиатра. Однако сейчас поведаю о другом.

   Да! Во время Севастопольской кампании, 15 июля 1855 года,

вследствие разрыва бомбы я действительно лишился памяти. Да-

же имени своего не мог назвать.  Но за  какую-то  минуту  до

этого меня осенила одна догадка...

   Следователь. Уж не эта ли ваша "догадка" привела  вас  на

скамью подсудимых?

   Обвиняемый. Многие годы потратил я на то, чтоб проникнуть

в суть вопроса: почему так коротка человеческая жизнь? И вот

за миг до контузии я подошел к разгадке тайны,  как продлить

человеческую  жизнь  на  тысячу лет и сохранить непроходящую

юность.

   Следователь. Обвиняемый Веригин! До ваших умствований мне

нет дела.  Не уклоняйтесь от предъявленного  вам  обвинения.

Итак,  будучи в здравом уме и твердой памяти - не так ли?  -

вы признаете себя виновным в подготовке народного возмущения

против монарха?

   Обвиняемый. Горе народное повелело мне не остаться  безу-

частным к судьбе несчастного люда.  Отец мой был врагом. И с

ним я еще ребенком разъезжал по деревням, где он лечил боль-

ных.  С детства видел я нищету и бедствие народное. На меди-

цинской практике я убедился: почти все болезни в народе идут

от голода и бесправия,  в которых держат страну царь, прави-

тельство и богатые люди...

   Следователь. Прекратите,  обвиняемый,  свои дерзкие речи.

Еще одно такое высказывание усилит вашу вину и наказание.

   О б в и н я е м ы й.  Тут ваша власть. Подтверждаю! Желая

помочь избавлению народа от страданий,  я принялся за  расп-

ространение  надлежащей литературы среди офицеров,  для чего

посещал казармы.

   С л  е  д о в а т е л ь.  Признаете ли вы себя виновным в

том. что для получения крамольных воззваний держали преступ-

ную связь с лицами, стоящими вне закона? Посягающими на спо-

койствие России?

   О б в и н я е м ы й. Открыто заявляю: я совершил не одну,

а несколько поездок в Лондон к Александру Ивановичу Герцену.

Там,  в  Вольной типографии,  я получал литературу.  Ездил в

последний раз уже после контузии.  Как  видите,  утверждение

врача-эксперта о том, что я психически больной, здесь ни при

чем.

   Следователь. А теперь назовите своих сообщников.

   О б в и н я е м ы й.  Сообщников у меня не было.  Я одни,

на свой страх и риск, привозил "Полярную звезду" и проклама-

ции Герцена. И сам распространял пх. Я это уже говорил. При-

говора не боюсь.  Но долгом жизни моей считаю передать людям

мою догадку.  Господин следователь! Обращаюсь к вам с единс-

твенной просьбой:  мои записи и расчет прошу передать в Ака-

демию наук.  Свыше года я пробыл и тюрьме.  За это  время  я

кое-что успел в направления того, как законы биологии прове-

рить математикой.  Вот здесь,  в этой тетради, некоторые мои

вычисления, первые выводы. И я, Веригин, прошу вас особо от-

метить в протоколе мое пожелание передать  в  Академию  наук

эти мои записи и..."

   Окольничий остановил меня.

   За окном стояла глубокая ночь. Черные деревья спали, каж-

дое на свой лад,  и покачивали,  каждое по-своему, на легком

ветру свои ветви.

   - Алхимики...  Вспомните о философском камне,  о попытках

превращать одни элементы в другие, о поисках эликсира жизни.

А в наши дни превращение элементов уже не проблема. До элик-

сира  бессмертия еще далеко,  а вот этот неизвестный Веригин

уже что-то нашел,  чтоб продлить жизнь людей на века. Как вы

не хотите это видеть?

   - Будет вам,  Сергей Васильевич, - возразил я. - Этот Ве-

ригин просто чудак, помешавшийся на несбыточных мечтах о че-

ловеческом счастье.  И видит он это счастье в долгой жизни и

нескончаемой молодости. Мечтатель!

   - А что вы скажете о Ри-ше-лье?  - Последнее слово Околь-

ничий сказал раздельно и значительно.

   - Какой Ришелье?  При чем тут Ришелье?  Тот,  что  был  в

Одессе? И там еще памятник ему?

   - Да нет, другой! Умнейший и образованнейший человек сем-

надцатого  века,  кардинал Ришелье посадил в сумасшедший дом

Соломона Ко, инженера. А за что? За то, что этот человек (за

двести лет до того,  как паровоз потащил вагоны железной до-

роги!) создал учение о механических движущих  силах.  А  при

этом еще указал на силу пара.  И вот образованнейший Ришелье

посчитал этого Ко безумцем и посадил его в дом для умалишен-

ных.

   - И вы хотите сказать, что...

   - Прошу вас,  читайте!  - с мольбою сказал Окольничий.  -

Или давайте я... лучше я.

   Окольничий поднес листок к глазам и тихо, как бы оберегая

каждое слово, стал читать:

   - "...повторяю: заключение врача-эксперта о моей невменя-

емости из-за потери памяти здесь ни при чем.  Я хочу вернуть

некогда утраченное человеком тысячелетие жизни. И так сохра-

нить молодость, изгнать старость с нашей земли.

   Следователь. Повторяю: мне нет дела до ваших умствований.

Извольте отвечать..."

 

                ЗАПИСИ, ВЫВОДЫ - ГДЕ ЖЕ ОНИ?

 

   - Стойте! - воскликнул я.- Бросьте чтение! Записи, выводы

- где же они?  Где же научная суть этой догадки насчет тыся-

челетней жизни?  Где?  - кинулся я на Окольничего. - Научной

сути  как  раз-то  и нет.  Да и не может быть.  Тысячелетняя

жизнь.  Нескончаемая юность. Чепуха! А вот сюжет! Литератур-

ный сюжет - это да!

   - Может быть,  он в мусорной урне, этот "сюжет"? Ведь ваш

кулек из-под вишен - где он?

   - А ведь верно!.. Где мои сандалеты? - вскочил я.

   - Куда вы?

   - На станцию!  Искать кулек.  За сюжетом - хоть  на  край

света!..  Ох,  пряжка отлетела!  Ладно, как-нибудь добегу. А

ведь уже в девятнадцатом веке...  А где берет?.. Ага, вот. -

Теперь я задыхался от волнения.  - Подумать только,  расчеты

жизни на тысячу лет!

   Налетел легкий ветер.  Лунный блик на полу то отодвигался

в сторону,  то возвращался на  место,  подчиняясь  движениям

створок открытого окна.

   - Куда делись сигареты?

   - Вот они. Перед вами.

   - А спички? Ах, в кармане. Ну, пойдем скорее!

   - Нет!  Я не пойду с вами.  Вы же знаете... Завтра у меня

такая встреча. Надо подготовиться. Я рад, что вы заинтересо-

вались этим делом. Желаю удачи!

   Легкий ночной ветер осторожно и ласково дул в лицо.

   - Бездельник!  - на ходу сказал я ветру.  - Меня не обма-

нешь. Вот теперь ты мягкий, вкрадчивый, теплый, ластишься ко

мне,  а там, на станции, где были вишни, днем, не ты ли вмиг

разметал во все стороны листки,  те листки?.. А их, конечно,

уже не найти. Успеть бы мне спасти от гибели злосчастный ку-

лек из-под вишен. Какая досада! Ведь собственной рукой я его

смял и сунул в мусорную урну.

   Я почти бежал мимо темных спящих дач. Вдоль заборов с ла-

ем носились собаки.  И был у них,  конечно,  свой сговор: от

дачи к даче они, словно передавая меня одна другой, подбега-

ли к заборам,  лаяли, умолкали... лаяли... А я беспорядочно,

отрывочно думал...

   ...Неведомый человек сто лет назад объявил войну времени,

пошел наперекор ходу жизни.  А что  такое  жизнь?  Движение!

Энергия. Древние греки в мифах рассказали, как люди боролись

с богом времени Хроносом...  Нельзя!  Нельзя дать  погибнуть

такому сюжету.

   Выбежав на просеку, я остановился. Перевел дыхание.

   Ах, если б только я нашел другие листки!

 

                  ВОТ! ВОТ ОН, ЭТОТ КУЛЕК!

 

   Итак, я сидел на скамейке на платформе станции Зеленцово.

Ждал рассвета.  Тянулась ночь.  Клонило к дремоте. Мысли мои

метались беспорядочно:   то  я  начинал  думать,  что  через

час-другой, может быть, найду нечто такое, о чем люди не до-

гадываются и даже не мечтают.  Потом возникла карта Америки.

За полтысячелетия до Колумба была открыта викингами Америка.

Открыта.  Забыта.  И вновь открыта. Ведь нередко люди заново

открывают то,  что когда-то уже было открыто.  И кто  знает,

может быть,  пять - десять тысяч лет назад человечество вла-

дело секретом долголетня и вечной юности?!

   А потом я, наверное, задремал.

   И вдруг капля дождя...  одна...  другая... упали на меня.

Раскрыл глаза.  Не сразу догадался, где я, зачем я здесь, на

этой деревянной скамейке, в этой темноте кромешной... Вспом-

нил! Но где же луна? Сосны? Они спрятались от меня.

   Но рядом со мной в темноте на платформе  белела  мусорная

урна.

   Дождик усиливался, и я в испуге метнулся: размоет листки,

которые остались в урне. Снял пиджак, прикрыл урну.

   Тьма... тьма... И нет ей края и конца. И, кажется, никог-

да не кончится этот осторожный стук дождя по платформе.

   Но вот потянул ветер. Струи дождя стали редкими и косыми.

И я подумал: ветер качает струи дождя и гонит их к урне.

   Какой сумрачный,  печальный рассвет!  Какая мокрая  дымка

стоит над соснами, над лесом... Багровая резкая полоса пока-

залась на востоке.

   Я снял  пиджак  с урны,  осмотрелся и тут же,  при первых

красных лучах солнца,  увидел: на самом дне урны, чуть прик-

рытый  какой-то  тряпкой,  выглядывает  крепко  смятый кулек

из-под вишен. Вот! Вот он! Вот он, этот кулек!

   Не помня себя,  задохнувшись от волнения,  я схватил свою

находку.  Вот они,  желтоватые листы! Один... другой... тре-

тий...

   Сердце билось сильно и часто.  Послышался  гудок.  Первый

поезд на Москву. Скорее домой!

 

                           * * *

 

   Наконец я переступил порог своей квартиры.  Ранний утрен-

ний солнечный зайчик оторвался от моих открытых настежь окон

и, радостно скользнув по стенам, стал греть мою руку.

   "Вчера я послал тебя за город, а сегодня - нет! Оставайся

дома!"

   Мой кот Топ,  увидев меня,  обезумел от радости, метнулся

по квартире, спрятался за тяжелую штору и стал мяукать: "Ищи

меня, ищи!"

   А потом прыгнул ко мне, лизнул ладонь; "Спать! Спать!"

   Я сел на диван,  расправил листки кулька, но глаза слипа-

лись.

   Не помню, как уснул. Сразу!

 

                     ДОНОС ЗИМОВЕЙКИНА

 

   Были сумерки,  когда я проснулся.  Солнечный зайчик давно

исчез. Топ блаженно спал возле меня.

   Я проспал целый день!

   Скорей крепкий чай. И скорей - за письменный стол.

   Я расправил листки.  Ага!  Полностью сохранился  какой-то

донос. Вот он.

 

              "Ваше Превосходительство"

              Милостивый Государь мой

              Георгий Спиридонович!

 

   На одну  минуточку осмелюсь тронуть Ваше драгоценное вре-

мя,  которое отдаете Вы,  Ваше Превосходительство,  служению

Престолу.

   Кто я есть? Помните ли Вы, Ваше Превосходительство, Тере-

шу Зимовейкина? Пожалуй, забыли.

   Отец мой,  дай бог ему царство  небесное,  будучи  лакеем

графа Забельского,  по их же протекции определил меня в при-

готовительный класс той 1-й гимназии, где Вы, Ваше Превосхо-

дительство,  изволили  курс учения начинать.  Там я с Вами в

первом классе учение проходил.  А затем  богу  было  угодно,

чтоб меня за один проступок исключили из стен гимназии.  Я и

ушел в небытие.  А Вы продолжали курс наук. А о том, как по-

том  господь бог рассудил меня с моей судьбой - сим вопросом

не смею Вам, Ваше Превосходительство, надоедать. Суть же мо-

его  сего  послания состоит вовсе в другом.  Она заключена в

великом секрете,  к которому я приобщился и который я ношу в

себе.  Секрет  сей  касается  раскрытия  тайного крамольного

гнезда, прикрытого под сенью науки.

   Должен Вам доложить, Ваше Превосходительство, что житель-

ство я им,ею в Малом Кисельном переулке,  что возле Рождест-

венского  бульвара.  Квартира  же  моя с вывеской:  "Живопи-

сец-маляр. Пишу любые вывески". Но вывеска - вывеской, глав-

ное в том, что у меня во фруктовом саду снимает домик госпо-

дин профессор химии Александр Сергеевич Порошин.  По  стран-

ности  одного случая я получил возможность проникать в любой

час в квартиру,  где профессор Порошин проживает с  дочерью,

девицей Натальей, курсисткой.

   К моему жильцу с некоторых пор стали  в  ночной  час  под

покровом  тьмы  приходить люди и условно к нему в дверь сту-

чать. Следуя ночью же по их следам, когда оные оставляли дом

Порошина, я многое узнал.

   А теперь уж подхожу к главному. Обширна библиотека госпо-

дина Порошина.  Неисчислимы в ней книги.  Но ангелы небесные

мне помогли,  и я обнаружил,  в каком именно переплете какой

книги  существует,  так сказать,  двойное дно.  И туда-то на

один или два дня профессор Порошин и прячет письма  и  доку-

менты,  которые ему доставляют подозрительные люди.  Прячет.

Кому-то показывает.  А затем и сжигает. "Пожалуйста, сжигай-

те!  Сжигайте, господин Порошин, - сказал я себе. - А вот я,

грешный человек,  прочту корреспонденцию вашу и кому следует

доложу". И теперь я в разное время копию с какого-либо пись-

ма спимаю.  И сразу же подлинное письмо в тайное порошпиское

дно назад прячу.  А что надо - для Вашего департамента бере-

гу.

   Для начала доказательства усердия своего,  Ваше Превосхо-

дительство, препровождаю Вам копию писем некоего Веригина, с

коим Порошины дружбу водят, а он есть настоящий враг Престо-

ла. Одно письмо самому господину профессору, а другое - доч-

ке его Наталье, хоть она курсистка, но нестриженая.

   Льщу себя надеждой, что труд мой на пользу послужит охра-

ны благоденствия матушки-России.  И мне,  рабу грешному,  Вы

воздадите по усилиям моим.

   Остаюсь, Ваше  Превосходительство,  нижайший  Ваш слуга и

прилагаю при сем копию коварного и крамольного письма.

                   Верный Ваш слуга до гроба

                                      Терентий Зимовейкин".

 

   К этому доносу Терентия Зимовейкина была приложена  копия

письма, которое служило как бы продолжением мыслей неизвест-

ного искателя, с которыми я уже познакомился.

   Было очень жаль, что от большого, по-видимому, письма ис-

кателя сохранилось только два листка, да и то не полностью.

   Вот это письмо.

 

                      ПИСЬМО ПОРОШИНЫМ

 

               "Александр Сергеевич! Дорогой!

 

   Да! Я осужден. Ссылка. На двенадцать лет.

   Сидя в тюрьме я... законы биологии проверял... математика

убедила меня... человеку энергию, взятую из природы, которая

принесет ему неувядающую юность и...

   Еще давно я задумался над тем,  где,  у кого заимствовать

энергию?  Вокруг нас и рядом с нами бесконечное разнообразие

видов энергии. Люди брали у природы только для своих житейс-

ких нужд энергию ветра,  рек, водопадов. Но человек вовсе не

думал, как помочь своему организму в усвоении такой энергии,

которая... и жить тысячелетие.

   Нет! Народ  не  ошибся,  когда  создал  сказку про спящее

царство, где люди, проспав 100 лет, проснулись такими же мо-

лодыми, как до сна... но я... не сказкой, а наукой... догад-

ка пришла..."

 

        Дальше видны были только размытые следы каких-то вы-

     числений,  и  лишь в самом низу на листе удалось разоб-

     рать следующие слова:

 

    "...дела своего не оставлю... И еще до контузии... како-

ето чудо...  я верю и не верю...  мелодия... моя флейта... а

кипрей растет и растет..."

 

         Я отложил листок.

         Какой-то кипрей...  и еще мелодия...  Ничего не по-

      нять!

         И я взялся за чтение другого листка.

 

                    "Бесценный мой друг,

                 Наташа, единственная моя!

 

   Завтра меня увезут. Мы расстаемся. На долгие годы. Но где

бы я ни был - я буду не один, а с тобой. Только - с тобой. И

в эту последнюю ночь перед дальней дорогой  должен  поведать

тебе свое самое сокровенное.

   Это было 15 июля 1855 года в Севастополе.  Из госпиталя в

тот день я ушел под самое утро. Я устал. Я был измучен. Было

еще темно.  Густой сизый туман лежал над морем. В предутрен-

ней темноте на крутом берегу я разглядел сосну.  Ее верхушку

сорвало вражеским ядром.  Прислонился к ее стволу. Опустился

на землю.  Закрыл глаза. Внизу под обрывом жаловалось и вор-

чало море. И я забылся, задремал.

   Но вдруг я очнулся.  Открыл глаза.  Солнца не было видно:

оно еще не взошло.  Надо мной на востоке по небу протянулись

золотисто-розовые лучи зари.

   Помнишь ли, Наташа, миф об Эос? Смутно?

   Я напомню.  Бессмертная юная заря Эос полюбила Титона. Но

он человек!  А следовательно - смертей. И потому Эос с моль-

бой обращается к богу богов, к царственному Зевсу. Она молит

Зевса даровать ее супругу бессмертие. Зевс согласился. А го-

ды идут - быстрые годы.  Эос все такая же.  Она,  юная заря,

каждое утро восходит на востоке.  А супруг ее стал  дряхлым,

но не умирающим старцем: ведь Зевс дал ему вечную жизнь!

   Ax, горевала Эос, почему она тогда же пе испросила у Зев-

са не только бессмертие, но и вечную юность своему титану.

   Да! Ведь, кажется, Зевс, узнав о горе Эос, сжалился и из-

бавил  ее  от престарелого супруга,  превратив его в цикаду.

Вот и весь миф.

   Пока я думал об Эос, облака на востоке стали пурпурно-зо-

лотыми и плыли все быстрее и быстрее. Ветер же гнал гряду за

грядой серые облака. А лучи еще не появившегося солнца прор-

вались сквозь туман,  сквозь предутреннюю мглу. Они, эти лу-

чи, дерзко взбирались на облака. Словно золотые волосы, рас-

сыпались по облакам тысячи лучей зари.  А cна  их  собирала,

сплетала  в  густые  крутые девичьи локоны.  Золотые локоны!

Твои локоны... Я воскликнул: "С добрым утром, Наташа!"

   Я взял свою маленькую флейту,  с которой,  как ты знаешь,

никогда не расстаюсь. Начал играть. Мелодия складывалась са-

ма собой.  И вот мне показалось... верь мне... кипрей словно

слушает... растет... и не раз...

   В скитаниях моих ты всегда со мной. И твое душевное учас-

тие помогает мне отыскивать верный путь.

                                    Твой  всегда, Дмитрий.

 

   А все  же  не могу вспомнить,  что подсказала мне мелодия

флейты, когда рос кипрей".

 

                 ПИСЬМА, ТЕЛЕГРАММЫ, ЗВОНКИ

 

   Письмо в редакцию  журнала  "Бюллетень  естествознания  и

фантастики":

 

                     "Дорогие товарищи!

 

   Препровождаю вам  подробное  описание одной моей находки,

сделанной мною,  как это ни странно звучит,  в мусорной урне

на железнодорожной платформе несколько дней назад.

   Не кажется ли вам,  что находка заслуживает  того,  чтобы

быть напечатанной на страницах вашего журнала?

                               С уважением Г. Л. Нестеров".

 

   Письма... письма... звонки по телефону...

   Как много писем и звонков,  после того как в еженедельном

журнале "Бюллетень естествознания и  фантастики"  напечатаны

были  обрывки записок безвестного искателя,  который сто лет

назад сделал попытку приоткрыть завесу, скрывающую тайну ут-

раченного человеком тысячелетия жизни.  Вот как откликнулись

люди на прочитанное.

 

      Письмо научного сотрудника И. Л. Старобельского:

                     "Дорогие товарищи!

 

   Пишу вам, чтоб вы сразу отдали себе отчет: находка обязы-

вает вас довести дело до конца.  Найти те материалы, которые

дадут нам представление о личной судьбе неизвестного искате-

ля и о судьбе его поисков,  достижений и просчетов в научном

плане...

   Меня вынуждают так беспокоиться те две-три справки, кото-

рые я наугад выхватил из богатейшего архива материалов, пос-

вященных забытым ученым-революционерам и замечательным  уче-

ным-самоучкам.

   Из напечатанных вами материалов видно,  что судебное дело

Веригина слушалось в 1858 году.

   Итак, только два с небольшим десятилетия  отделяют  неиз-

вестного  нам искателя тысячелетий от замечательного Кибаль-

чича, которого царский суд повесил в марте 1881 года.

   Как вы,  наверное, знаете, Кибальчич на суде в своем пос-

леднем слове просил сохранить и сделать достоянием народа  и

ученых свои опыты и расчеты по созданию ракет.

   Но только после Великой Октябрьской  революции  завещание

Кибальчича было обнаружено и получило достойную оценку.

   Или вот еще судьба другого  человека,  опередившего  свой

век. Имею в виду замечательного изобретателя подводной лодки

Черновского.

   Из каземата  Петропавловской крепости он в 1829 году взы-

вал,  доказывал, что по его замыслу и чертежам можно создать

подводную лодку для защиты родины от кораблей врага, для пе-

реброски десантов на неприятельские территории и для промыш-

ленных и торговых целей.

   Дело его значится в Центральном военно-историческом архи-

ве, кажется, так: "Фонд дежурного генерала, 1829 г.,

   № 39. "Дело по просьбе содержащегося в Петербургской кре-

пости минского дворянина Черновского об испытании изобретен-

ного им подводного судна".

   И ведь  крупнейший инженер того времени,  генерал корпуса

инженеров путей сообщения Базен,  которому начальство перес-

лало чертежи и объяснительную записку Черновского, дал самую

положительную оценку этому проекту.

   Но погиб  в недрах царских тюрем этот смелый и гордый для

своего времени замысел, как погиб его творец.

   Так и  до и после Веригина в царское время погибло немало

удивительных людей - этих  творцов  идей,  опережающих  свое

время на десятилетия, на столетия.

   Не знаю,  в какой мере достоверны ваши материалы.  Тем не

менее не сомневаюсь, что в ваших поисках и всем, кому дороги

мученики науки,  опередившие свое время, они, эти материалы,

послужат  толчком к поискам в дебрях наших архивов всё новых

и новых данных о замечательных самородках - изобретателях  и

первооткрывателях, погубленных царским режимом.

                                    Научный сотрудник архива

                                    И. Л. Старобельский".

 

         Из письма студента МГУ И. Н. Стромынского:

 

   "Не буду много рассуждать.

   В своих комментариях к найденным  листкам  с  интересными

выдумками какого-то Веригина вы пишете, что уже неоднократно

бывали на станции,  где купили вишни, но никто не знает этой

женщины, у которой были такие примечательные листки.

   Ну и что ж?  Приехала женщина.  Продала у станции  вишни.

Уехала.  Но что вы конкретно предпринимаете для поисков дру-

гих листков? Ведь тут же может быть и впрямь какое-то откры-

тие.

   Может быть,  у этой личности,  торгующей вишнями, имеется

сотня  таких  листков,  а  она разбазаривает их для упаковки

своих овощей и фруктов.

   Так если вам,  уважаемый товарищ,  нужна помощь в поисках

этой женщины, охотно могу содействовать.

                                     С уважением,

                                          Стромынский  Иван,

    Москва, Новоподмосковное шоссе, 16, корп. 7, кв. 42".

 

   Телеграмма учеников  7  класса "А" 5-й школы города Зако-

шанска:

 

   "В редакцию журнала "Бюллетень естествознания и фантасти-

ки".

   Наш вопрос автору двоеточие он пишет всерьез или в  шутку

тчк Если всерьез пусть ищет листки бессмертием тчк Обязуемся

оказать помощь поисках тчк Если выдумал  пусть  не  шутит  а

скорее доскажет все до конца".

                    (Девять подписей школьников 7 класса "А"

                                     Закошанской 5-й школы.)

 

   Было еще письмо одного читателя журнала. Длинное. Неодоб-

рительное.

   Привожу только последние строки из этого письма:

 

   "Энергия природы!  Что ж тут удивительного?  Ведь человек

ни на минуту не обходится без нее. Только потому и существу-

ет, что все время потребляет энергию природы. Например, раз-

ве пища человека не продукт животной и растительной  энергии

природы?

   Так о какой же энергии говорит Веригин?  И в чем его  до-

гадка?  Все непонятно.  И стоит ли волновать читателя, зани-

мать его ум какой-то "идеей" о тысячелетней  жизни?  Сумасб-

родный замысел.  Искатель-фантазер просто замахнулся на нео-

существимое дело. И не стоит тратить силы на продолжение по-

исков материалов о Веригине...

                                     Я. Симов, пенсионер".

 

   Но было еще и другое читательское  высказывание,  как  бы

возражение Н. Симову:

 

   "Самое легкое - махнуть рукой на все. Еще бы! Ну можно ли

представить себе,  что человек отгадал тайну продления жизни

человеческой на тысячелетие!  И когда же? Сто лет назад? Чу-

деса! Алхимия в XIX веке!

   Но не  стоит  отмахиваться.  В поисках философского камня

алхимики пытались в средние века заставить элементы  претер-

певать превращения. Тщетные попытки! И столетия за столетия-

ми над ними смеялись.  А вот в наши дни ученые в своих лабо-

раториях создали 11 новых химических элементов, которые были

припрятаны природой.

   О полете на Луну тоже в свое время только в сказках писа-

ли. А теперь - пожалуйста!

   По всему видно - Веригин был серьезный человек. Но что за

невнятица:  он подметил,  будто  кипрей  растет  под  музыку

(странно,  конечно).  А что дальше? Неизвестно. Это, видимо,

помешала контузия, потеря памяти. Но ведь память часто восс-

танавливается.  Вот и считаю,  что следует продолжать поиски

сведений, связанных с именем Веригина.

                                  Читатель Гаврилов С. Т.".

 

   Еще до получения писем и телеграмм я решил продолжить по-

иски материалов о Веригине.  Прочитанные  высказывания,  как

прямые,  так и "по поводу", окончательно убедили меня в пра-

вильности моего решения. Но как приняться за поиски?

   Над этим я ломал голову.

 

                       ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН

 

   Всю ночь шел дождь.  То постучит:  так... так... так... -

походит по крыше,  то остановится,  угомонится. Все равноеду

еще раз в Мезенцово. Искать женщину с вишнями.

   ...Вот и платформа Мезенцово.

   Сошел с поезда.  Кругом пусто.  По-осеннему грустно. Небо

голубое,  с пепельно-серыми облаками.  Отяжелевшие от  дождя

кусты опускали ветки к земле.

   Спуск с платформы - шаткая лестница.  Тогда  внизу  около

нее сидели две женщины. А сегодня - ни души.

   У кого спросить про женщину с вишнями? Я огляделся. Кафе,

парикмахерская закрыты.  На низком здании надпись: "Мебель".

Но на двери белеет бумажка: "Закрыт на учет". Другая тяжелая

дверь, наверно ведущая в складское помещение, раскрыта. Око-

ло нее стоит молодой человек в модной куртке - черная кожа и

трикотажные рукава.

   У открытой двери - грузовая машина.  Грузчики  стаскивают

огромные закрытые ящики и проносят их мимо молодого человека

в куртке.  Он тут же отмечает что-то в листке и любовно пог-

лаживает ящики, на которых нарисованы зонтик и рюмка.

   - Простите, - сказал я, подойдя к открытой двери, - я хо-

чу спросить...

   - "Тюльпана" нет, и неизвестно...- Молодой человек повер-

нулся к грузчикам: - Легче... аккуратней... тут не пальто, а

мебель...

   - Простите, - повторил я, - я хочу спросить...

   - Я,  как директор магазина, вам, гражданин, уже ответил:

"Тюльпан" не поступал.  Когда прибудет, неизвестно. Посторо-

нитесь!!!

   "Что за тюльпан?" - недоумевал я.  И,  дав дорогу грузчи-

кам, сказал:

   - Послушайте, товарищ, я ищу женщину...

   - Ищете женщину? - Директор  посмотрел на меня.

   - Женщину, что в воскресенье торговала вишнями.

   - А! Об этом мы поговорим в моем кабинете... Саша, кончай

тут, - обратился он к грузчику, - я все сосчитал. Идемте.

   И когда мы уселись на полумягкие стулья  у  лакированного

столика, директор, конфиденциально улыбаясь, сказал:

   - Вы меня спрашиваете о женщине, которая торговала вишня-

ми?

   Я с радостью закивал головой.

   - Да! Торговала: разрешено. И записалась у меня в очередь

на импортный югославский гарнитур "Черный тюльпан". Дочь за-

муж выдает. Очень ей нужен гарнитур. Вишнями торговала.

   - Да... Да... Да...

   - В Москве на "Тюльпан" запись чуть не на два года, - там

как бы отцвели тюльпаны... А тут у нас благоухали и зимой...

   - Так ведь...

   - Понимаю,  все понимаю:  она  уступила  вам  очередь  на

"Тюльпан".  Могу вас огорчить - очередность не состоится.  И

не ищите этой женщины.

   - Не в этом дело...

   - Понимаю вас. Обождите! Очередники оставляют нам открыт-

ки со своими адресами... Нюша! - крикнул директор.

   В дверях показалась головка.  Копна золотистых волос. Го-

лубые спокойные глаза.

   - Принеси-ка заявки на "Тюльпан".

   Я замер от радостного волнения.

   - А их нет,  Евгений Николаич, - пропел чистый, хрусталь-

ный голосок.  - Все повозвращали заказчикам,  раз "Тюльпана"

не будет. Забыли?

   "Вот это неудача", - подумал я и вздохнул.

   - Ничем не могу помочь,  дорогой товарищ.  Очень сожалею,

тороплюсь. Желаю здоровья.

   И директор,  поклонившись,  вышел из кабинета,  пропустив

меня вперед.

   Я опять на площади. Моросил дождь. Одиноко стояли тополь-

ки у платформы. Роняли дождевые капли с желтеющих листьев. Я

машинально поднял с влажной глинистой земли круглый  плоский

камешек. Под таким камнем тогда лежала стопка бумаги с запи-

сями о Веригине.

   Так и звучит в моих ушах голос этой женщины:  "Хозяин мой

Иван Гаврилыч, царство ему небесное, сказал агроному. Конеч-

но, нет того, чтоб дочка по вас вздыхала. Но ничего... ниче-

го...  Однако же,  раз поступила в институт иностранных язы-

ков...  Стоп! Стоп! Как же я забыл? Как раньше не подумал об

этом?

   Кончик ниточки опять в моих руках,

   Назад. В Москву!

 

                  ЭТЮД О ЛЮБВИ И О ВИШНЯХ

 

   Письмо редактору газеты Института иностранных языков "Го-

лос студента" товарищу И. И. Харитоненко:

 

                "Уважаемый Иван Игнатьевич!

 

   Согласно нашей договоренности,  посылаю Вам драматическую

сценку "О любви и вишнях",  которая как бы прямо обращена  к

незнакомой студентке Вашего института, дочери той женщины, у

которой я купил вишни. Прошу поместить ее, если найдете воз-

можным, в Вашей газете "Голос студента". Хочу надеяться, что

этот этюд поможет мне в том отчаянно трудном деле поисков  и

розысков, к которому Вы отнеслись с таким сочувствием.

                                              Ваш Нестеров".

 

                      О ЛЮБВИ И ВИШНЯХ

 

   Пелагея Семеновна так посмотрела на  дочь,  будто  первый

раз ее видит, и перестала окапывать кусты крыжовника. Лопат-

ка, крепко уйдя в землю, стояла будто на страже: вот-вот на-

до будет вмешаться в разговор.

   - Любишь, значит, - сказала Пелагея Семеновна. - Удоволь-

ствий в жизни ищешь! А законный твой жених, агроном, отменя-

ется? Так, что ли?

   - Не нужен он мне.

   - Молчи!  - крикнула Пелагея Семеновна и долгим  взглядом

посмотрела  на стволы вишен и на кусты крыжовника.  - Молчи!

Стыда в тебе нет!

   - Но я люблю другого, ну?

   - Так,  так!  Приказываешь,  значит, брать в дом не того,

кто  твоему отцу-покойнику сад этот помогал сажать,  а како-

го-то...

   - Не "какого-то", а того, кто...

   - Знаю! Видели! Картинки учится рисовать!

   - Так что же плохого?  Ну, учится в художественном учили-

ще? Ну и что?

   - Пусть учится,  мне какое дело.  Но в дом свой не возьму

его.  Слово мое крепкое.  - И мать с силой поставила ногу на

лопату.

   - Вы что? Жизнь мою загораживаете? Смотрите, мама, думай-

те, что говорите!

   И хотя высокий забор отделял сад Пелагеи Семеновны от со-

седского  дома,  она подбежала к забору,  глянула в щелочку,

вернулась и почти шепотом спросила:

   - Твой, что ли, художник сбережет наш вишневый сад?

   - Но я не выйду - слышите!  - не выйду за жениха, с кото-

рым отец меня за глаза девчонкой сосватал.

   - Ну,  знаешь, дочь моя!.. Три года ходила в невестах на-

шего  агронома,  три  года  не отказывалась от его предложе-

ния...

   - Да это все отцова выдумка. А я и не смотрела на агроно-

ма:  старый,  тридцать семь лет... Да пусть ждет сколько хо-

чет! И за какое такое наказание я обязана выходить за него?

   - А кто с твоим покойным отцом этот сад сажал? Кто сажен-

цы  нам  привозил?  Кто этот пятистенок строить нам помогал?

Твой студент, что ли?

   - Мама!  Замолчите!  Знаю!  Наперед знаю ваши слова...  -

Дочь отвернулась.

   - Ты пойми же,  глупая!  Я ведь уже разузнавала! Твой ху-

дожник мне сам проговорился:  родни у него  не  перечесть...

Наперед знаю:  чуть в дом этот он войдет,  как за ним из-под

Тулы сюда потянутся и сестры его с детьми,  и  мать,  и  бог

знает кто! И сад мой погибнет!

   - Сад...  - с недоумением оглянулась дочь. - Почему же он

погибнет?

   - А ты спроси кого хочешь! Вот выйди на дорогу, на шоссе,

выйди,  останови любую машину и спроси:  "Кто лучше сбережет

вишневый сад, который нас кормит, тот ли, кто картинки рису-

ет,  или тот, кто помогал сажать сад?.." А! Молчишь? Поняла,

дочь моя?  Дошло до тебя? - И мать ладонью ударила по стволу

дерева: - Не  на эти ли вишни я тебе в ГУМе туфли на этих...

ну, как их там... на иголках...

   - На шпильках, мама.

   - ...ну,  на шпильках,  все одно, - туфли покупала. Не на

эти  ли  вишни  ты сама,  сама заказала себе платье в ателье

первого (первого!) разряда...  И ты хочешь этот сад губить?!

А сапожки тебе надо?

   - Мама! Да я лучше в тапочках зиму прохожу, но не стану -

поймите вы! - не стану любить того, кого не люблю.

   - Ну, коли так, так вот тебе мое последнее слово: не пущу

на порог твоего художника...  к депутату пойду...  в суд по-

дам... не пушу...

   "Так что  же делать?  Как ей втолковать?  Кто поможет?" -

плакала тихо дочь.

   - Довольно! Хватит! Не реви! Выйдешь замуж как надо. Буду

внучат нянчить. Порядок будет!

   - Что ж получается?  Вы,  мать, не вишни, а любовь мою на

станцию возите продавать в розницу?

   - Не  дури,  говорю!  Слушай:  свадьбу к покрову сыграем.

Весь поселок позовем.

   ...Уже за лесом заходило солнце. Были молчаливы деревья в

саду.  В ложбине направо за поселком стлался туман. И дочь и

мать молчали. И не знали, что еще им сказать. Потом, не сго-

ворившись,  обе подошли к калитке  и,  распахнув  ее,  стали

смотреть на узенькую тропинку,  которая вела к большой доро-

ге.  И каждой, возможно, казалось, что придет какой-то новый

человек  и  скажет,  на чьей стороне правда.  Но по узенькой

тропинке к большому пруду шли, переваливаясь с ноги на ногу,

только гуси.

                         От автора

 

   Если б я случайно был свидетелем такой сцены, то что бы я

сказал? Надо подумать.

   Ведь и агроном любит,  ценит искусство, картины. А худож-

ник любит и бережет природу.

   Но главное - как быть с любовью?

 

                 От редакции.  Читателей просят сообщать от-

              зывы  об этом этюде автору по телефону .  .  .

              или   по   адресу:   Москва,   Г-19,   Волхон-

              ка............

 

                       ТАНЯ БОБЫЛЕВА

 

   Ждал. Надеялся. И - дождался.

   Было так.

   Звонок. Снял трубку.  Слышу голос - взволнованный, преры-

вистый, словно человек откуда-то бежал, бежал, вдруг остано-

вился и сразу заговорил:

   - ...про любовь. Про вишни. Напечатано в нашей газете. Вы

писали?

   - Да!.. Да! Я писал! Я! - вскричал я.

   "Это она,  - подумал я,  - она, студентка. Дочь женщины с

вишнями".

   Не помня себя от волнения, шарю рукою по столу: карандаш!

Где карандаш? Запишу, сейчас запишу фамилию адрес.

   Стараюсь быть спокойным:

   - Кто говорит? Назовите себя.

   - Меня зовут Таня...  Таня Бобылева.  Вы писали...  что и

художник сбережет сад не хуже садовода,  а агроном мо жет  и

картины понимать.

   - Безусловно...

   - А мама не верит. Мне ваша помощь нужна.

   - И мне нужна ваша помощь.  Я у вашей мамы спрошу о лист-

ках.

   - Каких листках?

   - Расскажу при встрече.  Дайте адрес. И заодно поговорю с

вашей мамой о художнике, о любви и об агрономе.

   - Записывайте: поселок Шелковка...

   - Пишу.  Шел...ков...ка. Дальше?

   - Метро "Юго-Западная". Выход к автобусу пятьсот одиннад-

цатому. Ехать по Внуковскому шоссе. Остановка автобуса назы-

вается "Шелковка"...

   - Как так?

   - Ну,  и поселок и остановка на шоссе называются "Шелков-

ка".

   - Понятно.

   - Сойдете с автобуса.  Пройдете немного вперед по  шоссе.

Увидите,  справа на лугу тропинка протоптана. И рядом указа-

тели. Разные. Пройдете направо по тропинке через поле. Кило-

метра два...  Будут постройки совхоза. Идите на эти построй-

ки...  Обогнете коровник... Спуститесь к речке. Там плотина.

На плотине гуси...  Ай, гуси тут ни при чем... Пройдете пло-

тину.  Увидите на пригорке деревню.  Крайний дом под зеленой

крышей - это наш дом. Поднимитесь на горку. Меж двух заборов

тропиночка.  Под зеленой крышей теперь дачники, а мы с мамой

живем в домике, что в саду. Я вас буду ждать - чуть откроете

калитку,  увижу. И прокричу: "Мама! Мама! Наш профессор идет

к нам! Видно, грибы в лесу собирал... Вот не ждала!" Ну, ма-

ма обрадуется: раз профессор, очень ученый, так мама поверит

и  будет  не против ваших слов.  Приезжайте же!  Очень-очень

прошу.  Выручайте! Скажите маме, что вы знаете разных худож-

ников. И все они имеют сады и берегут их.

   - Приеду! Непременно. Когда?

   - Сегодня суббота. Приезжайте завтра. В воскресенье ровно

к двенадцати часам дня...  Так буду ждать у калитки...  Маме

до  вашего прихода ни слова не скажу.  Она у меня догадлива.

Ну, все. Пока!

   - Таня! Таня! А как же зовут вашу маму?

   - Надо же!  Разве я не сказала?! Бобылева, Клавдия Степа-

новна Бобылева.

   "Клавдия... Степановна... Бобылева", - стремительно и ко-

со  набрасывает  карандаш  через  весь  листок моей записной

книжки.

   Трубка снова лежит на рычаге.  Телефон молчит. Скорей бы!

Скорей наступило бы это завтра!

 

               ФЛОТИЛИЯ САРДИН И МОДНЫЙ СТУЛ

 

   Было 11 часов 48 минут,  когда я увидел вдали на пригорке

деревню. А вот и дом с зеленой крышей.

   Вышел на проселочную  дорогу.  Отсюда,  с  пригорка,  она

спускается  к пруду.  Вот и плотина.  Стадо гусей преградило

дорогу.  Гусак,  опуская к земле изогнутую шею и шипя, реши-

тельно пошел на меня...  Плавают в пруду утки. На низком бе-

регу женщины полощут белье.

   11 часов 56 минут.

   Присел на скамеечку у сруба недостроенного дома.

   Стендаль говорил:  "Счастье человека лежит на дорогах са-

мых обыкновенных".

 

   А теперь я пойду меж заборами.  Справа и слева надо  мною

будут склоняться тонкие ветви вишневых деревьев;  и крапива,

высоко подняв свои стебли,  будет смотреть на меня из-за за-

боров; и, как всегда, репейник попытается зацепить меня сво-

им игольчатым зеленым шариком; и лопух закроет своими листь-

ями все щели в заборе.

   12 часов 00 минут. Вот он, дом, где живет Таня Бобылева.

   Но почему же она не встречает меня у калитки?

   Она ведь обещала...

   Полуоткрытая калитка в сад...  А в саду - яблони, поддер-

живаемые тонкими подпорками,  а за ними -  кружевная  зелень

морковки, желтоватые зонтики укропа и огурцы... огурцы...

   По узенькой тропиночке, задевая тонкие ветви вишневых де-

ревьев, под окошками большого бревенчатого дома, где слышал-

ся настойчивый и  капризно-тягучий  голос  ребенка:  "Дай...

дай" (дачники?!), я шел к домику со стеклянной террасой. Да-

леко в глубине сада из своего жилья выскочила овчарка, звяк-

нула цепью, взбежала на крышу своей хатки и молча стала сле-

дить за мной.

   "Где же студентка Таня Бобылева?  Почему не встречает ме-

ня?" - озираясь, с тревогой думал я.

   Отворил дверь террасы. Сколько света, солнца! На миг зак-

рыл глаза после тенистого полутемного  сада  и  увидел:  вот

она...  вот та женщина,  что свертывала кульки из заповедных

листков. Она!

   Но теперь  на ней была не кофта со случайными пуговицами,

нет! Сильно открытое платье с яркими крупными синими цветами

обтягивало ее плотную фигуру; на короткой шее - модные чешс-

кие бусы.  Гордо сидела она за столом с закусками.... А нап-

ротив нее восседал коренастый мужчина средних лет в голубой,

с "молнией" тенниске и рядом с ним  -  худенькая  женщина  в

закрытом лиловом платье (жена?).  У него и у нее на безымян-

ном пальце поблескивали большие, толстые обручальные кольца.

   Все трое с удивлением посмотрели на меня.

   А я...  я растерянно смотрел то на тюлевые занавески, ко-

торые закрывали окна,  то на розовую клеенку, местами вытер-

тую до белой подкладки,  то на закуски - консервные банки  с

воздетыми  к небу крышками,  - словно целая флотилия сардин,

шпрот и килек подняла свои металлические паруса и готовилась

к отплытию.  А рядом и вокруг этой флотилии - бутылка с вод-

кой,  бутылки* со сладкой наливкой. Я заметил почему-то, как

лихо селедка в белой селедочнице,  потонувшая под кружочками

репчатого лука,  глядела прямо на солнце своей  гильотиниро-

ванной  головой.  И застыли в немом ожидании глубокие пласт-

массовые тарелки с кружочками ярко-красных помидоров, фарфо-

ровые  тарелки,  побольше  и поменьше,  с кружочками колбасы

разного копчения;  грибки в маринаде,  картофель в мундире в

белой  кастрюле.  А в углу на электрической плитке - большой

булькающий чайник, на котором громоздился заварной чайник.

   - Таню  Бобылеву  можно?  - сказал я неуверенно и робко.-

Здравствуйте.

   - Таню? - с удивлением посмотрела на меня мать. - Ее дома

нет. А что вы хотели?

   - Я... она...- начал было я.

   - Кланя!  Что ж ты за стол не приглашаешь гостя? - сказал

мужчина в голубой тенниске с "молнией".

   - Садитесь,  прошу,  - заторопилась хозяйка. - Познакомь-

тесь: вот братец мой Валентин Степанович с супругой.

   Не помню,  кто из них подвинул стул. Помню только, что он

был  очень  модный - неустойчивый,  на тонких ножках и резко

блестел на солнце своей полировкой.

   Проклятый стул!  Я  был  окончательно  угнетен и подавлен

этой полировкой. Боялся шевельнуться.

   - Кушайте,  пожалуйста,  кушайте,  - сказала хозяйка. - А

давно вы с нашей Таней знакомы?

   - Я, собственно, не знаком... Таня мне позвонила.

   - Сама?!  Первая позвонила?  Так вы и не знакомы с ней? -

наперебой заговорили за столом.

   - Телефонное знакомство?  - значительно усмехнулся Вален-

тин Степанович.

   - Все не то, - мучился я. Как разъяснить? И со всей убеж-

денностью  попытался  сказать:  - Тут дело касается газетной

заметки...

   - Какой заметки?  - тихо спросил Валентин Степанович, за-

держав у рта вилку с селедкой.

   - Моей... моя заметка... этюд в газете... Я написал этюд.

И вот...

   - Корреспондент вы,  значит?  Непорядки помогаете искоре-

нять. Дело хорошее. Выпьем! Кланя, дай чистую тарелочку мос-

ковскому корреспонденту.

   Я машинально поднял рюмку. Блики солнца скользнули по го-

лове селедки и остановились на моей рюмке с золотым ободком.

   - Закусывайте...  закусывайте,  товарищ корреспондент,  -

подставляла мне консервы, помидоры и колбасу хозяйка.

   Вот! Вот!  Тем знакомым жестом руки,  думал я, с таким же

движением  плеч  Клавдия Степановна сворачивала тогда кульки

из жестких листков столетней давности...  Надо!  Надо сразу,

прямо спросить.

   Я поднял рюмку и, закусив грибками, сказал:

   - Я, собственно, не корреспондент. Мне случилось на стан-

ции Мезенцово купить у вас вишни. И вот...

 

                        ВСЕ ПОГИБЛО!

 

   - ...Так вот,  - собрался я с духом,  - я хочу спросить о

кульках.

   - О каких кульках?

   - Об  упаковке.  Точнее - о листках,  из которых делались

кульки для продажи вишен.  На этих листках обнаружил я запи-

си...

   - А-а-а...  Так вот зачем вы пожаловали... А зачем же го-

ворите:  Таня, Таня? Так что же, товарищ корреспондент, ска-

жите прямо:  агитация,  злостная пропаганда  какая  была  на

листках?  Конечно,  документ  от газеты вы нам предъявите...

Потом...  Отвечай,  сестра! Что за листки ты хранишь? Откуда

они у тебя?  Прямо говори!  Мы кто? Мы советские люди. Такие

же, как вы, товарищ корреспондент.

   - Я ведь сказал: я вовсе не корреспондент, просто написал

в газету...

   - Понимаю,  понимаю, извините. Так говори же, сестра, что

за листки у тебя?

   - И скажу! И отвечу! - затараторила хозяйка. - Мой покой-

ный Иван Гаврилович как был лесником,  так охапками приносил

такие  листки...  из санатория...  Там когда-то имение было.

Важные господа при царе жили.  От них одни только бумаги ос-

тались...  А Иван Гаврилович эти бумаги для оклейки вот этих

стен приносил, чтоб по ним ну... шпалеры, обои пустить...

   - Так знайте же, - не удержался я, - на этих листках, мо-

жет, записана тайна тысячелетней жизни!

   - Тысячелетней, говорите? Ага! А грибки в маринаде на вас

смотрят, товарищ корреспондент. Хороши грибки в маринаде под

"Столичную". Выпьем. Вот и долголетие будет!

   - Послушайте же, - попытался я урезонить Валентина Степа-

новича, - очень важные листки для науки, для людей...

   - Ясно,  товарищ корреспондент,  все ясно. - Тут Валентин

Степанович вдруг глянул в окно:  - Сестра!  Клавдия!  Кроли-

ки-то твои из клеток побежали... Скорей!

   Брат и сестра переглянулись и поспешно вышли из домика.

   "Что делать?  Как убедить этих людей, как получить от них

все листки?.." - мучительно раздумывал я.

   За столом с отсутствующим  лицом  сидела  жена  Валентина

Степановича.

   Я тоже молчал.  Время тянулось невероятно медленно. Каза-

лось, прошли не минуты, а часы.

   - Ну и кролики!  Беда с ними,  едва в клетку  загнали,  -

громко воскликнул Валентин Степанович,  входя в домик вместе

с сестрой.

   - А хочу я вам сказать...  - вдруг на певучий лад загово-

рила хозяйка дома,  - хочу сказать:  моей Тани не ждите. Ко-

нечно, угощайтесь, мы гостям рады, но Таня с женихом по выс-

тавкам гуляет...  А насчет листков вот  что  получается.  Со

всей душой их дала бы вам. Но на рынке - сами знаете: то од-

ному надо творог завернуть, то другому - зеленый лук, треть-

ему - крыжовник... Продаешь, а рядом соседка попросит. Разве

откажешь? Ну, и раздала все листки. Так что не беспокойтесь.

Кто ж их знал, что те листки понадобятся.

   Я молча поднялся.

   - Не повезло вам, товарищ корреспондент, - сказал сочувс-

твенно Валентин Степанович.

   - Я же не корреспондент. Я, собственно...

   Хозяйка и ее брат,  продолжая что-то говорить,  проводили

меня до калитки.  За мной с резким стуком задвинулась щекол-

да.

   А на плотине,  изогнув шею, мне вслед злобно прошипел гу-

сак.

 

                      НЕТ! ЭТО НЕ СОН!

 

   - Как я напутал! Как напутал! - терзался я, тяжело подни-

маясь по лестнице.

   Не зажигая огня,  не глядя на кота Топа,  который  трогал

меня лапкой,  сидел я в пустой квартире.  Окна были раскрыты

на тихую Ленивку.  В комнатах становилось все темнее и  тем-

нее. Я сидел, уронив руки на резные деревянные поручни крес-

ла,  поддерживаемые арапчатами,  которые,  по воле  резчика,

смеялись. Надо мной?

   Вот, шурша,  под окном пробегает машина -  она  спешит  к

своей  цели.  Вот на Москве-реке коротко прогудел пароходик.

На нем катаются москвичи;  их конкретная цель -  отдых.  Все

кругом имеет какую-то свою "целевую установку".  А я? К чему

мне стремиться?

   - Какая  бессмыслица!  Какая  нелепая трата времени!..  -

вздыхал я.

   Наконец я поднялся с кресла.

   Зажечь лампу. Взяться за работу. Пожалуй, за этот тяжелый

пакет - рукопись начинающего автора. Буду читать.

   Зазвонил телефон. Резко и настойчиво. Я нехотя снял труб-

ку.

   - Слушаю!

   - Мне Григория Александровича!

   - Я у телефона. Кто говорит?

   - Таня... Бобылева Таня.

   - Таня?! Откуда вы говорите?

   - Из Шелковки.  С почты. Простите меня. Виновата. Обещала

вас встретить у калитки нашего дома в Шелковке.  Опоздала по

уважительной причине: утром пошла было с моим другом, худож-

ником Петей,  и его товарищами на выставку в Пушкинский  му-

зей. Знаете, верно? Так вот, очередь была страшная. Мы поду-

мали-подумали: а не пойти ли нам в загс? Так и решили. Заня-

ли очередь на выставку, а сами побежали в загс. Подали заяв-

ление.  Теперь - все.  Пусть мамд как хочет.  Не отступлюсь.

Это  вам  спасибо.  Хоть вы с мамой и не говорили про то мое

дело, а меня крепко поддержали своим рассказом в газете. Так

что спасибо вам все-таки большое.

   - Хорошо,  хорошо.  Но скажите мне поскорее,  как  там  у

вас...

   Но Таня меня не слушает.

   - Из загса я уж на выставку не пошла, а на всех скоростях

полетела в метро,  а из метро - на автобус.  Думала,  успею.

Просчиталась самую малость. Такая досадища! Примчалась домой

- вы уже ушли, а мама и дядя Валентин Степанович растаплива-

ют русскую печь у дачников. Вы им сказали, что печатаетесь в

газете,  приехали за какими-то листками. Дядя и перепугался.

Он что-то был раньше с газетчиками не в ладу.  Вот они с ма-

мой и решили: от греха подальше... Лучше пожечь все листки.

   - И сожгли?! - вскричал я, схватившись за голову.

   - Только начинали.  А как я поняла,  у вас есть  какой-то

интерес  (может,  я  не  так выразилась - тогда извиняюсь) к

этим упаковочным листкам,  так я сразу же накричала на мать,

на дядю, раскидала щепки и поленья. Листки выхватила из пла-

мени - и сразу в пакет. Звоню вам по телефону с почты. Завт-

ра привезу самолично. С утра пораньше. Все. Пока все.

   Телефон умолк.

   А я... я стоял у телефона и машинально поглаживал его ру-

кой. Какой ты добрый, старый телефон!

   И вечерняя темь мне казалась белым светом.

   Нет, это не сон: Таня Бобылева сдержала обещание.

   Утром передо  мной  лежали листки,  вытащенные из горящей

печки. Те самые листки, из которых женщина в кофте с разными

пуговицами, продавая вишни, сворачивала кульки.

   Позабыв обо всем на свете,  я схватил  первый  попавшийся

листок. Оказалась переписка двух врачей-психиатров. Я погру-

зился в чтение.

   И предстал предо мною совсем иной мир.

 

 

                        Часть вторая

 

                     ПОТЕРЯННАЯ МЕЛОДИЯ

 

          ПЕРВОЕ ПИСЬМО ДОКТОРА ОЗЕРОВА ПРОФЕССОРУ

                          СМЫСЛОВУ

 

        14 так, я прочел первый попавшийся листок. Взялся за

     другой и сразу увидел:  листки перепутаны.  Не мудрено:

     верно, очень торопливо пихали их в огонь проворные руки

     мамаши и дядюшки Тани Бобылевой в Шелковке!

        Я стал осторожно разбирать листки.  Одни обгорели но

     краям - огонь русской печки едва лизнул их;  другие по-

     коробились, почернели и ломались при первом прикоснове-

     нии.

        Терпеливо подбирал  я  эти драгоценные нолуистлевшие

     листки. И вот прочитал:

 

                "Дорогой мой друг и коллега

                      Степан Иванович!

 

   Жду твоего врачебного и товарищеского совета.

   Мне, как тюремному врачу, надлежит обосновать медицинское

заключение  о  действительной душевной болезни политического

преступника Веригина,  по образованию медика,  обвиняемого в

действиях,  направленных  к возмущению в народе и в войсках.

Для меня,  как эксперта,  его болезнь  столь  же  бесспорна,

сколь  бесспорен  для  суда факт свершения тяжкого государс-

твенного преступления оным человеком.

                                        Твой Николай Озеров.

 

   Прилагаю запись моей первой беседы с Веригиным.

   Я пришел в тюремную камеру, чтоб освидетельствовать Вери-

гина по поводу его вменяемости и дать экспертное заключение.

   Арестант встретил меня вопросительным взглядом. Я отреко-

мендовался и спросил, как его здоровье.

   - Дважды два... дважды два... Произнесите, доктор, произ-

несите же только эти два слова,  - неожиданно, но очень нас-

тойчиво сказал Веригин,  не ответив на  мой  вопрос.-  Итак,

дважды два? - повторил он. Взгляд заключенного сделался нас-

мешливо-выжидательным.

   - Хорошо, хорошо господин Веригин, - поспешно сказал я. -

Сейчас произнесу эти два слова.  Но,  пожалуйста,  напомните

мне, какой сегодня день?

   - А-а...  Вы вот о чем!  Чаадаева объявили безумцем...  И

Чацкого,  конечно,  сочли сумасшедшим...  Так вы, доктор, по

поручению начальства пришли ко мне в камеру, чтоб проверить,

в своем ли я уме.  Не так ли? - Ясная, веселая улыбка преоб-

разила лицо Веригина.  - Извольте! Отвечу на ваш вопрос. Се-

годня среда.  15 июля 1858 года. По святцам это день святого

равноапостольного князя Владимира,  а  попросту  -  именины.

Что? Удовлетворены? Верно?

   - Верно.

   - Ну, а теперь, доктор, повторите за мной: дважды два.

   - Что ж, извольте. Дважды два...

   - Стоп! Довольно, доктор, сознайтесь: чуть вы произнесете

эти два слова - "дважды два", - как тут же в голове возникло

и третье слово: четыре.

   - Ну что же? Где дважды два, там и четыре. Но не понимаю,

к чему вы клоните.

   - А вот к чему:  чуть подумал "дважды  два",  как  готово

слово  "четыре".  Слово  "низ" тотчас же вызывает в сознании

людей слово "верх",  при слове "свет" немедленно  появляется

слово "тьма", слово "да" сейчас же родит слово "нет", "день"

- "ночь".  Их много,  таких непременных слов. А вот на слово

"жизнь"  тотчас  у  всех  людей  на свете мысленно возникает

слово "смерть".

   - Да,  господин Веригин,  где жизнь,  там и смерть. Жизнь

кончается смертью.

   - Обязательно? Навсегда?

   - Как дважды два - четыре.

   - Так нет же!  Настанет время, и наши потомки будут вспо-

минать нас и жалеть,  что наш век был так короток и  они  не

смогли увидеть нас.

   -  Вы хотите сказать...

   - Я понял, как распорядиться со смертью.

   - Так расскажите.

   - Амеба не знает трупа,  - медленно начал Веригин.  - Она

бессмертна.  Один ученый подсчитал: от одной особи ресничной

инфузории  тысячу триста восемьдесят четыре поколения.  Ну и

прекратил счет. А человеку отпущено семьдесят, самое большее

-  сто лет.  Природа "даровала" человеку разум,  ассоциации,

волю, но укоротила жизнь.

   - Теперь ответьте мне на два вопроса,  - сказал я. - Пер-

вый вопрос:  вы хотите,  чтоб человек жил вечно? Ищете бесс-

мертие?

   - О нет!  - живо отозвался Веригин.  - Вечно живут только

боги, выдуманные людьми. А я... я ищу (и найду) то тысячеле-

тие,  что природа отобрала от человека.  Счет веду на тысячу

лет.

   Почему на тысячу, а не на миллионы... миллиарды?

   - А потому,  что в природе есть такой счет.  Вот секвойя:

часы жизни этого дерева природа завела даже не на одну тыся-

чу лет. Ну, это особый разговор.

   - Теперь,  коллега Веригин, второй вопрос: как вы думаете

даровать человеку тысячелетнюю жизнь?

   - Исхожу вот из чего.  Вы врач, и я врач. Видим - человек

болен.  А  что такое болезнь?  Это значит - упала,  ослабела

энергия сопротивления организма какому-то внешнему или внут-

реннему воздействию.  Но вот человек умирает. Значит, он из-

носился,  источник энергии прекратился. Энергия иссякла. А я

нашел  то необходимое,  чтоб восстановить эти живые единицы,

этот источник энергии.

   - Так-то так, - говорю я, - но все это теория, а на прак-

тике как? Чем думаете вы отменить закон бытия?

   - В то утро,  15 июля 1855 года, на моих глазах произошло

событие. И событие это подсказало мне мою догадку.

   - Как отодвинуть смерть на тысячелетие?

   - Да. Так. Только вся беда в том, что...

   Тут вошел унтер и доложил,  что арестанта вызывает следо-

ватель.

   На этом беседа оборвалась".

 

               ВТОРОЕ ПИСЬМО ДОКТОРА ОЗЕРОВА

 

                 "Дорогой Степан Иванович!

 

   Душевно признателен  тебе  за дружескую готовность помочь

мне в моем ответственном казусе.

   Следуя просьбе  твоей,  спешу выслать тебе в самой точной

форме описание обстановки жизни больного политического прес-

тупника Веригина.

 

Фамилия, имя, отчество. Веригин Дмитрий Дмитриевич.

Родители (вопрос наследственности) .

Воспитание Д. Д. Веригина.

Какие способности преобладали у Веригина в раннем детстве?

Кого из деятелей наука Веригин считал для себя образцовыми?

Какой писатель или поэт был у него самым любимым? Почему?

Где Веригин учился?

Отец - врач.

Мать - дочь инженера-путейца.

Никаких отклонений от душевной нормы ни по отцовской  линии,

ни по материнской не наблюдалось.

Родители Веригина,  воспитывая в ребенке натуралиста, разви-

вали  в  нем жажду познания природы и дар удивления перед ее

тайнами.  "Удивиться - открыть - победить" - вот  таков  был

завет родителей сыну.

Естественные и математические.

Отца ботаники Теофраста и великого хирурга Николая Ивановича

Пирогова.

Пушкин. Овидий. Считает, что Пушкин многообразен, как приро-

да в ее вечной изменчивости.  Овидия признал  своим  за  его

"Метаморфозы",  за поэтические образцы бесконечных видоизме-

нений.

Сначала дома.  Отец  преподавал ему математику и занимался с

ним Энтомологией по Реомюру. Мать учила его языкам и музыке.

Даже  была уверена,  что из него выйдет композитор.  Он сдал

экстерном за курс гимназии. А после занимался на медицинском

и слушал лекции.

Окончил ли университет?

Что делал после университета?

А после Севастополя?

Почему задержан и отдан под суд.

На физико-математическом факультете университета в Москве.

После сдачи  всех  экзаменов,  получив диплом врача-хирурга,

покинул университет. Севастопольская кампания. Там под руко-

водством Пирогова приступил к операциям.

Врачевал в одном из уездов Российской империи.

После войны бывал за границей. В Лондоне встречался с Герце-

ном и Огаревым.  Огарев был ему ближе, чем Герцен. К тому же

с Огаревым он был знаком, был дружен еще в университете. Од-

нако от Герцена получал прокламации и  воззвания.  Прибыв  в

Россию,  стал распространять эту литературу в казармах среди

офицеров. Но кто-то выдал его полиции.

 

   Конечно же,  дорогой Степан Иванович, я врач, а но следо-

ватель  -  и  не напрямик задавал вопросы подсудимому.  Этот

"материал",  извлеченный из моих бесед с Веригиным, я предс-

тавил в виде вопросов и ответов только для твоего удобства и

в целях лучшего понимания сути дела,  чтоб тебе виднее  была

больная точка его души.

   Продолжаю  запись моей беседы с Веригиным.

   - Так вот, Дмитрий Дмитриевич, расскажите мне о вашей до-

гадке, - начал я. - Как она выглядит?

   - Она связана с ростом цветка под мелодию моей флейты.

   "Похоже, он заговаривается.  Плохо дело!" - подумал яу но

переспросил:

   - Как вы сказали? Цветок рос под мелодию?

   Веригин как-то замялся. Смутился. Лицо его стяло задумчи-

вым.

   - Это длинная история, доктор, но я вижу, что вы не торо-

питесь.  Пожалуй,  я все-таки попробую.  Когда в детстве я с

отцом ходил по полям и лесам,  отец много говорил мне о рас-

тениях.  О том, что они наши друзья и помощники. "Не было бы

растений - не было бы кислорода,  - говорил он.  - А лекарс-

тва?  Большинство их приготовляется из трав,  плодов, листь-

ев".  Мой  отец  был  убежден,  что в растительном мире есть

средство от всех болезней - туберкулеза,  рака, проказы, чу-

мы...

   Мать поддерживала отца,  но шла еще дальше.  Она уверяла,

что  растения  чувствуют ласку и отвечают на нее - их листья

делаются крупнее, цветы ярче. "Они мне улыбаются", - говори-

ла мама. Отец смеялся.

   Мне было лет одиннадцать,  когда мы с отцом пошли на охо-

ту.  Присели отдохнуть на краю болота. Отец показал мне рас-

тение, которое поедает насекомых, - росянку. Впервые узнал я

о хищных растениях.  Меня это поразило. Я поверил во всеобъ-

емлемость растений,  в их могущество,  в их родство со  всей

природой,  а значит,  и с нами. Моя мать умерла, когда я еще

не закончил курс наук в университете.  Я  очень  любил  свою

мать, и ее преждевременная смерть меня потрясла. Вероятно, в

это время у меня и появилась мечта о продлении жизни челове-

ка.

   Веригин замолчал, прикрыв глаза рукой.

   Я тихо вышел из камеры".

 

               ТРЕТЬЕ И ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО

                      ДОКТОРА ОЗЕРОВА

 

   "Назавтра я опять посетил Веригина.

   - Вы,  кажется,  еще что-то хотели поведать мне,  Дмитрий

Дмитриевич?

   На лицо Веригина набежала тень:

   - Вы правы,  доктор.  Я еще не все рассказал вам.  Только

вот не знаю,  стоит ли говорить.  Я и сам в это и верю, и не

верю.  Часто после бессонной ночи в хирургическом  бараке  я

под утро приходил на берег моря.  Туда,  где на самом обрыве

росли сосна и три куста иван-чая,

   Веригин умолк. Словно забыл обо мне.

   - Что же дальше? - тихо спросил я.

   - Так вот,  - встрепенулся он, - я часто приходил к этому

обрыву.  И знаете,  доктор,  со мной всегда была вот эта ма-

ленькая флейта.  И я,  чтобы передохнуть, играл одну любимую

мелодию. Я сам ее сочинил. Я играл, и казалось мне, что я не

один,  что  кусты иван-чая прислушиваются к моей мелодии.  И

больше того - однажды мне показалось,  что  (поверьте,  док-

тор!) какому кусту чаще играешь,  тот лучше растет. Поднима-

ется выше других.  Да,  да...  словно слушает и под  мелодию

растет.  Поверьте  мне:  не  один и не два раза я приходил к

этим трем кустам иванчая.

   - Кипрей? Обыкновенный  кипрей?

   - Да. Кипрей. Или иван-чай.

   - И растет под мелодию?

   - Именно.  И чуть мне это показалось,  я решил проверить.

Стал  приносить  линейку.  Вбил палочки около каждого куста,

стал на них делать пометки. Зарубки. Выбрал один куст. Поиг-

раю - измерю.  И на палочке отмечаю. Опять поиграю. И вижу -

растет.  Чуть ли не на глазах. Опережает остальных. Понимае-

те?

   Я развел руками.

   - Я и сам не верил, - тихо продолжал Веригин. - Но вот...

убедился. А понять ничего не мог.

   - Это и есть ваше открытие?

   - В то памятное утро,  15 июля 1855 года, в тот самый час

я    который раз!) увидел:  не только растет куст иванчая,

которому я играл,  но на глазах моих начинают развертываться

лепестки его лилово-красных цветков. И сразу же мне пришла в

голову...

   - Эта догадка,  которая должна отодвинуть смерть на тыся-

челетие?

   - Да! Вы угадали, доктор! - воскликнул Веригин.

   - Так в чем же состоит эта догадка?

   Веригин горестно всплеснул руками:

   - Тут удар пушки... контузия... я очутился в госпитале.

   - Так что же? - добивался я.

   - Не знаю, доктор, что и сказать.

   - Забыли?

   Веригин молчал, стиснув руки.

   - А когда вы выздоровели... вы приходили к кусту? Играли?

   - Приходить-то приходил, но мелодию я забыл. Контузия от-

няла.

   - Так что же?  Чуть вспомните мелодию - вспомните и  свое

открытие, как укротить смерть?

   - Хочу верить, что так и будет. Только бы вспомнить!

   - Флейта  при  вас.  Так вот.  Сейчас принесут цветок.  В

горшке. А вы заиграете. Посмотрим: будет цветок расти?

   - Нет, нет! Не надо, доктор. Смешное дело! Я ведь уже го-

ворил вам - я пробовал.  Много раз.  До контузии.  И  после.

Разные  мелодии  - это не то.  Цветы их не любят.  А вот ту,

единственную, которую эти цветы понимали, ее-то я и забыл.

   Веригин покраснел.  Взгляд его стал раздраженным и нетер-

пеливым.

   "Ага! Он явно устал. Перенапряжение", - подумал я.

   - Да!  Забыл! - почти крикнул Веригин. - Контузия прокля-

тая!  Та  единственная мелодия вылетела из памяти.  Напрочь.

Вот и все. И все. И не хочу об этом больше думать.

   Но Веригин вдруг качнулся, прижав ладони к вискам:

   - Мои записи... вычисления... понимаете? И все... все ос-

танется в судебном архиве. Немыслимо!

   С невольным сожалением смотрел я на Веригина.  Он  поймал

мой взгляд. Выпрямился.

   - Доктор!  - схватил он меня за руку.  -  Не  сострадайте

мне!  Об опасностях для себя я не думаю.  Верьте мне:  не я,

так другой споет об этом лучше! Но стрелки часов природы бу-

дут  передвинуты!  Тысячу  лет  будет жить человек...  вечно

юный.

   Мы расстались.  Уже за стенами тюрьмы я с горечью говорил

себе:

   "Забытый мотив...  передвинуть часы природы...  цветок...

флейта. Душевнобольной человек!"

   Вот она, жизнь человеческая!

   С нетерпением жду твоего совета, дорогой Иван Степанович,

как лучше на суде оградить больного человека от нависшей над

ним судебной расправы.

                                              Твой Николай".

 

           ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ ПИСЬМО ТЮРЕМНОГО ВРАЧА

           НИКОЛАЯ ЕВГЕНЬЕВИЧА ОЗЕРОВА ИЗ МОСКВЫ

           ПРОФЕССОРУ СТЕПАНУ ИВАНОВИЧУ СМЫСЛОВУ

                        В ПЕТЕРБУРГ

 

          "Дорогой друг и коллега Степан Иванович!

 

   Суд свершился. Все пропало! Хожу как потерянный.

   Подсудимый сам на судебном заседании резко отверг мое ме-

дицинское заключение.

   - Я избрал свой путь!  С него не сверну. Легенда об Икаре

- только легенда,  - говорил подсудимый. - Но человек больше

легенды, мифа, которые он сам же создал. Так что же! Поиски,

направленные к раскрытию тайн жизни и смерти,  делают сумас-

шедшие?! Не посчитаете же вы безумцем, сумасшедшим, душевно-

больным замечательного инженера,  гениального живописца Лео-

нардо  да Винчи - ведь он через сотню-другую лет после алхи-

миков пытался преодолеть земное притяжение,  создать механи-

ческий летательный аппарат. Свои наблюдения над полетом птиц

он связал с математикой и с механикой.  Сначала легенды, за-

тем  алхимики,  и  вот уже в мир приходит Леонардо со своими

расчетами, с наукой. И предсказывает человеку: ты будешь ле-

тать  лучше птицы!  Что бы со мной ни случилось,  я буду бо-

роться за свой поиск.  Это мой долг перед собой, перед наро-

дом, перед человечеством.

   Была еще врачебная экспертиза. Но и она отвергла мое зак-

лючение.

   Короче говоря,  в приговоре прочли: "Двенадцать лет ссыл-

ки". Не мог я удержаться от слез, слушая приговор.

   Вот и не знаю,  как вернуться мне к моей будничной  меди-

цинской работе - лечение болезней,  лекарство,  выслушивание

жалоб арестантов,  доклады начальству, - как сызнова войти в

привычную  колею  жизни.  Словно какой-то праздничный магне-

тизм, исходящий от Веригина, призывает меня...

                          Крепко обнимаю. Твой Ник. Озеров".

 

                       РАПОРТ И ДОНОС

 

   Продолжаю разбирать листы.  Терпение... терпение... А что

на этом обгоревшем, измятом клочке? Что такое?

   Через весь листок поставлена наискось размашистая запись:

   "Начальнику канцелярии по особым делам:

   1. Веригина не считать в живых.

   2. Дело прекратить. Направить в архив".

 

                          (Подпись с росчерком.)

 

   "Веригина не считать в живых"?!  Что это значит? Гляжу на

другой, покрытый пятнами листок, читаю... не могу поверить:

 

   "Приложение к делу о государственном преступнике Веригине

Дмитрии Дмитриевиче,  осужденном на 12 лет ссылки,  согласно

статье...  Уложения о наказаниях .  .  .  жандармов Макарова

Агафона Семенова и Лугового Ефрема Иванова.

 

                           РАПОРТ

 

   Настоящим рапортуем о пропаже и гибели в пургу  за  селом

Скоблики  М-ской губернии и уезда преступника Веригина Дмит-

рия Дмитриевича. И мы, конвоиры Макаров Агафон и Луговой Еф-

рем, в этом присягаем...

   Как въехали мыеюд вечер в село Скоблики,  напоили там ко-

ней.  А потом поехали дальше,  чтобы ночевать в селе Дюжево,

что стоит от села Скоблики в десяти верстах.  Проехав  овраг

за селом Скоблики,  стали видеть,  что ветер поднялся и снег

пошел.  Коням и ямщику было невмочь ехать дальше,  поскольку

ветер в аккурат лепил им снегом в глаза.  Поворотили назад в

Скоблики, чтоб там ночевать. Однако же арестанта держали меж

собой,  как положено. Пурга разошлась, кони оступились с до-

роги и провалились в снег. Пристяжная постромки порвала, су-

понь у коренника развязалась,  возок в овраг опрокинулся.  И

пришла беда в том,  что коренной как с места рванул, так во-

зок бить стал его по задним ногам. Коренной и понес этот во-

зок.  А нас из возка вывалило и в разные стороны разбросало.

Ямщик,  видно, в село Скоблики побег, куда, наверно, направ-

ление имели кони с возком. Мы один другого кликали в темноте

и в пурге и едва дозвались и сошлись. А на наш крик преступ-

ник будто из оврага и темноты едва слышно сначала отзывался.

Крикнул раз и другой.  И замолчал. Мы на его голос пошли бы-

ло. И не нашли. Выходит, что его уж совсем занесло. В ту по-

ру  пурга  унялась немного,  а мороз все крепчал.  И сами мы

стали замерзать.  Добрались едва до села. Стучали мы в окна,

чтоб  народ  преступника искал.  Но сделать сие можно стало,

только как светлеть начало.  И то еще мороз не  отпускал.  А

снегу намело за ночь так,  что овраг, где опрокинулся возок,

перестал быть оврагом.  Доверху снегу  намело.  Мужики  села

Скобликово рыли и пересыпали снег,  а преступника не обнару-

жили.

   Доказательство о  пропаже  и  гибели оного Веригина будет

обнаружено весною.  Как снег сойдет, его труп обнаружится. А

мы в том,  что все так случилось, присягаем и подписываемся.

Вместе с нами эту гибель заверяют понятые села  Скоблики,  в

чем  и  они  подписываются,  и другие,  которые неграмотные,

кресты под сей бумагой поставили.

   1858 год, декабря месяца 18... дня".

                                                (Подписи.)

 

        Погиб! Веригин погиб под снегом.  В пургу.  Я нехотя

     перебираю ворох непрочитанных листков.

        Но что это?  Знакомый почерк с  завитушками.  Почерк

     доносчика Зимовейкина. Читаю.

        Вот так так!  По рапорту жандармов Веригин погиб,  а

     по доносу Зимовейкина он бежал.

        Как же так?

        Перечитываю еще раз.

 

                 "Ваше Превосходительство!

 

   Бежал! Он,  злодей Веригин, бежал! До места не доехавши -

и уже бежал. Вот лиходей-то! Мы, верноподданные, жизнь, труд

отдаем,  стараемся, в беспокойстве пребываем, мучаемся денно

и нощно,  чтоб их,  преступников, крамольников, возмутителей

спокойствия  царского,  ловить,  в места не столь отдаленные

водворять,  а они,  видите ли,  бегут себе и бегут:  игру  в

кошки-мышки с нами затевают.

   Но я, Ваше Превосходительство, ради Трона и ради Высокого

Вашего  дела опять постараюсь и помогу его,  злодея,  задер-

жать. Можете не беспокоиться; и труд и усердие мои Вам, Ваше

Превосходительство, известны. А каторжник наш беглый не ина-

че,  как в Москве объявится.  Ведь у него, у этого Веригина,

дела  крамольные  все  в нашей Москве делаются,  да и дружба

вечная с профессором Порошиным,  и амуры с его дочкой Наташ-

кой.  А я,  Зимовейкин, всегда тут как тут. Обхождение мое с

людьми - деликатное. Так что не уйдет от нас злодей.

   Уж я Вам,  Ваше Превосходительство, докладывал, что давно

наблюдения имею за профессором Порошиным,  что живет в  моем

отдельном  домике в Малом Кисельном переулке.  И я уже снова

натянулся,  как лук, в Ваших руках и готов жизнь отдать ради

поимки злодея. Не уйдет он от нас! Видит бог, не уйдет.

   И по-прежнему ожидаю доверенного лица Вашего с приходом в

любой день в пять часов пополудни в пивную Чашкина.  Остаюсь

покорный слуга Вашего Превосходительства

                                       Терентий Зимовейкин".

 

                      КОЖАНЫЙ МЕШОЧЕК

 

               "В редакцию журнала "Бюллетень

                естествознания и фантастики"

 

                    Уважаемая редакция!

 

   Направляю вам продолжение истории о неизвестном  искателе

"XIX века Веригине, а именно: письма тюремного врача, рапорт

жандармов и отрывки доносов мелкого соглядатая  Зимовейкина.

Остальные десятка полтора листков так обгорели и износились,

что мне после тщательной подборки их  в  должной  последова-

тельности пришлось внести нужные поправки и дополнения.

   Получился несколько неожиданный рассказ Веригина о  кожа-

ном мешке, где хранился адрес Атлантиды. Рассказу я предпос-

лал уцелевший листок с письмом,  обращенным к Наташе Пороши-

ной,  а после рассказа прошу поместить последние материалы -

доносы вездесущего Зимовейкина.

                                            Уважающий вас

                                            Г. Нестеров".

 

              Письмо Веригина Наташе Порошиной

 

   "Я здесь, Наташа! В Москве! На свободе.

   До места назначения им  не удалось меня  доставить.

   Это письмо я посылаю тебе через те же верные руки. Прочти

сама,  дай прочесть твоему отцу,  Александру Сергеевичу.  И,

как всегда, потом сожги.

   В Москве я пробуду недолго.

   Я чуть не погиб в пургу. Под вой и свист пурги, заносимый

снегом, видел сияние твоих глаз. И разве не твой тихий голос

слышал я в ту лихую ночь? Ты, Наташа, ты всегда со мной, Эос

моя золотая.

                                          Твой навсегда Д.".

                      КОЖАНЫЙ МЕШОЧЕК

 

                     (Рассказ Веригина)

 

                       Собака Ворожба

 

   Итак, обоз спас меня от гибели. Возчики, которые откопали

меня из-под снега, говорили мне:

   - Не  нас благодари,  а нашу собаку.  Это она учуяла тебя

под снегом. А кличка ее - Ворожба. Вот она и наворожила тебе

жить да жить.

 

                         Меня ищут

 

   Всю ночь  лежал  я  на  большой русской печи на постоялом

дворе,  где меня гостеприимно приютили.  Прикрытый дерюгами,

рядном и мешками, лежал я, прижавшись к стенке.

   К утру вьюга за окном отшумела.

   Чуть рассвело,  как заскрипела дверь, шумно вошли жандар-

мы.

   - Эй,  хозяин,  мужики!  - раздался окрик. - Бери лопаты.

Всем селом - ссыльного из-под снега доставать. Откопать. Жи-

во!

   - И что его,  сердечного,  искать,  ваши благородия? Ведь

замерз. Вот весной снег сойдет, он и найдется, - затаратори-

ла хозяйка.

   - Не твоего ума дело! Не разговаривать!

   - А вот и не стану молчать!  Не стану!  - покрикивала хо-

зяйка, шумно ворочая горшки в печи.

   - Молчи, баба! Эй, мужики, поворачивайтесь! - командовали

жандармы.

   Заскрипела дверь.  Захрустел снег за окошком  под  ногами

людей. В избе стало тихо.

   Я осторожно выглянул из-под мешка. В избе - ни души. Даже

хозяйки нет: ушла, видно, задать корм корове и увела с собой

ребят.

 

                    Рапорт о моей гибели

 

   Ожидая возвращения жандармов, я опять забился под мешки и

дерюги.

   Но вот изба снова заполнилась людьми. Жандармы уселись за

стол и стали писать.  Хозяйка то и дело шикала на детей. Му-

жики молча курили.  Наконец жандармы начали раздельно читать

вслух рапорт о моей гибели. Я узнал, что меня похоронила вь-

юга. Всем, кто был в избе, жандармы приказывали:

   - Подходи!  Подходи!  Подписывайся. Вот здесь. Следующий.

Неграмотный? Ставь крест. Следующий... Ну, все.

   Затопали жандармские валенки.  Снова заскрипела дверь. За

окном послышался звон бубенцов.

 

                          Я спасен

 

   - Уехали, окаянные! - воскликнула хозяйка.

   - Эй, штрафной!.. Ссыльный!.. Беглый!.. - на разные голо-

са звали меня возчики.  - Слазь!  Картошки поспели. Садись с

нами за стол. Вот как пурга уймется, уедешь с нами. Собачка,

вишь, чувствительная - не первого тебя из беды смертной выз-

волила.

   А собака Ворожба словно понимала,  что говорят о  ней,  и

высунула  из-под лавки свою мохнатую смышленую морду с блес-

тящими карими глазами.

 

                        Снова пурга

 

   Это было во вторник.  19 января. В среду утром я уже соб-

рался с обозом двинуться в сторону Москвы.  Но возчики заго-

ворили:

   - Пути не будет! Вишь, как небо заволокло.

   И действительно, к вечеру опять все потонуло в белом мра-

ке.

   Когда стемнело,  в избу набилось много народу.  Вьюга ра-

зыгралась не на шутку. Всего несколько шагов было от хаты до

сарая,  но,  чтоб присмотреть за лошадьми,  пройти к  сараю,

возчики  выходили гурьбой и то и дело хватались друг за дру-

га.

   За окошком завывал ветер.  Две собаки, свернувшиеся кала-

чиком в избе под лавками,  то и дело горестно взвизгивали  в

ответ на каждый порыв ветра. Подвывали, умолкали.

   - Чуют недоброе, - говорили мужики.

   Наступила ночь.  Я  лежал  на печи,  прижавшись к стенке,

чтоб не тревожить троих крепко спящих  ребят,  один  другого

меньше. На лавках, на полатях, на полу спали люди. То и дело

кто-либо просыпался, вставал и заменял догоревшую лучину но-

вой.

   Мне не спалось:  "В Москве мне показываться опасно...  но

нужен  паспорт...  и  тотчас же,  немедля,  - за границу,  а

там..."

 

                Собака Ворожба не ошибается

 

   Вдруг мне послышалось,  словно кто-то часто и дробно сту-

чит в окошко.  Прислушался:  нет!  Видно, почудилось. Только

ветер воет в трубе да вьюга бросает снег  в  оконце.  Уснул.

Проснулся  я под жалобный вой.  У двери выла собака Ворожба.

Мужики,  просыпаясь, стегали ее кнутами, загоняли под лавку.

Но  Ворожба все возвращалась к двери.  Она улеглась у порога

и,  чуть-чуть приподняв голову,  выла все громче  и  громче.

Что-то неладное чуял пес.

   Один из мужиков проснулся. Разбудил соседа:

   - Идем коней посмотрим.

   Они натянули валенки и направились к двери.  Собаки сразу

же  с лаем кинулись вслед за людьми.  С трудом открыли дверь

из сеней на двор - столько снегу нанес ветер на крыльцо.

   - Стой!  Человек. Человек за порогом лежит!.. - закричали

возчики.

 

                     Джунгли. Сумбатов

 

   Я соскочил с печи.  Увидел:  внесли кого-то в избу  и  но

ложнли на лавку.  В полутьме я разглядел старого,  с большой

бородой полузамерзшего человека в башлыке,  натянутом на го-

лову,  и в больших валенках. Все - возчики и хозяева - стол-

пились около него. Я взял руку старика. С трудом нащупал еле

заметное биение пульса.

   - Снегу! - приказал я. - Скорей!

   Два мужика принесли снегу; стали растирать полузамерзшего

путника. Хозяйка пыталась напоить его горячим молоком с вод-

кой.

   Наконец несчастный широко открыл глаза, приподнялся. Стал

оглядываться.

   Все оживились.  Даже собаки. Ворожба, длинная и лохматая,

радостно визжала,  а хозяйская собака,  коротенькая, малень-

кая, пылкая, с огромными грустными глазами (ее почему-то на-

зывали Мухой), стала метаться из угла в угол и лаять.

   Старик, видно, не понимал, где находится.

   - ...Джунгли... джунгли... - вдруг заговорил он. - Сумба-

тов!  Скорей... спасай черепки... вода настигает... не прой-

ду... вода... увидимся в России. Дойду... дойду...

   - Какие джунгли? Какой Сумбатов? - спросил я.

   Ответа не получил.  Очевидно,  старик впал в забытье. Все

снова улеглись на лавках,  на печи и на полатях.  Я присел у

изголовья больного. Незаметно задремал.

 

                       Слуга Никанор

 

   Сквозь сон  я  почувствовал,  что кто-то тихонько трогает

меня за рукав. Проснулся. Поймал на себе взгляд старика.

   Взгляд этот был удивленный и очень добрый.

   - Где я? - спросил он.

   - В деревне Скоблики.

   - А где Москва?

   - Москва?! Далеко. Очень далеко. А кто вы?

   - Да слуга.  Никанор. Слуга барина моего Федор Федоровича

Сумбатова...  Отстал я...  слуга нерадивый... Беда... беда,-

шептал он,  как в бреду,  и вдруг забеспокоился: - А вы, ба-

тюшка, кто будете?

   - Я врач, доктор я.

   Тут больной,  полузамерзший человек затих и закрыл глаза.

Так он пролежал, тяжело дыша, несколько минут и вдруг поднял

веки.  Обвел  избу  ясным взглядом и пристально посмотрел на

меня.

   - Дохтур, батюшка, скажите мне по правде - буду ли я жив?

   - Бог милостив,  Никанор, бог милостив, - сказал я, опус-

кая глаза.

   - Нет уж,  нет на мне милости божией, не уследил, не убе-

рег барина своего,  - горестно шептал старик.  - Не приведет

господь мне увидеть его. И пешком, и конем, и морем, и лесом

-  все спешил,  спешил...  и вот тебе конец - не дошел.  - И

вдруг зашептал быстро и таинственно:  - А вам,  дохтур, могу

ль довериться? Верный вы человек аль нет?

   Тяжелый приступ кашля прервал его вопрос. Никанор в изне-

можении закрыл глаза и еле слышно прошептал:

   - Поздно теперь выбирать да сомневаться. Будь что будет.

 

                      Кожаный мешочек

 

   Старик поманил меня пальцем:

   - Тайна есть... Передать надо барину... коли бог его сох-

ранил...  вот... Попадете в Москву, так найдите дом Сумбато-

ва...  адрес вот здесь. - И он указал рукой на небольшой ко-

жаный мешочек,  висевший у него на груди.  -  Берегите  его,

здесь все планы... карты...

   - Какие карты?

   - Как  дойти до живой воды,  до молодильных яблок...  Ба-

рин-то черепки все собирал... Все расспрашивал у индейцев.

 

                          Я догоню

 

   И вдруг старик стал бредить:

   - Джунгли...  погоди,  погоди, Федор Федорович... Потонем

мы с тобой...  ты беги...  Беги... Не оглядывайся... Я дого-

ню...

   Он застонал и открыл глаза.

   - Сами снимите мешочек.  Спрячьте. Сберегите его... Пере-

дайте.

   Губы его тихо шевелились, но слов уже нельзя было понять.

 

                Дело не в сказке, а в намеке

 

   На старом  погосте  в  январский яркий солнечный день вся

деревня хоронила незнакомого старого прохожего.

   После похорон  я  задержался здесь еще на сутки.  Возчики

собирались в дорогу. В избу беспрестанно заходил народ. Каж-

дый приходивший спрашивал меня, кто был этот прохожий, отку-

да и не дал ли какого наказа напоследок.

   Я терпеливо вкратце повторял одно и то же:  имени не ска-

зал,  сам издалека,  из чужих стран,  и что искал он,  как в

сказке, то ли живую воду, то ли что другое...

   - Сказка - она и есть сказка,  - недоверчиво сказал  один

возчик.

   - Как бы не так, - возразил другой. - Да вот из нашей де-

ревни люди уходили по сказке,  шли по белу свету, искали бе-

лые реки...

   - Так ведь не нашли!

   - Одни не нашли,  другие найдут! Нет, прохожий дело пони-

мал...

   - Так ведь нет чудес на земле, - утверждал я.

   - Ну, живая вода есть на свете... Бьют где-то ее ключи...

Есть она, эта вода...

   - Сказки! Сказки! - говорил я и тут же ловил себя на том,

что в глубине души я по-детски верю и в живую воду,  и в мо-

лодильные яблоки.

   А сам, держа в руках кожаный мешочек с какой-то неведомой

картой, думал: сказка - сказкой, но дело не в ней, а в наме-

ке,  который неутомимо живет в  каждой  сказке.  Так,  может

быть, и в этой карте таится еще неведомый людям намек?

 

                  Карта и записная книжка

 

   Итак, остался  у меня плоский небольшой потертый замшевый

мешочек,  потемневший и залоснившийся. Никанор носил его под

рубашкой на прочном кожаном шнурке.  В мешочке оказалась за-

писная книжка, завернутая в кусок брезента, и карта.

   Я осторожно  расправил  слежавшиеся листы книжки.  Записи

были сделаны черным мягким карандашом и хорошо сохранились.

   На первой странице была только одна запись:

   "Нашедший сию памятную книжку благоволит  вернуть  ее  по

принадлежности ее владельцу,  Федору Федоровичу Сумбатову из

России,  проживающему в городе Москве" (дальше следовал  ад-

рес, который я, по вполне понятным причинам, здесь не пишу).

 

   Не стану пересказывать чужие записи.  Скажу только: я был

взволнован всем,  что узнал из этой записной книжки, Я понял

-  Сумбатов  захвачен той же идеей,  что и Веригин.  Но к ее

осуществлению идет с другого конца.

   А теперь последние материалы - два доноса, написаны рукою

Зимовейкина. Вот они:

 

                 "Ваше  Превосходительство!

 

   А злодей-то уж в Москве!  Мне на подмогу отрядите  людей,

чтоб задержать лиходея.  Ходит он в два места: на Плющиху, в

дом Сумбатова, что вернулся из дальних краев, и на мой Малый

Кисельный  переулок,  где Порошины пребывают.  Где-нибудь да

возьмем его. Может, на бульваре, у Рождественского монастыря

по выходе с Кисельного переулка, или еще где. А из повество-

вания к Наташке вижу,  что собирается этот беглый из  Москвы

скрыться. Пусть собирается, а я уж не упущу сию птицу, этого

Веригина.

                                   Вашего Превосходительства

                                   покорный слуга

                                       Терентий Зимовейкин".

 

                 "Ваше Превосходительство!

 

   Не забудьте меня в своих милостях.  Ведь с божьей помощью

и моим старанием на Рождественском бульваре "под вечер осени

ненастный" схватили мы Веригина.  Теперь-то он уж кару полу-

чит такую,  что ни в сказке сказать, ни пером написать. Упо-

вая, что снизойдет Ваша милость и на меня, грешного,

                      верный слуга Вашего Превосходительства

                                       Зимовейкин Терентий".

 

                  ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ С СОБОЙ?

 

   Соскочили все гайки, развинтились все винты. Была машина,

и нет ее:  развалилась. Я бессильно уронил руки: нить удиви-

тельного поиска оборвалась.

   Вот он,  предо мной,  этот листок. Последний из спасенных

Таней Бобылевой.

   Искатель тысячелетней жизни,  сопровождаемый жандармами в

ссылку,  уцелел  под снегом Сибири в дикую пургу,  не сдался

смерти,  уже был на пути к спасению и не ведал, что в Москве

его ждет западня.

   Но куда мне девать себя?  За что теперь приняться?  Неза-

метно  для  себя  я  стал участником необычайного поиска.  И

вдруг вижу - все оборвалось...  и мой душевный порыв иссяка-

ет. Так река в пустыне течет и исчезает, уходит в песок.

   Я подошел к окну.

   С бассейна  звучат  разрозненные восклицания,  и какие-то

мелодии оттуда долетают словно из густого тумана. Зато слыш-

нее, как говорит старая Москва-река с молодым бассейном.

   "Какая искусственная,  зеленоватая вода в тебе, бассейн",

- говорит Москва-река.

   "А в тебе, Москва-река, совсем уж потемнела вода"...

   "От заботы!  От  заботы!"  - шепчет Москва-река и плывет,

плывет меж каменных берегов.

   Как беспокойно застучали большие часы на шкафу в ответ на

ночной" гудок! Одно беспокойство цепляется за другое. Совсем

как колесики в этих часах.

   Кто-то лизнул руку. О, это ты, мой старый пес! Зовут тебя

Найт.  Но ты отзываешься и на кличку "Ночь",  "Ночка".  Твоя

морда легла ко мне на колени.  В глазах  твоих  сострадание,

озабоченность.

   "Ты словно застыл.  Смотри,  как бы не оледенела твоя ду-

ша", - ты это хочешь сказать мне, пес?

   Ты подпрыгнул,  ты вскочил,  ты встряхнулся,  ты носишься

вокруг  стола,  лаешь,  приседаешь и снова кидаешься ко мне!

Какой вопросительный взгляд у тебя!

   Догадался! Догадался: встряхнуться мне надо!

   Что ж,  давай отодвинем это дело. Но как забыть тебя, не-

ведомый искатель?

   И старый пес участливо  стучит  хвостом  по  полу.  Сухой

стук. Но за ним я слышу:

   "Конечно! Конечно! Да! Надо отодвинуть от себя это груст-

ное дело... Встряхнуться! Ведь ничего не поделаешь".

   И на этот стук я откликаюсь - поднимаюсь с кресла:

   - Гулять! Пойдем гулять, Найт, по вечерней Волхонке.

   В ответ лай отчаянной радости!  И пес приносит свой пово-

док.

   У двери толпятся, мешая друг другу, кот Топ в черном бар-

хатном кафтане и еж Чок в своем игольчатом фраке.

   "А мы? А мы? Не возьмут ли и нас гулять?"

   Найт уже летит вниз по ступеням.

   А где ключи? Здесь.

   Дверь захлопнулась.

   Тихо в переулке.

   Высоко подняли свои лебединые шеи овальные фонари. Сосре-

доточенно встречает меня моя Волхонка.

   На ночном летнем ветру шумит густая рощица тополей. Но на

Волхонке она плотно заслонила здание,  где в последний  раз,

покидая Москву, побывал Пушкин. Тогда здесь была первая мос-

ковская гимназия.  В этой рощице не горят фонари.  О чем она

теперь так задумчиво шумит?

   Я снял поводок с собаки.

   Обрадованный пес  взбежал  на  пригорок,  поросший густой

травой.  Он лает,  бросается в траву,  катается, вскакивает,

встряхивается  совсем так,  как в Алуште,  когда,  поплавав,

весь мокрый, он весело выскакивал из моря на песчаный берег.

Летели  брызги  во все стороны.  И сейчас он смотрит бодро и

уверенно. Точно ночная свежесть смыла сосредоточенно-горест-

ное выражение,  с которым он глядел на меня в доме, постуки-

вая о пол хвостом.

   Мимо беззастенчивых  огней  бензоколонки Найт пробегает с

пренебрежением:  зачем она здесь? И вдруг остановился: удив-

ленный, отрывистый лай!

   Ах, вот в чем дело!  Действительно смешно: деревья надели

белые брюки.  Конечно!  Ты прав,  мой пес. В темноте зеленые

кроны деревьев совсем черные,  а стволы, покрытые известкой,

резко  выделяются  белизной.  Белые летние брюки у деревьев.

Конечно, есть чему удивиться, мой старый пес!

   Ветер затих.

   Редкие троллейбусы идут почти без пассажиров.  Но водите-

ли, словно упражняясь, привычно называют остановку. Троллей-

бус уходит дальше. На цветах, на травах, на листьях деревьев

возле музея лежит роса. Ни ветерка. Ни шелеста.

   А как резко и гулко некогда звучали здесь,  на  Волхонке,

голоса  опричников  Ивана Грозного!  В такую ночь из конюшен

выводили они своих коней,  седлали их,  с гиканьем и свистом

носились по притихшему от страха городу.

   А как протяжно разносилось по Волхонке строгое погребаль-

ное песнопение,  когда сам Грозный хоронил в Чертолье лютого

Малюту Скуратова, убитого в Ливонии!

   Все это было. Было.

   Теперь, в этот поздний тихий час, небо над Волхонкой, до-

ма, деревья в сквере возле музея, травы - все отрадно и при-

ветливо, как само слово "Волхонка".

   Домой! Пора домой, мой пес Найт.

 

   ...Когда-то, в 1827 году, по Волхонке, по улице, на кото-

рой я сейчас стою,  легкой,  радостной походкой  проходил  и

сворачивал на маленькую Ленивку тот, кто затем поднимался на

третий этаж дома с правой стороны.

   - Здравствуйте!  Доброе утро, Василий Андреевич! - живо и

приветливо говорил гость.

   - Здравствуйте,  Александр Сергеевич,  - кланялся Пушкину

Тропинин. - Пожалуйте! Ожидаю вас.

   И художник  принимался  за свою работу:  в тишнне высокой

просторной мастерской писал портрет Пушкина.

 

   У самого подъезда,  когда я стал ключом открывать  дверь,

Найт вдруг залаял и посмотрел на меня:

   - Что, отошло? Оттаял? Встряхнулся?

   "Да! Да! Совсем так, как ты, когда после морского купания

вылезаешь на берег".

   Уже поздно. За окном погасли фонари. Промелькнул одинокий

огонек такси. Скрылся. Все тихо. Лишь тьма приползла к высо-

ким окнам моего кабинета. Взошла луна. Она, конечно, прислу-

шивается к молчанию Волхонки, услышала там те звуки, что не-

доступны ни мне, ни даже тебе, мой старый верный пес...

   Да, Найт, ты хорошо мне посоветовал. Я встряхнулся. Ну, а

теперь вот что:  завтра утром поеду в Шелковку.  Еще раз.  А

вдруг у этой вишневой бабы где-нибудь еще остались листки?

   Решено. Завтра с утра - в Шелковку.

 

                      СНОВА В ШЕЛКОВКЕ

 

   На следующий день утром на остановке "Шелковка" я сошел с

автобуса № 511,  который везет пассажиров в  дальние  рейсы.

Припомнил: так - вперед по ходу автобуса.

   Вот и спуск к речке.  А где же гуси?  Тот злой гусак, что

яростно  шипел на меня в мой первый несчастный приезд в Шел-

ковку?

   Гусей не видно.

   Впереди - знакомый дом под зеленой крышей.  Кого застану?

Таню? Или мамашу? Как-то встретит меня Клавдия Степановна?

   Овчарка в глубине сада подняла  голову.  Но  не  залаяла.

Признала?

   На крылечке перед стеклянной террасой сидели двое: Таня и

какой-то человек лет тридцати пяти - тридцати семи с загоре-

лым лицом.  Таня, увидев меня, вскочила, а человек с загоре-

лым лицом посмотрел на меня почти с испугом.

   - Не беспокойтесь, Митрофан Иванович, они, - Таня указала

на меня, - не жених мне, а просто знакомый. Садитесь, Григо-

рий Александрович.  Будьте знакомы: это наш агроном Митрофан

Иванович.

   - Я, кажется, помешал, - сказал я.

   - У нас уже все сказано, - быстро ответила Таня.

   - Может,  я в другой раз загляну,  - нерешительно  сказал

агроном.

   - Нам не о чем говорить,  - отрезала Таня, - вы отцу ког-

да-то  пятистенок помогали ставить,  а я теперь за вас выхо-

дить должна?!

   - Но два года сряду, Таня, на наше супружество вы не ска-

зали - нет!

   - Но я и не говорила - да!

   - Но мамаша ваша, Клавдия Степановна, говорила мне...

   - Не маме жить с мужем, а мне.

   - Что ж остается?

   - Остается? Расписаться с другим. Это я н сделала.

   Лицо агронома исказилось болью:

   - Загс не только соединяет, но и разъединяет.

   - Ни к чему все эти ваши слова, Митрофан Иванович. Надое-

ло, право! Бросьте!

   - Я, пожалуй, пойду, - сказал я, приподнимаясь. - Сам ви-

жу - помешал.

   - Нет! Помогли, - сказал агроном, - тяжелый разговор луч-

ше втроем.

   Таня круто повернулась ко мне. И тут я сказал:

   - Таня! Не осталось ли у мамы вашей еще хоть одного како-

го-нибудь листка?

   Таня пожала плечами. Задумалась.

   - Я все, что было, отдала.

   - А  где  же  мама ваша хранила листки?  Может быть,  ка-

кой-нибудь листок остался?

   - Клавдия  Степановна все держит на чердаке.  В том доме,

где дачники живут, - грустно сказал агроном.

 

   ...Воздух на чердаке был сухой,  прогретый.  Пахло пылью.

Солнечные блики скользили по полу,  по пустым бутылям из-под

керосина,  обутым в соломенные переплеты, по сломанному при-

мусу,  по  старой раме с разбитыми цветными стеклами и по...

словам: "Сообщения нашего заграничного агента". Эти несколь-

ко слов сохранились на картонной карточке.  А карточка,  на-

верное,  отвалилась от какой-то большой пачки бумаг.  Внима-

тельно оглядываю старые,  ненужные вещи и вижу листки и кар-

точку.  Лежали они меж старых исписанных тетрадок в  большой

плетеной корзине. О них Клавдия Степановна, видно, забыла.

   Надо было бы спуститься по приставленной к чердаку  лест-

нице и где-то в саду не спеша прочесть эти листки. Но мне не

терпелось. Я подошел поближе к свету. Поднес к глазам первый

попавшийся листок.

   Н вот что я прочел:

   "...Как Вы знаете,  я хорошо принят в некоторых эмигрант-

ских кругах. Пользуюсь доверием. И мне стало известно: русс-

кие  эмигранты  в Женеве предоставили Веригину большую ссуду

на предмет курса лечения в Карлсбаде (дальше несколько строк

стерто)... я доложу Вам в следующем моем сообщении.

                                               Честь имею...

                                    Всегда готовый к услугам

                                    А. Святошин".

 

        Как же так? Веригин, по сообщениям Зимовейкина, зах-

     вачен на Рождественском бульваре, а тут какой-то Свято-

     шин сообщает, что Веригин в Женеве и собирается в Карл-

     сбад!

 

                   ЗАПРОС В КАРЛОВЫ ВАРЫ

 

   Полупустой автобус  № 511 нервно подпрыгивал на неровнос-

тях шоссе. Дребезжа всеми своими суставами, он добросовестно

вез меня к городу.

   Я горел от нетерпения. Скорей в Москву!

   Я уже знал, что мне надо делать.

   В Москве остановил такси.  Не заезжая домой,  помчался на

Главпочтамт.

   Через двадцать минут в моих руках была квитанция  на  за-

казное авиаписьмо,  адресованное начальнику почты в Карловых

Варах.

   Я просил его помочь мне узнать, не был ли сто лет назад в

Карлсбаде (теперь это Карловы Вары) русский эмигрант-револю-

ционер Веригин.

   Дома радостно встретил меня мой "зверинец": пес Найт, кот

Топ и еж Чок.

   Я похлопал Найта по блестящей спине:

   - Ах,  Найт!  Ты и не знаешь,  мой пес, как ты мне помог!

Как хорошо,  что я тогда послушался твоего совета и  встрях-

нулся!

   Весь день я был крайне возбужден.  Ни за что не мог  при-

няться.

   А ночью никак не мог уснуть.

   "Карлсбад... Карлсбад", - гудело у меня в мозгу.

   А ведь я и сам не так давно побывал в Карловых Варах.

   Нет, мне не уснуть сегодня...

   И я стал вспоминать островерхие крыши  домов,  стеклянный

купол  над  целебным  источником Шпруделем,  лесистые склоны

Крушных гор.

   С этими думами о Карловых Варах я незаметно уснул.

 

   И настал  день,  когда  я вынул из своего почтового ящика

плотный конверт.

   "Мы выполнили Вашу просьбу, - гласил ответ почты Карловых

Вар, - на наши запросы получили разъяснение, что искомый Ва-

ми Дмитрий Веригин действительно был в Карлсбаде в 1863 году

и оставил свою рукопись служащему тогдашнего пансиона  "Чер-

ный  лебедь".  Ныне  эта рукопись составляет фамильную собс-

твенность доктора Милана Капки,  потомка того самого  Капки,

который  сто  лет  назад знавал русского эмигранта Веригина.

Доктор Милан Капка охотно вышлет Вам вызов и  пригласит  Вас

приехать в Карловы Вары в удобное для Вас время".

   ...Хлопоты, беготня,  волнения!  Наконец документы на ру-

ках.

   Я снял трубку телефона:

   - Шереметьево?  Справочное бюро?  Когда у вас в ближайшие

дни рейс на Карловы Вары?

 

              НА АЭРОВОКЗАЛЕ В КАРЛОВЫХ ВАРАХ

 

   Вот и Карловы Вары.  Ресторан аэровокзала. Столик у окна,

выходящего,  на широкое взлетное поле. И за столиком - двое:

молодой доктор Капка и я.

   - ...Словно все это случилось не сто лет назад,  а вчера,

- с воодушевлением рассказывает мне доктор Капка,  играя ма-

леньким ключиком от старинного объемистого портфеля,  лежав-

шего у него на коленях.  - В нашей семье вот уже  свыше  ста

лет хранятся мемуары господина... нет, не так я сказал... не

господина, а товарища Веригина. Прошу вас!

   И он положил передо мной этот драгоценный портфель с мед-

ной застежкой.

   - Доктор!  Товарищ Капка!  Не знаю, как выразить вам свою

признательность!..  - начал я.  - Однако какой тяжелый порт-

фель!

   - Не удивляйтесь.  Сто лет назад мой предок  Юлиус  Капка

перевел мемуары Веригина на чешский язык. Здесь, в портфеле,

в двух папках все:  и русский экземпляр и чешский.  Мы, наша

семья,  иногда  перечитываем этот труд и глубоко уважаем его

автора.  Дмитрия Веригина давно нет, но он как бы член семьи

Капки. Вот. Возьмите.

   И доктор Капка протянул мне медный  ключик  с  затейливым

узором. В нем были вплетены инициалы предка доктора Капки.

   Я тут же открыл портфель.

   В ресторан,  где  мы  сидели с доктором Капкой,  долетали

слова о прибытии и отбытии самолетов...  Слышался то прибли-

жающийся, то удаляющийся гул моторов. И под эти звуки доктор

Капка прочел мне вслух листок,  приложенный к  русскому  эк-

земпляру мемуаров.  Листок был написан рукой Веригина (я уз-

нал его почерк)

 

           Не сгубить народа,

           Не сгубить и края

           Там, где в род из рода

           Речь звучит родная... -

 

так словами  нашего поэта Ганки начал Веригин свое обращение

к моему предку,- пояснил доктор Капка.-  А  вот  после  этих

слов... Ах, вы, конечно, не знаете, ведь мой прадед служил в

тогдашнем маленьком пансионе "Черный лебедь",  где жил Дмит-

рий Веригин. Они подружились.

   "Дорогой мой Капка!  - писал Веригин.  - Уезжая в Пелисье

на несколько дней, я оставил Вам на хранение свои записи - о

моем бегстве и спасении в тайге и о дальнейших событиях моей

жизни в Швейцарии и Карлсбаде.

   Уезжал я в Пелисье на каких-нибудь  пять-шесть  дней.  Но

судьбе угодно было забросить меня по одному делу за океан. Я

побывал в Гвиане.

   Дорогой мой  Капка!  Мне  посчастливилось.  Меня постигла

удача,  о которой я даже боюсь говорить.  Впрочем, Вы доста-

точно владеете русским языком и сами все узнаете из прилага-

емых записей.

   Я уже на пути к родине.

   Знаю, меня,  может,  ждет там гибель. Но мне невмочь жить

на чужбине.  Завершать то открытие, которое я сделал в Гвиа-

не,  я должен только в своей родной стране. Но везти с собой

свои дневники я не могу. Причины понятны.

   Не забывайте наши беседы о судьбах чешского народа. Как и

вы,  верю: чешский народ сбросит цепи австрийского рабства и

по-братски жить будет с русским народом".

   - Обратите  внимание  на этот документ.  - И доктор Капка

указал на дату расписки почтовой конторы в Гавре.  - Смотри-

те:  письмо  и рукопись Дмитрий Веригин послал моему прадеду

уже по пути в Россию. Как только достиг берегов Франции.

   - А дальнейшая судьба Веригина... Вам что-либо известно о

нем?

   - Нет. И никто никогда не спрашивал о нем. Вы - первый.

 

                       ДОБРЫЕ СУМЕРКИ

 

   С доктором  Капкой  мы  сердечно распрощались в вестибюле

большого современного отеля. Он называется "Черный лебедь" -

совсем так, как назывался маленький пансион, что сто лет на-

зад был на этом месте.

   Отель "Черный лебедь" стоит на самой высокой горе. Из мо-

его номера видно:  с Крушных гор как-то осторожно и нетороп-

ливо в долину сходит лес,  густой и тенистый. В природе этой

страны ощущается благородная сдержанность,  мягкость, но при

этом категорическое постоянство:  линии гор,  спускающихся к

долинам,  мягки и легки,  а неширокие речки нешумно, но нас-

тойчиво и уверенно катят свои воды вдоль дорог.  Реки дружны

с дорогами.

   Вечер. Я один в комнате отеля.

   За окном моего номера мягкие сумерки незнакомого  города.

Сумерки эти кажутся мне добрыми и благожелательными, как са-

мый город.

   С волнением  гляжу  на портфель.  Медленно достаю из него

одну старинную папку с потрепанными кожаными уголками.  Дру-

гую.

   Нет! Я не стану сейчас раскрывать их. Сборы в дорогу, пе-

релет,  встреча с доктором Капкой... Надо немного отдохнуть.

И через час-другой взяться за чтение. Со свежей головой.

   Я пошел бродить по городу.

   Солнце уже совсем ушло за Крушные горы.  Деревья затихли.

И каждое дерево готовится к ночи - меняет свое дыхание,  ис-

парение.

   И вот настал час, когда луна бросила на землю тени домов,

заборов и деревьев. Тишина. Никто не шагает по тротуарам, не

ступает по теням домов. И они, эти тени, спокойно и уверенно

протянулись по мостовой - кое-где сошлись,  разошлись, изог-

нулись...

   Уже совсем стемнело,  когда я вошел в коридор отеля "Чер-

ный лебедь".  Окна в большой темный парк были раскрыты.  Все

тихо.  Свет круглого фонаря под окном выхватывал из  темноты

отдельные листья на ветвях деревьев.  Дальше все сливалось в

темноте.  Только вдоль аллеи тянулась цепь тусклых огней.  И

казалось, что фонари стройным рядом висят в воздухе.

   Я вдохнул полной грудью ночной воздух.  Вошел в свой  но-

мер. И сразу же раскрыл потертый кожаный портфель.

 

 

                        Часть третья

 

                   КАРЛСБАДСКИЙ ПОРТФЕЛЬ

 

                  ФЕДОР ФЕДОРОВИЧ СУМБАТОВ

 

                         Карлсбад.

 

                  Из портфеля Милана Капки

                      Дневник Веригина

 

   Чуть я  появился в Москве,  как первым делом пробрался на

Малый Кисельный переулок.  Александр Сергеевич Порошин  сер-

дечно обнял меня, обещал помочь с паспортом и билетом. Ната-

шу не застал дома.

   В тот  же день вечером я пошел...  нет,  почти побежал по

адресу,  который сообщил мне старик Никанор,  чтобы  узнать,

жив ли Сумбатов.

   Помню, светло стало у меня на душе,  когда немолодой слу-

га,  внимательно поглядывая то на меня, то на свои опойковые

сапожки, снял с головы картуз и сказал:

   - Да, сударь. Мой господин Федор Федорович Сумбатов здесь

проживает.

   - А где Федор Федорович?

   - Они в угловой диванной сидят.  При луне свои плитки ка-

менные распаковывают, ищут что-то. Пожалуйте к ним. Обойдите

кругом, сударь, - там ход через террасу.

   Ярко светила луна. Возле дома буйно цвела сирень. Вечером

еще белее казались ее цветы.  Я обошел дом и  кусты  сирени.

Луна  освещала большие деревянные колонны.  Дверь на террасу

была открыта настежь.

   Я невольно остановился.

   - Вам кого? - послышался мягкий грудной голос.

   В открытом окне неясно обрисовывалась высокая мужская фи-

гура.

   - Мне нужен Федор Федорович...

   - Сумбатов? Это я. Бывший владелец сего замка, что завтра

идет с молотка. Входите!

   Сумбатов исчез,  словно растаял в темном проеме  окна.  Я

поднялся по шатким ступеням.  Вошел в дом. Узкие полосы лун-

ного света лежали на паркете,  на стенах. Шаги мои гулко от-

давались в высоких пустынных комнатах.

   "Видно, вся мебель уже распродана,  все вывезли", - поду-

мал я.

   При свете луны я увидел силуэт человека.  Он сидел,  сог-

нувшись,  на низком деревянном стуле спиной к двери. На полу

перед ним были разложены какие-то черепки,  валялись обрывки

бумаги,  веревки. В комнате стояла железная кровать с сенни-

ком.

   Я закрыл за собой дверь.  Она жалобно скрипнула. Сумбатов

повернул голову:

   - Садитесь!  Прямо  на  сенник.  Вольтеровского кресла не

предлагаю,  ибо его уже нет.  Меня завтра до конца распрода-

дут.

   Он посмотрел в открытое  окно.  Гроздья  цветущей  сирени

чуть касались подоконника.

   - Взгляните!  Того, что там, наверху, - луну... звезды, и

того,  что здесь, внизу, на этом грязном полу, - он протянул

руку к сверткам, - не купить!

   И Сумбатов  снова нагнулся к своим каменным плиткам.  Обо

мне словно забыл.  И,  обращаясь только к ним (или к  самому

себе?), что-то говорил об Атлантиде, о джунглях, о покинутых

городах, о письменах, начертанных на стенах древних храмов и

лабораторий.

   А пустые комнаты высокого деревянного дома, казалось, ло-

вили его слова и усиливали их звучание.

   "Как мне заговорить?" - терзался я.

   Вдруг Сумбатов схватил с пола какой-то черепок и, не гля-

дя на меня, подбежал к окну.

   - Бесчинство! А я не хочу! - вдруг четко вслух сказал он,

глядя на черепок,  словно продолжая какой-то внутренний свой

разговор.  - Природа наградила человека смертью... Смерть...

Издевательство!  - почти крикнул Сумбатов.- Микроб  бессмер-

тен,  а Гоголь жил сорок три года. Инфузория... какая-то ту-

фелька...  парамеция...  одноклеточное существо не знает ес-

тественной смерти,  а человек...  Читали ли вы "Севастополь-

ские рассказы"?  - неожиданно обратился он ко мне и  тут  же

горячо  ответил сам:  - Их написал поручик - иль подпоручик,

не в этом дело,- зовут его Лев Толстой.  Граф  Лев  Толстой.

Ну, положим, природа отпустит этому подпоручику семь или во-

семь десятков лет. Спасибо, что ли, ей сказать за это? Разве

в несколько десятков лет он, этот Толстой, исчерпает все то,

что может и хочет сказать людям?  Нет! Никогда! Тут потребу-

ется иной счет.

   Большие, гулкие, с высокими потолками комнаты подхватыва-

ли слова хозяина, который завтра уйдет из своего дома. Каза-

лось, комнаты, поймав последний звук каждого слова и бережно

подержав его одно-два мгновения в своей густой пустоте,  от-

давали друг другу этот последний звук, а затем прятали его в

каких-то углах, где пауки уж вили свою паутину.

   Я подошел почти вплотную к Сумбатову.

   - Мне поручено передать вам... - начал было я.

   Но Сумбатов не слушал меня. Он повернулся ко мне.

   - Природа дает каждому человеку - и Гоголю, и Толстому, и

мне - запас,  конечно, разных сил, но все же дает неисчисли-

мый запас ресурсов. Природа говорит: живи, твори, созидай, а

смерти сопротивляйся!  Вот тут и возникает  парадокс.  Мать,

рождая ребенка,  рождает жизнь, и рядом с ней - смерть. Про-

тиворечие?  Нет!  Беда?  Нет!  Катастрофа. А в чем? А вот...

природа, видите ли, вселила в человека неистребимый инстинкт

жизни.  Неистребимый!  И тут она же начинает убавлять, сужи-

вать,  убивать человеческую жизнь. Иногда - постепенно. А то

- и вдруг!  Трах-тарарах - нет человека.  Понимаете? Идею-то

бессмертия в виде инстинкта жизни природа в человеке накреп-

ко заложила. Так? Так! А вместо бессмертия - одни финтифлюш-

ки узорные... Видите ли, у него, у многоклеточного существа,

клетки стареют, умирают, а вот одноклеточная амеба делится и

живет... живет.

   Меня невольно захватила странная и страстная речь  Сумба-

това.

   - Слушаю вас,  Федор Федорович,  и вспомнился мне  Кювье.

Помните, он говорит: "Жизнь есть сила, которая сопротивляет-

ся законам,  управляющим мертвой материей: смерть есть пора-

жение,  нанесенное этому принципу сопротивления, и труп есть

не что иное, как живое тело, подпавшее под власть физических

сил"...

   - Кювье?  Кювье!  Он велик!  Гениален. Но труп есть труп.

Понятно  я  говорю?  Природа,  состряпав свой эликсир жизни,

взболтала, взбаламутила его и стала скупо раздавать всем жи-

вым существам,  крохоборничать:  вот столько можно, а больше

ни-ни!

   - Разгадала,  говорите?  Раз навсегда? А где же эволюция?

Помилуйте! Ведь Дарвин...

   - Дарвин?  Пусть,  - не дал мне договорить Сумбатов.  - А

ваш Дарвин придумал ли,  как сделать,  чтоб человек исчерпал

себя?  Чтоб инфузория не посрамила человека. За кем же сила?

За микробом,  который не умирает,  или за тем поручиком, что

"Севастопольские  рассказы"  написал и умрет через несколько

десятков лет?  - Сумбатов в упор посмотрел на меня: - А ведь

люди  когда-то  нашли бессмертие на Атлантиде.  Откуда я это

узнал?  А? Знаете вы, что это такое? - неожиданно бросил мне

Сумбатов, указывая на черенки. - Отвечайте!..

   - Это, по-видимому... - начал я.

   - ...слепки,  - перебил меня Сумбатов. - Слепки. Я снимал

их в джунглях Мексики с надписей  и  изображений  на  стенах

храмов,  обсерваторий,  дворцов,  древних  покинутых городов

Мексики.  Я прочел эти слепки.  Люди ушли из своих городов в

поисках Атлантиды.  А почему? Надписи на стенах гласят: люди

уплыли на блаженные острова,  где человек не знает смерти  и

остается  вечно  юным.  Эти  люди  узрели  своими глазами ту

грань, ту синюю черту, которую природа положила меж жизнью и

смертью.  Увидели,  узрели,  и им стало ясно, как отодвинуть

грань смерти... Эти люди дошли до зерна, так сказать, до ис-

тока тайны. Идут годы. А человек не стареет. Вот так и запе-

чатлено на плитках.  Вы не верите?  Я и слепок снял.  Сейчас

найду...  где-то здесь,  погодите...  я...  - Он не закончил

фразы.

   Послышались чьи-то  твердые шаги,  звон шпор.  В комнату,

крепко стуча сапогами,  вошли двое.  За ними слуга нес наго-

ревшую свечу.

   - Все! Все мы, господин Сумбатов, осмотрели. Аукцион про-

должим  завтра.  Так вот...  А вы кто изволите быть?  - Этот

вопрос был обращен уже ко мне.

   Щелкнули шпоры,  их звон меня смутил: я буду опознан! За-

держан!

   - Так,  случайно, мимоходом... Услышал об аукционе, - от-

ветил я как можно спокойней.

   Затихли шаги  людей,  что приходили к Сумбатову напомнить

об аукционе. Я видел из окна, как они удалялись.

 

                         АТЛАНТИДА

 

   Сумбатов вдруг внимательно посмотрел на меня:

   - А, собственно, кто вы такой? Зачем вы здесь?

   - Я пришел...

   Но Сумбатов уже снова забыл обо мне:

   - Мне осталось прочесть вот эти  черепки...  последние...

Свести  концы  с концами.  И тогда мир вздрогнет от счастья,

зазвонят все колокола во Вселенной,  солнце на небе  остано-

вится и задумаются звезды.  Я верю,  знаю: еще деньдва - и я

людям дам адрес Атлантиды,  где люди были бессмертны.  Адрес

Атлантиды...  А вдруг она, эта Атлантида, и есть те "блажен-

ные острова", которые значились еще в атласах четырнадцатого

века?.. Он должен быть где-то здесь. На одном из этих череп-

ков. Ищу... никак не найду. Но он записан еще в дневнике...-

Сумбатов  задумался.- А дневник и карта были уложены в кожа-

ный мешочек. И остались у моего спутника. Тогда нас застигло

наводнение, и мы потеряли друг друга. Кожаный мешочек с кар-

той и записями так и остался у него...

   - Кожаный  мешочек?  Так я вам принес его!  - вырвалось у

меня.

   - Кожаный  мешочек?!  Стойте!  Кто вы такой и почему он у

вас, этот мешочек? А где этот человек? Говорите же!

   - Далеко  отсюда  случайный  встречный в пути поручил мне

передать вам кожаный мешочек с картой и записями, - торопли-

во сказал я. - Он был очень болен. Звали его Никанор. Встре-

тились в жестокую пургу... он... - И я замолчал.

   - Погиб?

   Я молча кивнул головой.

   Сумбатов замер на мгновение. И вдруг бросился было вон из

комнаты.  С силой распахнул обе половинки массивной двери  в

зал - бежать от своего горя. Остановился на пороге. Замер на

месте.  Казалось, что блики луны, полосы света на полу, кон-

туры  овальных вверху окон,  залитых тягучим лунным сиянием,

преградили ему путь.

 

        Сумбатов занят поисками Атлантиды.  И вместе  с  тем

     называет ее "блаженные острова".

        Здесь следует дать некоторые пояснения.  Еще великий

     Бекон  Веруламский  считал,  что Атлантида скрывается в

     джунглях Бразилии.  А Клавдий Элиан,  живший во II  или

     III веке нашей эры,  в своих "Пестрых историях" расска-

     зал людям о каком-то материке, который лежит вне преде-

     лов  известного  древним  людям мира,- о материке,  где

     растут удивительные фруктовые деревья. Их плоды превра-

     щают старика в зрелого человека, а потом в юношу...

        Уместно сказать,  что в наши  дни  весьма  серьезные

    ученые связывают с Атлантидой народ майя. Ю. В. Кнорозов

    в своем фундаментальном труде сообщает: "Будучи убежден-

    ным сторонником происхождения майя из Атлантиды, Брассер

    де Бурбур полагал, что в рукописях майя речь идет исклю-

    чительно об Атлантиде".  (Ю.  В. Кнорозов. "Письменность

    индейцев майя". Издательство Академии наук СССР 1963.)

        Что же  касается ссылок Ф.  Сумбатова на "счастливые

    острова",  то,  возможно,  он изучал "Атлас Медичи" 1351

    года,  по  которому  выходит,  что  остров под названием

    "Бразиль" "помещен к Западу от Кадиса" и  в  тех  местах

    есть "залив Трехсот пятидесяти восьми блаженных и счаст-

    ливых островов".  А на карте Фра Мауро  надпись  гласит:

    "Остров Ёразиль,  который относится к островам Гибернии,

    называемым Счастливыми".

       В XII веке Гонорий Аугсбургский рассказывал:

   "В океане лежит остров, который называют Потерянным. Пре-

лестью и плодородием он намного превосходит все прочие стра-

ны земли; но людям остается неведомым. Случайно on появляет-

ся то здесь,  то там. но, когда его хотят отыскать, это ока-

зывается не под силу,  п потому зовется тот остров "Потерян-

ный". Говорят, что Брандан достиг этого острова. Не исключе-

но,  что потерянный остров  Гонория  тождествен  ирландскому

счастливому острову Бразилю и Огигни Плутарха".

   Примечание. Эти комментарии составлены но книгам  Рихарда

Хеннига "Неведомые земли".

   В поисках адреса Атлантиды Сумбатов,  возможно, искал от-

вета у Платона, у Марко Поло (ведь этот путешественник расс-

казал,  в частности, о том, как люди оставили город, который

осадили змеи).

   Покинутые города в дебрях Мексики видели лорд  Кингсборо,

Стефепс.  Художник Вальдек зарисовал изображения людей, рас-

тений, высеченные на стенах.

   Сумбатов, возможно, шел по следам Кингсборо и Стефенса.

 

                 НОЧЬ НА НОВИНСКОМ БУЛЬВАРЕ

 

                          Карлсбад

 

                      Дневник Веригина

 

   Было поздно, когда я ушел от Сумбатова и долго еще бродил

по пустынным улицам Москвы.

   Устав от скитаний,  я провел ту ночь почти без сна на Но-

винском бульваре. Мучительно "думал о том, как много дел мне

предстоит,  сделать завтра:  получить паспорт, билет и сразу

же уехать за границу,  скрыться.  Хорошо помню одно: сидя на

скамейке в тени лип, я то отрывался от своих тревожных дум и

мысленно продолжал свой разговор с этим странным и  притяга-

тельным Сумбатовым, то невольно ловил слова случайных прохо-

жих.

   "Найдите же,  -  чудился  мне глубокий голос Сумбатор.  -

найдите человека, который сказал бы: за свою жизнь я все ис-

черпал и мне пора умирать".

   "Нет такого человека,  - мысленно отвечаю я.  -  И  тяжко

ему, когда поймет: пора уходить из жизни, а что он оставляет

на земле?.."

   "Мы скажем такому самому обыкновенному человеку,  - снова

слышится мне голос Сумбатова:  - Ты горюешь,  потому что  не

успеешь  даже  учесть свои ошибки,  как кончится твоя жизнь.

Теперь же все будет по-другому: не годы, а тысячелетия перед

тобой. Учись исправлять свою жизнь... Д о с т и г а й! Успе-

вай!"

   Мимо меня прошествовал грузный мужчина средних лет.  Чуть

отстав от него, плелся сутулый человек в косоворотке.

   - Главное  -  это  кредит.  Без кредита торговли не заве-

дешь...  - Голос уверенный,  чуть снисходительный.  - Ладно!

Отпущу тебе товаров. Будет тебе и кредит.

   - Век не забуду такой доброты, ваше степенство!.. - Голос

смущенный, озабоченный.

   Потом другие голоса, юные, приглушенные:

   - До свиданья...  Приходите же вечером завтра...  Не дож-

дусь, чтоб увидеться один на один...

   - Да! Приду.

   Все стихло.

   Сквозь густые  ветви лип возле моей скамейки на Новинском

бульваре пробивался свет луны и рисовал свои узоры на дорож-

ках.

   Две женские фигуры возникли  из  узорчатой  тени  лип  на

бульваре.

   - Ах,  маменька,  - ворвался в мои думы девичий трепетный

голос, - ведь я его люблю. Ведь есть же на свете любовь,

   - Ну,  милая,  - серьезный и властный голос,  - на свете,

может,  и есть любовь,  но есть и терпение!  Вот что есть на

свете!  Терпение!  Держи себя в руках. А то отцу расскажу! И

возьмет он тебя тогда в жесткие свои руки.  Узнаешь, что та-

кое воля родительская.

   - Ах, маменька!.. - Голос слезный и вдруг прервался.

   Ушли...

   Но вот  из-под скамьи,  на которой я сидел,  выползла ги-

гантская змея.  Во рту она держала цветок с  пламенными  ле-

пестками. Я вздрогнул и... проснулся.

   И тут я вспомнил древний миф.

   Полубог-вавилонянин Гильгамеш, герой на вершине славы, не

знает покоя с того момента,  как умер его друг Энкиду. Прео-

долевая неисчислимые препятствия,  он предстает перед мудре-

цом по имени Утнапиштим,  которому боги даровали бессмертие.

Утнапиштим  не открыл Гильгамешу тайну бессмертия,  но пове-

дал, что волшебная трава молодости растет  на  дне  моря.  И

вот; сорвав драгоценную траву, Гильгамеш спешит домой. В пу-

ти он увидел озеро.  Вошел в воду,  оставив траву на берегу.

Но, пока он купался, траву молодости похитила змея. Люди ос-

тались смертными.

   ...Все реже  и реже проходили по бульвару люди.  Все реже

трогал ветви лип легкий ночной ветер. Постепенно все стихло.

Под утро я даже задремал ненадолго.

   Чуть свет я ушел с Новинского бульвара. Старался держать-

ся подальше от дворников в белых фартуках, с бляхами на гру-

ди,  подметавших тротуары. Обходил сонных постовых полицейс-

ких.  Окольными путями я направился к Порошиным на Малый Ки-

сельный переулок.

   Я шел  по утренней светлой Москве.  Миновал Рождественку,

вышел на Большой Кисельный переулок и повернул на Малый  Ки-

сельный. Вот уже и знакомый дом, где издавна живут Порошины.

   Но возле ворот на скамеечке в этот  ранний  час  какой-то

старичок читал газету,  почти закрыв ею лицо. В отдалении на

другой скамеечке сидел парень в сапогах бутылками, со щекой,

перевязанной цветным носовым платком.

   Я насторожился.  Что б это значило? Не зря тут засели эти

двое. Нельзя мне сегодня к Порошиным.

   Внешне спокойно,  даже чуть медленнее я продолжал идти по

переулку. Проходя мимо парня, заметил: глаза у него были ма-

ленькие и какие-то прозрачные.  Отойдя шагов  на  десять,  я

круто  повернулся.  И  тут  же  поймал на себе острый,  злой

взгляд сухонького старичка с козлиной бородкой.  А из-за га-

зеты, которую он чуть-чуть опустил, он сделал парню какой-то

жест рукою.

   Сердце у  меня  остановилось.  "Выследили!"  - подумал я.

Мысль заработала четко и быстро.

   Не ускоряя шага, я вышел на Рождественский бульвар.

   Сердце билось медленно и тяжко.

   Неужели меня выследили? Только бы успеть в проходной двор

дома напротив Сретенского монастыря. Скорее!

   - Держи!  Стой! Попался! - С криком из-за кустарника нео-

жиданно появился какой-то дюжий верзила.

   Трое полицейских обступили меня.

   - Он самый... беглый! - задыхаясь, проверещал старичок. -

Теперь не уйдет!  Крепче держи!  Крамольник! Веди! Не уйдет!

Веди. Веди его! Не сумлевайся! Он! Он!

   И последнее, что я запомнил тогда: помертвевшее лицо ста-

рого человека,  застывшего под монастырской стеной у тополя.

То был Александр Сергеевич Порошин.

 

                           ПОБЕГ

 

                          Карлсбад

 

                      Дневник Веригина

 

   Ссылка. Побег.  Не забыть никогда.  Сколько раз здесь,  в

Карлсбаде,  просыпаюсь ночью,  как от толчка!  В мозгу - как

удар  молота:  "Погоня!"  И  всякий раз,  когда гляжу на лес

Крушных гор, вижу: тайга... двухвершинная сосна...

   Но стоп!  Надо записать все,  что мне привелось испытать.

Только не о тюрьме.  И не о ссылке. На память об этом у меня

на висках пробилась седина.

   Начну с того, как тайга спасла меня.

 

   - Перво-наперво добраться  тебе  до  избушки,  что  возле

двухвершинной  сосны.  Там  и  всякий  припас тебе будет - и

охотничий и рыболовный,  - так наказывал мне лесник Илья Ва-

сильевич.

   Дождь лил как из ведра.  В двух шагах ничего  не  видать.

Вот и река. Сели в лодку. Поплыли. А дождь все лил.

   Уже совсем стемнело, когда мы расстались.

   - Прощай, - сказал лесник и протянул мне большую котомку.

А в ней - нож,  топорик,  зажигательное стеклышко,  котелок,

кружка  для  воды,  спички в трех баночках,  крепко от влаги

покрытых смолой,  соль,  большой кусок сала,  мешочек черных

сухарей.  В карман сунул маленькую бутылочку казенного вина.

- В тайге хоронись,  - говорил он напоследок. - По реке тебя

искать будут. В тайге, в болотах, считают, прохода нет. А ты

не боись,  по моим зарубкам иди. - Смотри иди, да не сбейся,

а то пропадешь. Через два дни, как болота кончатся, реку пе-

рейдешь по залому,  через увалы по тропинке к ручью выйдешь.

Рыбы в нем видимо-невидимо. Особняком на обрыве стоит сосна.

Большущая. Приметная такая. Раскидистая. О двух головах.

   - Как это?

   - Так.  Две верхушки у нее.  А рядом с ней избенка  охот-

ничья разваленная.  Под полом найдешь ружье охотничье,  пару

удочек,  а в рундуке кое-что из припасу.  А от этой избенки,

что рядом с сосной, часа два ходу вдоль ручья до баньки лес-

ной.  Встретит тебя надежный человек.  С виду хмурый  такой,

борода по пояс.  Скажешь,  кланяется,  мол,  Илья Васильевич

Степану Тимофеевичу.  Он тебе пособит.  До своих  дозовешься

через него. Ну, прощай!

   - Век не забуду тебя, Илья Васильевич!

   - Ладно.

   И лесник,  оставив меня в лесу,  оттолкнулся от берега  и

медленно, не оглядываясь, повел лодку вверх по реке.

   Я остался один.

   Стемнело. Меня знобило.  Всю ночь я дрожал в мокрой одеж-

де. Костра не зажигал - боялся погони.

   С рассветом стал уходить через болота.

   Я строго следовал указаниям Ильи Васильевича:  пробирался

по зарубкам через болота; отыскал ту еле приметную тропинку,

которая повела меня вдоль шумного ручья.  Где-то там, впере-

ди,  на высоком обрыве уже ждала меня какая-то сосна "о двух

головах".

   Превозмогая себя,  я уходил все дальше. Страх перед пого-

ней гнал меня.

   Но все  же один недруг неотступно шел и шел за мной.  Бо-

лезнь.

   Как-то ночью я проснулся весь в огне. Хотел подняться, но

смог только еле шевельнуть рукой.  Попробовал  и  зд  охнуть

поглубже,  но грудь и бока словно были наполнены горячей ко-

лючей  тяжелой  ватой.  Дышать  можно  было   только   ртом,

чуть-чуть,  очень часто и коротко. От этого во рту мгновенно

пересыхало. Пить... Пить...

   Воспаление легких?!

   В жару,  в полубредовом состоянии я делал отчаянные  уси-

лия,  чтоб  не  потерять сознание.  С трудом передвигался по

тайге, убеждая себя вслух:

   - Не сбиться...  Река - слева по ходу.  Вон там. Солнце -

на востоке.  Так. Река - слева. Где-то впереди, за поворотом

ручья, - на высоком обрыве сосна. А рядом с нейохотничья из-

бушка. У сосны должны быть две вершины. Эта? Нет... Просто в

глазах двоится.  От болезни.  Ничего.  Все ничего. Только не

сбиться.  Ручей рядом. Поворот. И вот виднеется сосна. Двух-

вершинная?  Да-да. Та самая. И рядом - избушка. Теперь взоб-

раться на обрыв. Еще немного. Как-нибудь десять шагов... де-

вять... восемь... семь... пять... Уж близко. Дошел!

   Из последних сил я взобрался наверх.  Свалился под  двух-

вершинной сосной.  Потерял сознание. На миг пришел в себя. И

впал в тяжелое забытье.

 

 

                      Часть четвертая

 

                      СТРАННАЯ ИСТОРИЯ

 

                    РАЗГОВОР О ПОХОДКАХ

 

                Люцерн. 1 августа 1863 года

 

                  Из портфеля Милана Капки

                      Дневник Веригина

 

   Долго же я спал. Где я?

   И я хотел было привстать, но не мог. Чьи-то руки поверну-

ли меня, поправили подушку, одеяло.

   - Тише... тише... вам нужен покой.

   Я повиновался.  Кто-то приподнял мою  голову  и  дал  мне

пить, приговаривая:

   - Спокойно... спокойно... спите! Сейчас ночь.

   На меня пахнуло запахом лаванды.

   Вот все, что мне запомнилось из моей тяжкой болезни в Лю-

церне.

   ...Я поправляюсь. Но еще очень слаб. С трудом держу в ру-

ке карандаш.

   Итак, я потерял сознание в тайге.  Добрые люди  подобрали

меня.  Переправили к Наташиным друзьям. Как им удалось пере-

везти меня через границу в Швейцарию, до сих пор не понимаю.

   Рассказывали, что меня выдавали за тяжелобольного генера-

ла,  срочно нуждавшегося в особом лечении.  Отдельное  купе.

Сопровождающие: врач и сестра.

   А я бредил.  Тайга...  Сосна  двухвершинная...  Погоня...

Сопровождающие  кашляли,  спорили,  чтобы заглушить странные

слова.  Было много волнений.  Но все кончилось благополучно.

Генеральский чин помог. Я в Люцерне.

 

                    Люцерн. 15 августа.

 

                      Дневник Веригина

 

   Собираюсь в Карлсбад.

   Сегодня весь день приходили товарищи. Прощались.

   Принесли деньги. Помогли уложить вещи.

   Какая бурная ночь за окном! И дождь. И ветер. Зеркальное,

всегда такое спокойное озеро,  домики под черепичными крыша-

ми,  часовенка у моста, что перекинут через ручей, впадающий

в озеро, - все потонуло в крутящейся дождливой темноте.

   Только что от меня ушел Симон Бургонь, старик часовщик, у

которого я живу. Какой занятный человек! Он был дружен с Те-

одором Амадеем Гофманом,  автором "Щелкунчика" и других уди-

вительных сказок.  Всю жизнь его страстью были часы. И в со-

седней комнате у него целое собрание  часов.  Самых  разных:

есть и огромные ивовые часы, которые крепко стоят на полу, а

циферблат влит в ивовый венок;  есть у него и веселые  часы:

каждый  час  из  них с радостным жужжанием вылетает пчелка и

возвращается назад, есть и грустные часы, где старик мелыгик

под печальную мелодию все льет и льет воду на колеса мельни-

цы.

   Одним словом, много разных забавных часов у часовщика Си-

мона Бургоня.

   И недавно,  когда он, постучав, открыл дверь в мою комна-

ту, вместе с ним вошли разные голоса часов.

   Старик церемонно поклонился.

   - Рад вас видеть, мосье Бургонь. Садитесь.

   Старик остро и внимательно глянул на меня.

   - Мосье Веригин! Что вы скажете о походке человека? - не-

ожиданно спросил он.

   - О походке человека? - с недоумением спросил я.

   Бургонь загадочно  на  меня  посмотрел и с воодушевлением

прошептал:

   - О,  мосье! Я старый человек, и, чуть посмотрю на часы и

вслушаюсь в ход часов, их походку, я сразу узнаю их прошлое,

настоящее и будущее. Чем болели и как идет их жизнь.

   - Часы - это часы, мосье Симон. Но вы спросили меня о по-

ходке человека, не так ли?

   - Да, да, именно. - Старик таинственно улыбнулся.

   - Припоминаю,  - сказал я.  - Еще давно,  когда я начинал

занятия в университете, я тоже думал о походках людей. Я го-

ворил себе:  болезнь, скрытую в груди человека, обнаруживают

при помощи выстукивания грудной клетки.  Этот способ был из-

вестен несколько  тысяч  лет  назад врачам Древнего Египта и

Греции.  Далее медики о нем накрепко забыли. И лишь в восем-

надцатом  веке (1761 год) его вновь открыл врач из Вены Лео-

польд Ауэнбруггер. А после него еще и другие врачи много пи-

сали,  учили, как при помощи перкуссии исследовать состояние

больного.  Тут было и  такое  открытие:  когда  выслушиваешь

сердце,  надо,  чтоб больной не только стоял,  но и лежал, а

при этом следует класть человека не только на спину, но и на

левый бок:  так лучше поймешь состояние больного. И я сказал

себе тогда:  стоять,  лежать - все это правильно, но человек

еще и движется,  ходит. И надо понять, что означают движения

его рук,  как ступает он ногами по земле,  что выражает  его

спина,  когда он идет. Походка - разве не говорит она о том,

как человек чувствует себя?

   - О!  Вы тысячу раз правы.  Но это еще не все.  Характер,

суть живых существ - вот что отражает походка,  -  подхватил

старик. - Мы говорим: красоту лошади можно понять, если уви-

деть ее в беге.  Да!  Лошадь познается в беге.  А птицы?  Мы

знаем,  как удивителен,  своеобразен и неповторим полет птиц

разных пород и то, как они ходят по земле.

 

   Я прервал на мгновение чтение дневника. Разговор Веригина

и Бургоня о походках вызвал в моей памяти один случай в зоо-

парке.

   Это был обыкновенный зоопарк с березками по обочинам тро-

пинки.  Шумная толпа с шутками, возгласами удивления и сожа-

ления,  с насмешками и резким смехом двигалась, рассматривая

клетки со зверями за  решетками  ("Смотри!  Глянь...  вот...

вот"). И толпа эта вдруг приостановилась, смолкла, расступи-

лась.  На дорожке зоопарка,  пыльной,  засыпанной конфетными

бумажками,  показался житель великих,  уходящих в небо Анд -

показался кондор!

   Давно уж люди подрезали орлу крылья.  И никогда никуда уж

он не улетит.  Но птица шла по земле так, словно все еще ви-

дит свою тень,  скользящую по вершинам Анд, над которыми она

пролетает. Будто все еще слышит, как услужливо отвечает гор-

ное эхо на орлиный ее крик.

   У кондора были подрезаны крылья.  Он был в неволе. Но шел

он по тропинке прямо,  сильно,  гордо.  Ни на кого не глядя,

никому не уступая дорогу.  Шел так,  словно он - в полете  и

преодолевает напор сумасшедшего ветра в горах. И чуть я уви-

дел его,  как быстро, вместе с другими, потеснился, сошел на

обочину тропинки, прижался к березке.

   Птица прошла мимо дерева,  за которым я стоял и глядел на

нее. Вот... она была рядом со мной. Протянуть руки - тронуть

осторожно подрезанное крыло?  Нет! Ведь я уже не вижу птицы,

которая идет медленно по пыльной дорожке,  засыпанной бумаж-

ками от мороженого и конфет.  Нет,  я вижу,  как простерлась

мощная орлиная тень ее над вершинами Анд.

   Очень старый,  усталый, с потускневшими глазами, уж давно

плененный,  с  подрезанными крыльями,  кондор шел по пыльной

тропинке зоопарка...

   Но нет человека,  который, увидев, как птица идет по зем-

ле,  не понял бы, как летит эта птица над землей. Ведь полет

- это тоже походка. Только не по земле, а по воздуху.

 

                       ЧАСЫ И ЗАПАХИ

 

                      Дневник Веригина

 

   - Но почему вы так упорно говорите со мной о походках?  -

удивился я.

   - Тс-с-с...  одну минуту, - сказал старик, широко раскрыл

глаза и поднял вверх указательный палец.  Прислушался к шуму

ветра.

   По-прежнему все кругом стонало,  грохотало,  выло.  Симон

Бургонь все прислушивался. Медленно качнул пальцем. Миг один

- и откуда-то сверху раздались, потекли тяжелые, долгие уда-

ры.  Смешно даже думать, чтоб кто-либо слышал, как бьют часы

на башне в такую мутную ночь.  Но все же в ту самую  минуту,

когда часы на башне стали отбивать свой счет, в эту же мину-

ту в домике старого часовщика,  который стоял в  переулке  -

далеко  и от озера,  и от городской башни,- в ответ на удары

башенных часов зазвонили на свои голоса часы.

   Голоса часов - и в домике Симона Бургоня,  и на городской

башне - звучали и умолкли почти одновременно.

   По губам старика проскользнула странная улыбка:

   - Я доволен исполнением. Оркестр работал дружно. Я всегда

наблюдаю походку часов.  Ах!  О чем я мечтаю...  Создадут ли

когда-нибудь люди такие часы, которые будут настроены на за-

пахи? Пусть люди сговорятся: определенному времени суток бу-

дет отвечать определенный запах. Конструкция таких часов бу-

дет совсем особая:  нажал кнопку - и разнесся запах ландыша.

Значит - семь часов утра.  Запах розы укажет на  полдень,  а

если запахло ночною фиалкой - значит,  полночь. Ведь на каж-

дый час суток можно подобрать свой запах.  Их, этих запахов,

так много, в разное время суток.

   Бургонь умолк и откинулся на спинку кресла.

 

        Слова Бургоня о настройке часов на запахи  заставили

     меня  достать  из моей библиотеки "Музыкальные новеллы"

     Э.  Т. А. Гофмана. И на странице 67-й прочел: "...я на-

     хожу  известное  соответствие между цветами,  звуками и

     запахами... Особенно странную, волшебную силу имеет на-

     до  мной запах темно-красной гвоздики,  я непроизвольно

     впадаю в мечтательное состояние и слышу словно издалека

     набегающие и снова удаляющиеся звуки бассет-горна".

 

                 ЧЕЛОВЕК О РЫСЬЕЙ ПОХОДКОЙ

 

   Я тихонько тронул Бургоня за руку:

   - Мосье Симон!  Простите, но вы спрашивали меня о походке

человека. Че-ло-ве-ка. А не часов.

   На лицо старика набежала тень.  Он тревожно качнул  голо-

вой. Придвинулся ко мне.

   - Вы были очень больны,  мосье. Гнилая горячка. Сюда при-

ходили ваши друзья. Кормили вас, лечили. Тревожились за вашу

жизнь.  Вечером все уходили. Я оставался с вами. До утра. Но

когда  вам было особенно трудно (вы ночами были в беспамятс-

тве), стал приходить один человек.

   - Ночью? Кто же?

   - Такой высокий,  красивый, седой. И голос у него ровный,

тихий. Глаза светлые, смотрят в упор.

   - А-а-а... Припоминаю. Святошин! Мне еще в Женеве говори-

ли о помещике Святошине. Будто бы в нем заговорила совесть и

он хочет весь свой капитал передать Герцену на революцию.

   - Он вам знаком,  этот Святошин? Тогда другое дело, - не-

доверчиво продолжал Бургонь.  - Но со мной этот ночной гость

был  крайне молчалив.  Отсылал меня спать.  А сам садился за

стол подле вас. Вынимал бумагу и писал, писал. Всю ночь нап-

ролет.  Даст  вам  лекарство  и опять все пишет.  У меня сон

очень чуткий, мосье. Сквозь дрему мне слышалось... простите,

может быть,  мне это только казалось, но я явственно слышал,

как почему-то тихонько скрипели ремни  и  осторожно  щелкали

застежки на вашем чемодане,  шуршали бумаги, и снова тишина.

Шорох пера,  которое все бежит и бежит по бумаге.  Этот  ваш

"ночной" друг совсем другой, он не такой, как ваши "дневные"

друзья. Его походка...

   - Какая же у него походка?

   - Бесшумная.  Он не касается пола каблуком. Мягко вытяги-

вает  носок  и бережно опускает его на землю,  словно боится

оставить полный след.  У него какая-то лисья...  нет,  рысья

походка. Понимаете? Походка рыси.

   - Рысья? Вы говорите: рысья походка?

   - Именно.  И мой сенбернар Пасс всегда недоволен, ворчит,

когда этот человек переступает порог моего  дома.  -  Старик

вдруг  встал  со  стула.  -  Я  слишком много говорю с вами,

мосье. Ведь вы не успели еще окрепнуть после болезни. Я уда-

ляюсь. Спокойной ночи!

   И старик снова церемонно поклонился.  Ах, как хорош бы он

был  в затканном золотом камзоле,  при шпаге и в треуголке с

пером! Совсем кавалер Глюк, как его описал Гофман.

 

                    ФАРФОРОВАЯ МИНИАТЮРА

 

   Вот и окончена первая папка.

   Я не заметил, что небо посветлело. В окно подул предрасс-

ветный, бодрящий ветерок. Я встал и прошелся по комнате.

   Как неожиданно  и прочно вошел в мою жизнь Веригин,  этот

безвестный искатель!

   Деревья за окном вдруг зашумели,  залепетали, потревожен-

ные порывом ветра. Опять затихли.

   Скорее за стол. Что еще готовит мне следующая папка?

   Что это?  Какой-то конверт без надписи.  Внутри - голубые

листки  почтовой бумаги.  Почерк не Веригина.  Явно женский,

мягкий, аккуратный.

 

               "Дмитрий, друг мой бесценный!

 

   Наконец-то представился  случай,  чтобы  переслать   тебе

письмо с верным человеком.

   Можешь ли ты понять, как я и мои друзья бесконечно благо-

дарны  тебе  за  твой самоотверженный поступок!  Я плакала и

гордилась тобой,  когда слушала, как ты на суде обвинял себя

в том, чего не совершал.

   Я думала,  что разлучаюсь с тобой на долгие годы, а может

быть,  навсегда,  - вот откуда мои слезы.  Позднее я узнала,

что друзья поклялись помочь твоему бегству за границу.

   Как я  была счастлива,  когда мне сообщили,  что все уда-

лось!

   Эту фарфоровую миниатюру я заказала для тебя, чтобы ты не

забыл меня, мой друг! Не правда ли, похожа?

   Когда же мы свидимся с тобой?  Разве что сумеешь продлить

наши жизни на тысячу лет,  о чем ты мечтаешь.  Прости  меня,

Дмитрий, но эта твоя мысль меня пугает.

   Людей станет так много - новые родятся, а старые не будут

умирать.

   Как же они будут жить?  Где найдут работу?  Как прокормят

себя и семью?

   Ведь начнут убивать друг друга. А знатные и богатые будут

истреблять  ненужных  им лишних бедняков.  Ведь у них армия,

полиция. В жизни каждой семьи могут возникнуть трагедии. Не-

терпеливые наследники,  например.  Голодные дети.  Надоевшие

жены. Невыносимые мужья.

   Прости меня,  Дмитрий, я так боюсь, что при твоей одарен-

ности и настойчивости, ты добьешься этого тысячелетия.

   Может быть,  я не права, может быть, ты сумеешь объяснить

мне, доказать, как это будет?

   Ах, Дмитрий, а пока годы летят, а ты так далеко!

   Не забывай меня.

                                               Твоя Наташа.

 

   Р. S.  Как ты просил,  мы навели справки о твоем знакомом

Сумбатове.  Печальные вести, друг мой. После твоего ареста у

него был обыск, и все его записки и рисунки увезли.  Черепки

же потоптали и выбросили за окно в бурьян.

   Так рассказал нам слуга Сумбатова Петр.

   Он же и похоронил своего барина,  который не вынес гибели

всех своих научных работ и открытий.

   Ты знаешь,  Дмитрий, этот Сумбатов, как видно, был отлич-

ный человек. Он дал вольную не только Петру, но и всем своим

дворовым, А поместье со всеми постройками и крестьянами про-

дали еще его родители.  Дом же,  что на Плющихе, пошел с мо-

лотка.

   Как жаль, что мы его не знали!

                                                      Н.".

 

        Так вот каков Веригин!  Ценой своей  свободы  спасал

     людей от царской расправы. Ни суд, ни ссылка, ни разлу-

     ка с родиной и любимой девушкой не испугали и не  оста-

     новили его.  Ах,  Веригин,  Веригин, куда же ты пропал?

     Найду ли я твои следы, твои пути? Твой конец?

        А где же миниатюра? Где портрет Наташи? Я лихорадоч-

     но роюсь в портфеле. Нет миниатюры. Может быть, Веригин

     взял ее с собой?  Как жаль! Мне так хотелось увидеть ее

     лицо!

        Еще листок, но почерк уже Веригина. Как много попра-

     вок,  зачеркнутых слов... Это какой-то черновик, по-ви-

     димому.

 

                     "Душа моя Наташа,

 

безмерно обрадовала меня весточка от тебя!  Чудесный подарок

- фарфоровый твой портрет.

   Гляжу не нагляжусь.

   Теперь поговорим о другом.

   Очень меня огорчает твое отношение к моей мечте,  которую

надеюсь скоро осуществить.

   Да, да, душа моя, больше чем надеюсь - уверен. Но ты пра-

ва в одном:  при теперешнем положении человечества  всеобщее

долголетие привело бы к страшному самоистреблению.

   Но, милая моя Наташа,  ведь ты-то хорошо  знаешь,  народы

пробуждаются.  Лучшие люди отдают свои силы,  свой ум,  свою

жизнь за светлое будущее человечества. И оно придет. И я хо-

чу из страшного,  несчастного мира, в котором мы живем, пос-

лать им,  тем людям  будущего,  мой  подарок  -  тысячу  лет

счастья.

   Когда народы будут свободны и сольются в одну  человечес-

кую семью, разве не хватит места, работы, пищи для всех?

   Я передам мое открытие вам, борцам за это будущее.

   Вы сумеете сохранить и донести до свободного человечества

то,  что ему необходимо:  долгие годы для накопления знаний,

для творчества и счастья.

   Верь мне, Наташа, я добьюсь этого, обязательно добьюсь, и

скоро.

                                             Твой Дмитрий".

 

        Комната уже вся залита светом. Я выключаю настольную

     лампу.  Птицы встретили солнце целым оркестром.  Теперь

     они заняты своими хлопотами. Порхают, перекликаются.

        Ветер затих.  Так тепло,  светло, хочется петь, сме-

     яться.  Но я устал... устал. Спать... спать... спать...

     До завтра.

        Но ведь уже "завтра".

        Ах, все равно. Как хорошо!

 

                  ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ СЮРТУКЕ

 

                    Карлсбад. 20 августа

 

                      Дневник Вершина

 

   Вот уже несколько дней,  как я живу в добром старом Карл-

сбаде,  в пансионе "Черный лебедь".  Из Праги сюда я ехал  в

дилижансе.  Он  тихо и непрерывно поскрипывал в лад песенке,

которую напевал возница на своих высоких козлах.  Совсем как

у Диккенса с его веселыми, добрыми возницами и чудаками-пас-

сажирами.  А ведь когда-то по той же дороге,  направляясь  в

этот  город,  ехали и смотрели на эти мягкие очертания гор и

Гоголь, и Паганини, и Мицкевич, и Гете, и Бетховен, и Шопен.

   Из окна пансиона вижу,  как под большой полной луной чер-

неет громада леса. Она спускается с Крушных гор.

   Вчера весь день я был в лесу. Там застала меня ночь. Све-

тила луна.

 

                   Карлсбад. 24 августа.

 

                     Дневник  Веригина

 

   Вчера вечером со мной приключилась  странная  история.  Я

медленно поднимался в гору к пансиону "Черный лебедь".  Нео-

жиданно из-за одного дома появился какой-то высокий  человек

в  черном длинном сюртуке,  в котелке и с тросточкой в руке.

Он, видно, шел от источника. Я разглядел его спину.

   Походка этого  человека и удивила и поразила меня.  Я не-

вольно пошел за ним.  Вспомнил разговор со старым часовщиком

Симоном Бургонем  о походках людей.  А этот незнакомец шагал

так осторожно,  словно сомневался,  не растопчут ли что-либо

его ноги.  Вот он остановился, - видно, какая-то неожиданная

мысль или воспоминание обожгли его сердце. Нерешительно сде-

лал шаг... другой...

   И вдруг походка человека резко изменилась.  Словно в  нем

развернулась какая-то пружина.  Шаг его стал твердым и стре-

мительным.  Он внезапно оглянулся - видно,  почувствовал мой

взгляд  - и быстро исчез за поворотом.  Я остановился в раз-

думье.  Кто это?  Может быть,  он болен и ему трудно?  Уж не

должен  ли я был подойти к нему?  Помочь?  Но чем?  И с этой

мыслью я направился к пансиону.

   Я был уже у лестницы пансиона,  когда оглянулся. Из пере-

улка неожиданно появилась темная  фигура  и  стала  медленно

приближаться.

   Он! Это был он, человек в черном сюртуке, тот незнакомец,

чья походка вызвала во мне ряд догадок и размышлений.  Я ос-

тановился в тени колонны и  стал  присматриваться.  Действи-

тельно,  всеми  его движениями управляет какая-то внутренняя

пружина:  то толкает, то отпускает его. Конечно же, какое-то

глубокое душевноз беспокойство владеет им.  Походка его про-

тиворечива и мучительна.

   Он прошел мимо меня, совсем рядом, но даже не посмотрел в

мою сторону. Поднялся по ступенькам пансиона. Легко постучал

молотком в дверь "Черного лебедя".  Так,  значит, он живет в

одном пансионе со мной?!

   Служитель в бакенбардах, седой, старый швейцар Юлиус Кап-

ка, открыл дверь, запахнул свой поношенный сюртучок и, высо-

ко держа свечу, поклонился. За незнакомцем незаметно вошел и

я. Вот и третий этаж. Там моя комната. Незнакомец поднимает-

ся на этот же этаж, идет по коридору. Шаги его отдаются глу-

хо и одиноко. Своих шагов я но слышу. Я почему-то очень бес-

покоюсь.  Неожиданно  человек спохватился,  что разбудит лю-

дей,- пошел на цыпочках.  Но почему он задерживается у двери

моей комнаты? Достает ключ!

   Старушка служанка Мари появляется со свечой совсем неожи-

данно.

   Она качает головой и что-то ему говорит по-французски.  Я

не  все расслышал.  Но до меня долетели слова:  "...Вы ошиб-

лись...  ваш номер не здесь... вон там..." Незнакомец кивает

головой и проходит дальше.

   Кончаю запись. Скоро утро.

   Тревожно. Но почему? Ведь ничего не случилось. Ничего.

 

                  МОЛЧАНИЕ ПЬЕРА ДЕ ДАВЕНА

 

                         28 августа

 

                      Дневник Веригина

 

   Было утро. Час завтрака в пансионе "Черный лебедь". Боль-

ные уже побывали у источников и теперь сидели за столиками в

столовой. Им подавали завтрак. Завтракал и я.

   Мелкой, семенящей походкой в столовую вошел хозяин панси-

она.

   - Сюда! Сюда, пожалуйста! - воскликнул хозяин и, обернув-

шись к дверям, сделал широкий приглашающий жест.

   Дверь раскрылась,  и на пороге столовой  появился...  он!

Он, человек в черном сюртуке.

   - Сюда,  господин полковник! За этот столик, мосье де Да-

вен.  - И хозяин, повторив свой приглашающий жест, указал на

стул возле моего столика.

   Мы раскланялись. Завтракали молча. В коридоре хозяин пан-

сиона остановил меня:

   - Мосье!  Если бы вы знали! Какая честь! У меня в "Черном

лебеде" остановился сам Анри де Давен.  Полковник колониаль-

ных войск Франции Анри де Давен. Ныне он в отставке. Но сов-

сем недавно им гордилась его родина.  О полковнике де Давене

писали в газетах... Образец замечательного воина. Пример для

молодежи... Но из всех отелей Карлсбада он выбрал мой панси-

он.  Я  счастлив...  И  крупицу этого счастья я подарил вам,

господин Веригин,  пригласив этого храбрейшего галла за  ваш

столик.

 

                         5 сентября

 

                      Дневник Веригина

 

   Вот уже  неделя,  как  полковник де Давен три раза в день

подходит к столику, за которым я сижу. Кивок головой. Ответ-

ный кивок.  И ни слова.  Он тихо садится за стол. Ему подают

очередное блюдо.  Тихое "мерси". Кончает свой обед. Поднима-

ется  и  придвигает к столу свой стул.  Молча кланяется мне.

Удаляется. Походка все та же - противоречивая, мучительная.

   И так вот - уже целая неделя.  На один и тот же лад.  Что

же случилось с этим человеком?

 

                   Карлсбад. 7 сентября.

 

   Сегодня утром старушка Мари,  убирая мою комнату, сообщи-

ла:

   - Ваш сосед полковник уже расплатился по счетам с  хозяи-

ном.  Он  заказал место в дилижансе.  Через три дня уезжает.

Вот и хорошо!  Уж сорок лет служу у разных господ.  Таких не

видела:  не засмеется,  ни слова не проронит.  Все молчит. У

него, видно, лежит на душе какая-то тайна. - И старушка гор-

ничная Мари приложила палец к губам.  - Убираю его комнату и

вижу - на столе письма из суда.  А на газетах,  что лежат па

стульях,  красным каралдашом обведены слова про тюрьмы и про

каторжников. О! Как страшно! Хорошо, что этот полковник уез-

жает. Плохо у него на душе. Очень плохо...

   И сердобольная старушка смахнула кончиком беленького фар-

тука слезинку с уголка глаза.

   Да! Видно, не на меня одного угнетающе действует молчание

Анри де Давена.

 

                         9 сентября

 

                      Дневник Веригина

 

   Лед молчания неожиданно сломался. Вот как это произошло.

   Итак, полковник колониальных войск де Давен завтра уезжа-

ет. С ним уезжает и его молчание. Сегодня за обедом он отор-

вал свой взгляд от тарелки и особенно долго задумчиво  смот-

рел на деревья.  Прощался с ними? Сделав рукой резкое движе-

ние,  словно отстранив что-то,  француз неожиданно посмотрел

на меня в упор. И тут я не сдержал себя.

   - Мосье де Давен, вы хотите мне что-то сказать?

   - Non, monsieur (Нет, мосье),

   - Простите, мосье, но...

   - Пожалуйста...

   - Вы знаете, мосье, что нет на свете одинаковых молчаний.

И никогда нигде одна тишина не похожа на другую.

   Я сказал эти слова и сразу почувствовал:  какое-то беспо-

койство  повисло  в воздухе.  И почему-то полковник де Давен

сразу привстал и сказал:

   - Да! Я был непереносимо молчалив все это время. Но ниче-

го не поделаешь.  Я - это я. Простите, мосье... Да! Я согла-

сен: одинаковых молчаний нет на свете. И у человека нет даже

названий для всех молчаний,  как нет названий для всех запа-

хов.

   - А знаете ли вы, мосье, как я называю ваше молчание?

   - Пожалуйста,  говорите. Надеюсь, ваше слово станет хоро-

шей приправой к очередному блюду нашего обеда,  - с вымучен-

ной улыбкой сказал полковник.

   - Ваше молчание,  мосье, напоминает мне молчаливое ожида-

ние катастрофы, грозы, бури в тайге.

   - Тайга? Это, кажется, лес, бесконечный лес в вашей Сиби-

ри? Так?

   - Совершенно верно.

   - Ожидание... Но нельзя ли ясней? Кто же ждет бури в тай-

ге?

   - Деревья,  мосье.  Деревья,  которых удушают лианы, ждут

грозы.

   - Лианы...  Мое молчание...  Я решительно не понимаю вас,

мосье Веригин.

   - Извольте!  Я видел в тайге, как лианы - сибирские лианы

- взбираясь все выше и выше по деревьям,  прижимаются к  ним

все крепче и крепче. Молчаливые, смертельные, удушающие объ-

ятия,  мосье.  Лианы,  эти живые канаты со светло-коричневой

корой и с сизым налетом, впиваясь своими присосками в стволы

деревьев,  тянут из них живительные соки. Молчит тайга. Мол-

чат деревья. Их гибель непредотвратима. Но всякий раз, когда

я смотрел на эту тишину, мне казалось: деревья чего-то ждут.

   - Чего же? - глухо спросил де Давен.

   - Грозы. Бури. Ветра. Зашатается тайга, качнутся деревья,

все вокруг придет в движение. Деревья оторвутся от гибельных

лиан...

   - Напрасные иллюзии,  - с легкой горечью прервал меня мой

собеседник,  - гроза с ветром приходит и уходит, а лианы ос-

таются. Не так ли, мосье?

   - И опять деревья начинают ждать! - воскликнул я.

   Де Давен покачал головой:

   - Не напрасно ли?

   Но, не отвечая де Давену на вопрос, я сказал:

   - Мосье,  я врач, и я уже кое-что испытал в жизни. И, ви-

дя,  слыша,  чувствуя ваше молчание,  я всякий раз спрашивал

себя:  не могу ли я стать тем ветром, который оторвет от вас

лиану молчания, удушающую вас?

   Де Давен ответил не сразу.

   - Спасибо за участие,  мосье...  Не огорчайтесь! - сказал

он наконец. Голос его звучал глухо, тихо, но уверенно. - Мне

уж нечего ждать... Пусть деревья, погибая, верят и ждут спа-

сения, а я...

   Де Давен резко взмахнул рукой,  поднялся с места,  сделал

шаг, остановился и прибавил:

   - Спасибо, мосье, за рассказ о лианах. Что касается меня,

то...  никакой ветер мне не поможет. Но ваш рассказ о лианах

извлек из моей памяти рисунок лося...

   - Лося, мосье?

   - Лося на льду вашей замерзшей Волги...

   - Вы были в России?

   - Завтра до отъезда я отдам вам лося взамен ваших лиан. И

вы кое-что поймете в моем молчании.  Но не собирайтесь  меня

спасать.  Просто на рассказ отвечу рассказом...  И уеду.  До

свидания, мосье. До завтра.

   И он  ушел.  Возможно,  он  чувствовал,  что  я гляжу ему

вслед.  И походка его на этот раз была  твердая,  уверенная,

непоколебимая.

   Я остался в раздумье. Как сочетать: французский полковник

колониальных войск в отставке - и Волга? И при чем здесь ка-

кой-то лось на льду замерзшей реки?

 

                     НИ МИНУТЫ ПРОСТОЯ!

 

                    Карлсбад. 9 сентября

 

                      Дневник Веригина

 

   Я сидел у окна своей комнаты в пансионе "Черный лебедь" и

опять  (в который раз!) ставил опыты над простейшими,  делал

записи.

   Откуда-то издалека, слева, из долины с целебными источни-

ками,  звучал духовой оркестр.  Играли полонез Огвпского.  Я

откинулся на спинку стула.  Под колбой мерно струилось голу-

бое пламя спиртовой горелки.  Я устало смотрел на язычок ог-

ня.

   И мне послышался глуховатый голос Сумбатова:

   "Не верю я в провидение! И не бог создал жизнь... Но мил-

лиарды миллиардов случайностей миллиарды  лет  назад  в  ка-

ком-то неведомом для нас сочетании положили начало бесконеч-

ной жизни на планете.  Хотите бессмертия для человека?  Сде-

лайте одолжение!  Попробуйте! Сколько миллиардов опытов надо

сделать, чтоб отгадать тайну жизни?"

   Я не мог больше сосредоточиться на работе.  Нехотя закрыл

свою тетрадь.  Музыка все звучала. И вдруг воспоминания нах-

лынули на меня.  Воспоминания...  образы...  Они появлялись,

вырисовывались передо мной, сменяли друг друга, медлили, не-

ожиданно таяли, пропадали, исчезали и вновь возникали.

   Оркестр замолк ненадолго.

   Но вот я услышал, как Огинский в своем полонезе прощается

с Польшей.

   И  неожиданно вспомнились мне родные места.

   Было так,  словно в тумане я плыл на пароме,  который пе-

реправляется через реку.  Явственно ощущал запах реки, запах

мокрого каната - его крепко схватили руки старого паромщика.

Я даже хорошо различал запах осенних побуревших лугов. Паром

движется,  движется...  Слышу чей-то крик с другого  берега:

"Подай  па-ром!"  Но где этот другой берег?  И когда паром к

нему пристанет и я сойду на этот берег, неизвестно. Туман...

   И еще  вспомнился  мне жаворонок.  Он поднялся над черной

пахотой, раскрывшейся под весенним солнцем. И песня его сли-

вается с трепетом его крылышек и с майским теплым ветром.  И

по-весеннему переливается и сверкает утренняя роса па  весе-

лой зеленой траве.

   Но здесь не песнь жаворонка,  нет.  Какое трагическое не-

терпение  сердца слышится в полонезе Огинского,  который ис-

полняют там, внизу, у источников!

   Полонез смолк,  но  зато  во  мне он звучал все сильнее и

настойчивей.

   Я почувствовал:  не могу оставаться в номере один на один

с моим беспокойством.  Я захотел к людям - туда, к фонтанам,

где играет оркестр и люди пьют целебную воду.

   Спустился. Все вокруг было спокойно.

   Я остановился у оград палисадников: смотрел, какие шумно,

а скромно,  сдержанно чешские дети ведут в этом городе  свои

игры,  как  спокойно  бабушки  появляются в дверях домиков и

негромко зовут детей пить  чай.  Мирно  зажигались  в  домах

огоньки.

   Оркестр внизу у фонтанов теперь играл что-то очень тихое,

долгое, милое, мирное и спокойное...

   Заходило солнце.  В его лучах поблескивали,  переливались

огоньками,  темнели, гасли брызги, струи вечного фонтана. И,

поиграв на солнце,  падали.  А новые струи  снова  взлетали.

Этот блеск и звон струй фонтана, его всплески меня останови-

ли.  Прислонясь к ограде мостика через речку Тепла, в полуд-

ремотном состоянии глядел я, как по набережной мимо меня шли

и шли люди к целебным источникам, держа в руках кружки.

   Гуляли бабушки, толкая колясочки с младенцами. Гдето сов-

сем рядом послышался вопрошающий голос влюбленного  юноши  и

ответный смех девушки.

   Вились и рвались высоко вверх струи источника -  горячего

гейзера  Шпруделя.  Какая-то обязательная и непременная сила

беспрерывно работала где-то глубоко в земле. Обязательность.

Навсегда!

   Я глядел на эту непременность работы воды.  На душе стало

светло.  Я  подумал:  ведь и в человеке находится двигатель,

который приводит в удивительное движение весь  его  многооб-

разный организм, его ум, чувства.

   Если этот двигатель остановится,  жизнь  угаснет.  И  моя

цель  -  попытаться  заставить неустанно работать этот неиз-

вестный мне механизм.

   Ни минуты простоя! Время не ждет. Работать... искать!

 

                  КОГДА НЕ ХВАТАЕТ ВОЗДУХА

 

                   Карлсбад. 10 сентября

 

                      Дневник Веригина

 

   Сегодня де Давен вышел в столовую в дорожном платье. Обед

прошел в молчании.  Я уже собрался уходить, но легким движе-

нием руки де Давен остановил меня:

   - Пройдемте в сад. Я обещал вам рассказ о лосе на Волге.

 

                     Рассказ де Давена

 

   - Однажды в Париже,  в доме великого Делакруа, я встретил

русского художника,  - так начал свой рассказ де Давен. - Он

много поведал нам о России. Делакруа только что написал свою

чудо  - картину "Охота на львов" и расспрашивал русского ху-

дожника о зимней охоте на волков в России.

   Была уж поздняя ночь,  когда русский художник и я прости-

лись с Делакруа и не спеша пошли по туманному осеннему Пари-

жу. Шли молча. Каждый думал о своем.

   У одинокого тусклого фонаря,  прощаясь с русским художни-

ком, я сказал:

   "Вы так увлекательно рассказывали об охоте в полях к  ле-

сах России!  Видно, ружье и кисть крепко сжились в вашей на-

туре".

   Но он ответил:

   "Ненавижу! Ненавижу охоту.  Я расстался навсегда  с  этой

страстью в тот зимний час... Впрочем, если угодно, я расска-

жу вам, как все получилось".

   И тут  же,  под фонарем,  слегка качавшемся на ветру,  он

рассказал мне вот что.

   "В России  над  рекой Волгой есть возвышенность.  Русские

называют ее - Жигулевские горы. Она покрыта густыми непрохо-

димыми лесами. Все эти места принадлежат какому-то графу.

   Я поехал к одному из лесников, который жил на Жигулях.

   Стояла зима.  Но снег был еще неглубоким. Проехав на сан-

ках верст сто,  я заночевал у лесника. Ночью сквозь сон слы-

шал вой волков. Радовался: не зря заехал в такую даль. Охота

на волков обещала быть удачной.

   Наступил рассвет.  Мы шли вдоль берега Волги - через ред-

кий зимний лес.

   Неожиданно я увидел: вдали на льду что-то чернеет. Лед на

Волге был надежный,  крепкий.  Легкий ветер нес по нему сне-

жок.  Спустились к реке. На сине-зеленом льду лежал огромный

темно-бурый лось. Он вытянул по льду свои неожиданно длинные

ноги с удивительно узкими копытами.  Спокойно положил на от-

логий берег свою массивную,  длинную, горбатую голову. Боль-

шим  открытым  глазом смотрел он на очень синее зимнее небо.

На круглое,  золотистое,  чуть-чуть мглистое утреннее зимнее

солнце, которое стояло в небе.

   Но глаз лося был неподвижен.

   Был он мертв,  этот огромный бурый лось. Его большое отк-

рытое ухо торчало настороженно.  Будто лось к чему-то  чутко

прислушивался. Летел, крутился по синезеленому льду ярко-бе-

лый,  сверкающий огоньками снежок.  Легкий ветер, взлетая на

лося, бросал на бурую шерсть россыпь снежинок и мчался даль-

ше. Снежинки живо и весело поблескивали на темно-бурой шерс-

ти неподвижного зверя.

   Я опустился на лед.  Стал всматриваться в лося.  Ни одной

ранки, ни одной царапинки не было на нем. Я ходил вокруг ло-

ся,  но двигался осторожно, боязливо: казалось, миг один - и

животное рванется, прыгнет, собьет меня, побежит.

   С недоумением посмотрел я на лесника - что за загадка?

   "Волки!" - тихо сказал лесник, словно боясь разбудить ло-

ся. "Но они его не тронули!" - "Не тронули. А мертв". - "Так

почему же?" - "Воздуху не хватило".  - "Как так?" - "Воздуху

не хватило",  - повторил угрюмо лесник,  круто повернулся  и

пошел.

   Я последовал за ним.

   И вот что я узнал в тот вечер.

   Зимой голодные волки делают облавы на лосей.  Об этом они

"сговариваются".  Волки  знают,  что снег еще не прикрыл за-

мерзшую Волгу. Лед на ней обнаженный, скользкий. У волков на

лапах упругие подушечки, они по льду бегают легко. А лоси на

своих копытах скользят и падают.

   И в  полночь,  чуть  луна  поднимается над лесом,  где-то

тоскливо и одиноко начинает завывать волк. Откуда-то издале-

ка ему отвечает другой. За ним откликается третий... четвер-

тый...  Ночной лес тонет в волчьем вое.  Лоси слышат  волчий

вой  и  прижимаются к деревьям:  в лесу лось станет спиной к

дереву и будет бить волков рогами  и  передними  ногами.  Но

волки воют уж в разных концах леса.  Вой сближается... Волки

сходятся.  Кольцо вокруг лосей сужается.  Одну  лишь  дорогу

волки оставляют открытой - к берегу,  к Волге, на лед. И тут

страх, смертельный страх гонит лосей к реке. А на реке лосей

подстерегают другие волки.  Податься лосям некуда. И начина-

ется... Раз - как по каманде, волки кидаются на лесных вели-

канов,  по два на одного:  этот хватает лося за горло, а тот

прыгает ему на спину.

   Случается, какой-то лось чудом вырывается из этого волчь-

его ада.  Бежит во весь дух,  скользит,  падает, подымается.

Пытается прорваться к берегу, к лесу. Прорвался! Но несколь-

ко волков мчатся наперерез, теснят лося, гонят его к реке. И

лось - что делать?  - мчится по льду. И слышит: догоняют. Он

уже чует,  как жарко дышат волки.  И страх подстегивает его:

беги  что есть сил!  Волки давно отстали,  вернулись к своей

стае, а лось не смеет оглянуться на волков и бежит, бежит по

льду. Упал. И не поднялся больше: сердце разорвалось.

   "Воздуху не хватило", - припомнил я слова лесника.

   ...Я подарил  свое ружье леснику и попросил заложить сан-

ки.  Уехал.  И с тех пор ни разу в  жизни  не  взял  в  руки

ружья...

   Наступило небольшое молчание.  Де Давен задумался, словно

забыл о моем присутствии.

   - Так вот,- неожиданно начал он,  - знаете ли  вы,  мосье

Веригин, кто я? Я лось. Тот одинокий лось, которого затрави-

ли волки. Отсюда - мое молчание.

   - Не понимаю.

   - Угрызения совести - вот мои волки.  Я всегда их  слышу.

Угрызения совести!  Никто не сказал лучше,  чем ваш Пушкин в

"Борисе Годунове" об этих муках.  Но я еще прибавлю. Угрызе-

ния  совести  -  это  как будто не хватает воздуха.  Совесть

спустила на меня с цепей своих  волков.  Я  чувствую:  моему

нравственному преследованию нет конца.  Жизнь превратилась в

смертельный полусон.  Воздуху мне уже не хватает. И быть мне

темно-бурым лосем на сине-зеленом льду...

   И де Давен повернулся,  намереваясь встать со скамьи,  на

которой мы сидели.

   Я схватил его за руки:

   - Что случилось с вами, Анри де Давен?

   - Что случилось?  - Де Давен пристально посмотрел  мне  в

глаза.

   В этот миг к нам подбежала старушка Мари:

   - О,  мосье де Давен,  я везде ищу вас. Дилижанс на Прагу

уходит через десять минут. Пассажиры уже занимают места. Вас

ждут.

   Поодаль из пансиона степенно прошел пожилой слуга. Он нес

большой саквояж де Давена и его клетчатый дорожный плед. Из-

дали донесся призывный голос почтового рожка.

   Де Давен встал.

   - Благодарю вас,  мосье Веригин,  - твердо и четко сказал

де Давен.

   - За что?

   - За то участие, которое вызвало у вас мое молчание.

   Де Давен вытянулся передо мной по-военному.  Слегка скло-

нил голову.  Он был строг и подтянут, этот полковник колони-

альных войск Франции.

   Я крепко пожал его узкую сухощавую руку.

   Голос рожка прозвучал еще раз - резко,  прерывисто,  нас-

тойчиво.

   Француз ушел. Я остался в глубоком раздумье.

 

                       ОПЯТЬ СВЯТОШИН

 

                   Карлсбад. 12 сентября

 

                      Дневник Веригина

 

   Вот не ожидал!  Утром выхожу к завтраку, а за моим столи-

ком вместо полковника де Давена сидит... мой знакомый по Лю-

церну Анатолий Алексеевич Святошин.  Тот, что ночами подавал

мне лекарство,  когда я был в забытьи. Он только что приехал

из Мариенбада и будет жить в "Черном  лебеде".  Его  комната

рядом с моей.

 

                        15 сентября

 

   Святошин занимает меня разговорами.

   Сегодня я вспомнил о том,  как врачевал в Севастополе  во

время Крымской кампании, как не хватало медикаментов.

   - Тогда на волах через всю Русь в Севастополь  доставляли

ядра для пушек, - сказал Святошин. - Позор!

   И его пронзительные, широко расставленные серые глаза ос-

тановились на мне. Он вдруг понизил голос:

   - Сам бог послал мне вас.  Для одной очень важной вещи: я

попрошу вас ввести меня в Лондоне в дом к Огареву или Герце-

ну.  Не отказывайтесь! Выслушайте меня! Вам, может быть, не-

известно,  что я помещик,  владелец двадцати тысяч десятин в

Херсонской губернии.  Но не гнушайтесь мною. Начну издалека.

Кто поднял руку на цари Николая Первого?  Декабристы-помещи-

ки.  Пойдем дальше:  не сегодня-завтра на Руси будет перево-

рот. А  кто в этом деле голова?  Помещики Яковлев,  Герцен и

Огарев!  Хотите верьте, хотите нет! Но и я из тех помещиков,

которые "чувствовать умеют"!  - воскликнул он.  - О Русь,  о

Русь! Когда же удары в набат "Колокола" Герцена разбудят те-

бя!

   Святошин остановился. Он был взволнован. На лбу выступили

капельки пота. Легким взмахом Святошин развернул ослепитель-

ной белизны носовой платок и поднес его к  лицу.  От  платка

пахнуло лавандой.

 

                   Карлсбад. 20 сентября

 

                      Дневник Веригина

 

   Шесть часов утра. Пересматривал записи опытов с планария-

ми. Не заметил, как прошла ночь.

   Прервал дневник:  кто-то постучал в дверь...  А! Это ста-

рушка горничная Мари.

   - Вот вам,  мосье Веригин, письмо. - И Мари протянула мне

плотный серый конверт с гербом. Ушла.

   Я всмотрелся в латинский шрифт,  в крупный, твердый, раз-

машистый почерк.  Догадался сразу: это письмо де Давена. Вот

оно:

 

                 "Дорогой Дмитрий Веригин!

 

   От души  благодарю Вас еще раз за Ваше сердечное внимание

к моей беде.  Дилижанс помешал мне сказать Вам то,  о чем  я

пишу в этом письме.

   Я разрешаю себе обратиться к Вам, уважаемый друг, со сле-

дующей просьбой.  Не найдете ли Вы, мосье, возможным оказать

мне услугу, которую я буду помнить, пока бьется мое сердце?

   Не представится ли Вам возможность,  когда будете возвра-

щаться домой,  побывать во Франции,  в старом маленьком при-

морском городке Пелисье?

   Там, в переулке Старые каштаны,  живет госпожа Жермен Ра-

мо. Сын госпожи Рамо, капитан Феликс Рамо, ранее служивший в

колониальных войсках,  был присужден к расстрелу, помилован,

но погиб на каторге в Гвиане. Да! Погиб, потому что отказал-

ся стрелять в туземцев. Скорбная тень этого человека повсюду

преследует меня. Но сейчас речь пойдет о другом.

   Я хочу,  я обязан вручить старушке матери некоторую сумму

денег.  Но  сам  я  это сделать не могу.  Не возьмете ли Вы,

мосье,  на себя это нелегкое поручение? Как это сделать, до-

веряю Вашему такту и деликатности и надеюсь,  что Вы, вручая

деньги, не назовете меня по имени, а скажете, что эти деньги

просил Вас передать офицер, служивший в одном полку с ее сы-

ном.  Извините меня,  пожалуйста,  не слишком ли трудная моя

просьба и не слишком ли она, эта поездка в Пелисье, помешает

Вашим планам?

                                          Желаю Вам счастья.

                                          Ваш Анри де Давен.

 

Мой адрес: Бретань, город Нуар, замок Анри де Давена".

 

                   Карлсбад. 23 сентября

 

                      Дневник Веригина

 

   Святошин продолжает занимать меня  своими  историями,  то

забавными,  то невероятными.  Характер этих историй одинако-

вый: осуждение и критика царского строя,  гражданская скорбь

о мужицкой доле. Но все чаще встает передо мной старый швей-

царец Бургонь, все чаще я вспоминаю его слова "...остерегай-

тесь этого человека".

   Святошин огорчился,  когда за обедом я  сообщил  о  своем

отъезде в Пелисье.

   Он задумчиво забарабанил пальцами по столу,  отбивая  по-

ходный марш.

   - Но ведь это ненадолго?  На несколько дней? Я с нетерпе-

нием буду ждать вас.

   Святошин подвинул к себе тарелку и посмотрел  внимательно

на суп. Я заметил жест, с каким он взял ложку - мягко и цеп-

ко.  Я исподволь смотрел на Святошина, слушал его россказни,

наблюдал  за  ним.  Да!  Во всей его повадке ощущаю мягкость

тигриных лап.  Продолжая рассматривать суп,  Святошин  вдруг

чему-то улыбнулся.

   "Ну, сейчас начнет рассказывать", - подумал я. И не ошиб-

ся.

   - Есть у меня друг в Москве,  прокурор. Приедем домой - я

непременно познакомлю вас.  Непременно. - И Святошин еще раз

улыбнулся.

   Но глаза  его  оставались  холодными и спокойными.  Затем

быстро стер улыбку с лица и начал:

   - Помню,  как-то прокурор пригласил меня посмотреть,  как

отправляют арестантов на каторгу. Пришел я. А он мне показы-

вает кандалы. Глянул я на замки на кандалах и ахнул: на каж-

дом из них любезное изречение,  афоризм,  так сказать... За-

мочник, видно, был человек с выдумкой и юмором. И вот на од-

ном замке выбил:  "Кого люблю - того дарю",  на другом: "Кто

любит больше,  чем я,  пусть пишет дальше меня"... Я гляжу и

глазам не верю,  мой товарищ прокурор хохочет:  вот она, на-

родная мудрость... сентенции на кандалах... - Святошин пони-

зил голос: - Царь надел на русского крестьянина кандалы... А

царский  манифест об отмене крепостного права - слова "осени

себя крестным знамением,  русский народ" - чем не подходящая

сентенция для кандалов? А? Что, если выбить эти царские сло-

ва на кандалах?  А? Каково? - И Святошин пристально взглянул

мне в глаза.

   - Ваш суп стынет, - напомнил я.

   Мой собеседник встрепенулся.

   - Ну конечно,  - сказал  он,  мягко  протягивая  руку  за

солью. - Простите. Я так легко увлекаюсь.

   После обеда мы вышли в сад.

   - Задумал  я одно дело,  - вдруг начал Святошин.  - И вот

обращаюсь к вам,  Дмитрий Дмитриевич, за помощью в одном по-

воротном, так сказать, для моей судьбы деле.

   - Слушаю вас, Анатолий Алексеевич.

   - Буду  с  вами откровенен.  Начну издалека.  Дед мой был

другом Потемкина.  За какие услуги - не скажу,  но Екатерина

Вторая наградила моего предка двадцатью тысячами десятин. Но

я-то при чем тут?  Ведь я рос, читал Руссо, изучал жизнь Ро-

беспьера,  зачитывался  Рылеевым.  Наизусть "Русскую правду"

Пестеля заучил. И однажды спросил себя: что лучше - двадцать

тысяч десятин пли чистая совесть? Она ведь одна-единственная

у человека,  совесть.  Либо чистая,  либо грязная. Зачем мне

мои угодья, если я - единственной чистой совести своей лиша-

юсь?  И вот я решился:  написал письмо царю.  Правду-матку в

глаза бросил. Надо, мол, землю у помещика взять и мужику от-

дать. Так и написал!

   "Это еще что за затея?  - насторожился я. - Что он замыш-

ляет?" И сказал вслух:

   - А в чем, собственно, должна состоять моя помощь?

   - Дорогой Дмитрий Дмитриевич, - медленно, как бы осторож-

но подбирая слова, начал Святошин. - Помогите, посодействуй-

те,  чтоб это письмо мое царю было  напечатано  в  "Полярной

звезде".

   - Письмо при вас?

   Святошин достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо

лист. Наклонился ко мне.

   - Разрешите?  "Царь! Монарх! - начал Святошиы. - К богу и

царю положено обращаться на "ты".  Ты,  царь,  помещик! И я,

твой подданный, дворянин Святошин, тоже помещик! И как поме-

щик помещику обязан заявить.

   Ты, царь,  освободил  крестьян от крепостной зависимости.

Низкий поклон тебе за это деяние.  Освободить-то  освободил,

но  в  еще  горшее рабство мужика поставил.  Что толку в тех

разбросанных там и сям крохах землицы,  которые помещики вы-

дали своим крестьянам?  У пахаря дети пухнут с голоду, а ря-

дом помещичьи латифундии пустуют н зарастают сорняком.

   Знай и помни, царь! Мужик грамоте не обучен, по ему ведо-

мо: земля не помещику принадлежит, а богу. Он верит, что бог

его не обидит.  А это значит: перекрестит мужик свой грешный

лоб и с божьей помощью расправится с помещиками. Чем Емелька

Пугачев  народ  поднял?  Истиной своих прокламаций - обещал:

жалую, мол, подданных своих землею да травами...

   И пока не пришел новый Пугачев, надо и тебе, царь, п всем

помещикам твоим поделиться с народом землею, лесами, лугами,

живым и мертвым инвентарем".

   Святошин  не спеша сложил лист. Взглянул па меня.

   - Я подписал это послание полным именем своим.  А род мой

царю хорошо известен.  Итак,  жребий брошен. Будь что будет.

Кары не боюсь.  Вместе с вами вернусь и Россию.  Совесть моя

очистилась.  - С этими словами Святошин протянул мне руку. -

Надеюсь на вашу помощь, - заключил он. - Я весь перед вами.

   Глаза его сияли.  Щеки горели.  На лбу выступили капельки

пота.  Он легким взмахом развернул ослепительной белизны но-

совой платок и поднес его к лицу.  И на меня  опять  пахнуло

лавандой.

   Мы остановились на ступеньках у входа в пансион.

   - Возвращайтесь скорее! Буду ждать!

   Святошин наклонил голову, затем повернулся и, мягко, бес-

шумно ступая,  пошел к себе. Я смотрел ему вслед. Его поход-

ка...  Он словно стлался, поворачивая голову направо, налево

и то и дело всматриваясь во встречных людей. Он почти не ка-

сался пола каблуками, приподнимаясь на носках. И с новой си-

лой  прозвучали в моей памяти слова старого часовщика из Лю-

церна;

   "Рысья... рысья походка... остерегайтесь этого человека".

   А ведь мои вещи в чемодане до сих пор пахнут лавандой...

   Неужели?..

 

                     ИСПОВЕДЬ ДЕ ДАВЕНА

 

   "Господину Дмитрию Веригину.

   Карлсбад.

   Пансион "Черный лебедь", комната 212.

 

               Дорогой друг Дмитрий Веригин!

 

   Безмерно благодарен: Вы согласились выполнить мою просьбу

- отвезти деньги мадам Рамо в Пелисье.  Посылаю  деньги.  Не

забудьте сразу  же  отсчитать сумму на поездку и городок Пе-

лисье,  где живет госпожа Рамо в переулке Старые каштаны,  и

на обратный путь.  Не знаю,  увижу ли я Вас еще. Но Ваша от-

зывчивость вызывает у меня желание быть с Вами  откровенным.

Я считаю обязательным для себя предложить Вам свою исповедь.

   Еще раз от всей души благодарю Вас.

                                        Ваш Анри де Давен".

 

                    "Исповедь де Давена

 

   Четверть века я воевал в Алжире.  И, без сомнения, коечто

сделал для умножения славы моей  великой  Франции.  Не  было

дня,  часа и минуты, чтоб я усомнился, хорошо ли л поступаю,

огнем и мечом подчиняя полудикие племена моей родине и зани-

мая земли, на которых они обитали или кочевали.

   Под моим начальством служил воспитанник Сен-Сирского  во-

енного училища Феликс Рамо.  Талантливый офицер, беспредель-

ной храбрости,  находчивый,  весельчак и балагур,  он быстро

дослужился до чина капитана. Скажу прямо - я любил его.

   Но вот вдруг офицеры его полка сообщили мне, что Рамо по-

лучил какое-то письмо. И с тех пор превратился в молчаливого

и замкнутого человека. Я не придал этому значения. И напрас-

но.

   Однажды в маленькой деревушке туземцы оказали нам фанати-

ческое сопротивление. Полк мой пошел в атаку. Но Феликс Рамо

вдруг придержал коня и бросил на землю оружие!  Все пришли в

смятение. Я подлетел к нему:

   - Рамо? Что случилось?

   - Мой  полковник,  -  воскликнул он,  - я не буду убивать

этих людей!

   - Безумец! Ваша голова вальсирует! Ведите солдат! Вы не в

своем уме!

   - Мой  полковник!  Убейте  меня,  но я не подниму руку на

этих несчастных! Они умирают за свою свободу. Я не буду уби-

вать этих людей.

   "Он с ума сошел", - подумал я и сам повел солдат.

   Деревушка была взята.  Никто не сдался в этом селении,  и

все были убиты. Мои солдаты с песней вернулись в лагерь.

   На другой  день Феликс Рамо предстал перед военным судом.

Я сам был председателем суда.  Я  знал,  что  капитана  Рамо

расстреляют.  Но я не забыл о годах его бесстрашных сражений

с туземцами. Спешным пакетом донес обо всем военному минист-

ру, просил о смягчении участи Рамо. А перед самым заседанием

я высказал судьям свое предположение: не перемешало ли солн-

це пустыни что-либо в голове капитана, не выжгло ли оно луч-

шую часть его души? И судьи, офицеры, которые знали и видели

сто раз капитана Рамо в деле,  задали ему на суде вопрос: не

считает ли он сам свой страшный поступок случайным явлением?

И  не вызвано ли это предательством чести Франции какой-либо

причиной, неизвестной начальству?

   - Нет,  господа судьи-офицеры, - спокойно ответил Феликс.

- Солнце тут ни при чем.  И голова моя в порядке.  Я не стал

убивать  невинных туземцев.  И впредь больше не буду убивать

людей.

   - А слава Франции? А присяга? А честь оружия? А долг сол-

дата? - напомнили ему судьи.

   - Нет! Все это тут ни при чем, - твердо сказал Феликс Ра-

мо.  - Тут совсем другое дело. Разве вы, господа судьи, сами

не убедились, что туземец, будучи не в силах отстоять свобо-

ду своей родины,  умирает гордо,  красиво.  А так ли живет и

умирает случайно разбогатевший рантье во Франции?

   - Он безумец!  -  возмутились  судьи-офицеры.  -  Равнять

французов  с дикарями!  Подсудимый Рамо!  Откуда у вас такие

идеи?

   - Отказываюсь,  господа  судьи-офицеры,  отвечать на этот

вопрос.

   - Вы забыли присягу.  Опомнитесь, Рамо!.. Вы предали свою

родину!

   - Бедная  мод Франция!  - тихо сказал Феликс Рамо.  - Моя

прекрасная страна!  Не я тебя предал. Твои хозяева по пустя-

кам  растрачивают свою жизнь и в оплату своих долгов распро-

дают тебя, моя родина. Они завоевывают пустыни на чужих кон-

тинентах,  а сами свою же Францию превращают в пустыню.  Они

расплачиваются лесами Франции за свое беспутство в  кабаках.

Моя Франция!  Ты скоро будешь без лесов, без тени под беспо-

щадным солнцем. Да, господа судьи! А хозяева Франции в своих

обветшалых замках и преуспевающих торговых конторах...

   Я оборвал капитана Рамо.

   Военый суд  приговорил капитана Феликса Рамо к расстрелу.

Я утвердил этот приговор,  считаясь с  моей  солдатской  со-

вестью,  с правдой всей моей жизни, жизни солдата - часового

на страже славы Франции.

   Рамо увели на расстрел. Рота по моей команде прицелилась.

Но тут примчался, на взмыленном коне курьер и вручил мне па-

кет. Военный министр заменил осужденному расстрел вечной ка-

торгой в Гвиане. Феликса Рамо в цепях увезли в Гвиану. Боль-

ше я о нем не слышал. И не вспоминал.

 

   Прошло три года. Я вышел в отставку и вернулся в свой за-

мок в Бретань.

   В старом замке, который был построен еще до первого крес-

тового похода, меня приветливо встретила моя семьяжена, дочь

и  сын.  Все было мирно в старом замке.  В душе было чувство

гордости за достойно прожитую жизнь.

   Но настал такой час,  когда я потерял покой.  И начал ду-

мать: уж не прав ли был капитан Рамо?

   Вот с чего это началось.

   Моей семье потребовалась очень большая сумма денег:  сыну

- чтоб делать карьеру в столице,  а дочери и жене - чтоб за-

вести свой салон в Париже.  Жена пригласила к обеду нотариу-

са.  Он  посоветовал  продать старый родовой лес на сруб.  Я

запротестовал.  Предки деревьев в этом лесу видели,  как мои

предки  уходили в крестовый поход.  Заботило меня еще и дру-

гое.  Я знал:  срубят лес - пески и дюны подступят к  самому

замку, он будет в песчаной осаде.

   Но жена и дочь настояли на своем. И лес пошел на сруб.

   И вот однажды на заре я проснулся от стука топоров.  Гля-

нул в окно. Увидел, как умирают деревья. И тут совсем неожи-

данно  я вспомнил слова капитана Рамо:  "Бедная моя Франция,

ты скоро превратишься в пустыню".

   Меня обступили воспоминания:  атака...  выстрелы...  Рамо

под судом,  гордый,  бесстрашный.  С каждым стуком топора, с

каждым падающим деревом все резче, все острее звучали в моем

сознании слова Рамо:  "Ты скоро будешь без лесов,  моя стра-

на...  а  хозяева  Франции благоденствуют и своих обветшалых

замках и преуспевающих торговых конторах..."

   Я уехал  из  Бретани.  Я стал разъезжать но Франции.  И я

увидел:  леса страны гибнут.  Их рубят, ими торгуют. Веселый

шорох чудесных семенных дубов в Беммо франицузы превращали в

шорох бумажек,  выручаемых шикарными ресторанами;  радостный

звон  красавиц  сосен в Верхней Луаре французы преображали в

звон луидоров в картежных домах и увеселительных заведениях.

   Тяжкие раздумья мучили мой мозг и сердце.  Мой внутренний

мир раскололся надвое. И я тщетно пытался его склеить.

   Полгода я путешествовал. А затем вернулся в свою Бретань,

в свой замок.

   Пни... всюду  жалкие  обрубки  торчали из земли там,  где

когда-то рос мой старый добрый лес. Однажды ночью я долго не

мог уснуть. И я пришел к океану.

   Я шагал меж пней, угрюмо торчащих из земли.

   По прихоти  лесорубов  на самом берегу среди дюн осталась

одна высокая сосна.  Как сейчас,  вижу косой свет луны, а на

песке тень дерева, засыпаемого песком. Верхушка сосны звене-

ла, упорно качала ветвями, казалось - что-то доказывала оке-

ану.

   Прошло время.  Я получил сообщение: "Каторжник Феликс Ра-

мо, капитан колониальных войск, застрелен охраной при попыт-

ке к бегству".

   Не душевные муки и не угрызения совести, а острую колющую

боль в сердце почувствовал я, когда прочел это сообщение...

   Врач вылечил  мое  сердце.  Но  перед глазами непрестанно

стоял погибший капитан Рамо.  Звучали его слова - словно он,

уходя из жизни,  влил их в мое сознание.  И правда этих слов

стала становиться моей правдой. Но как примирить ее с воинс-

кой, солдатской правдой всей моей жизни?

   Долг... "Я выполнил свой воинский долг",  - тысячу раз  в

день повторял я себе. Но совесть уж прочно облеклась в одеж-

ду правды последних слов Рамо о Франции, о свободе. Я упорно

боролся  с  моим  понятием о долге перед Францией.  И в этой

борьбе я изнемог.  И выхода не находил.  И снова стал ездить

по свету, ища покоя.

   И вот я приехал в Карлсбад.  Встретился с Вами. Остальное

Вы знаете.

 

   Я кончил,  мой друг. Теперь Вам все известно. Рассказ мой

о лосе и волках, надеюсь, стал Вам понятен. Я - лось, одино-

кий лось, которого преследуют волки. Какие? Угрызения совес-

ти.

   Жду Вашего сообщения о поездке в Пелисье. К матерн погиб-

шего Феликса Рамо.

                                              Ваш де Давен.

 

                    СВЯТОШИН РАЗОБЛАЧЕН

 

                    Карлсбад. 4 октября

 

                      Дневник Веригина

 

   Итак -  в дорогу.  Во Францию.  Приеду в Пелисье.  Разыщу

старушку Жермен Рамо.  Исполню поручение де Давена.  Передам

деньги. А потом - домой.

   Отправляю письмо друзьям в Женеву. Себе оставляю копию.

 

   "Дорогие друзья и товарищи!  Имею все основания предупре-

дить вас:  остерегайтесь Святошина.  Вы в Женеве, а вместе с

вами и я,  поверили ему.  Но он -  враг.  Заграничный  агент

Третьего отделения.

   И доказываю я это вот как:

   1) его выдал запах лаванды,  сохранившийся в бумагах, ле-

жавших в моем чемодане еще со времен Люцерна,  когда он, как

"милосердный христианин", ходил за мною во время болезни;

   2) мне известны его попытки проникнуть в  мою  комнату  в

пансионе "Черный лебедь",  когда меня не было дома.  Об этом

мне известно от старого служителя по фамилии Капка;

   3) Святошин  в  разговорах со мной явно провоцировал меня

на антицарские высказывания,  пытался подчеркнуть "революци-

онный" образ своих мыслей;

   4) в своем стремлении проникнуть  к  A.  Герцену  потерял

всякое чувство меры, состряпав некий "донос на самого себя",

который он мыслил увидеть на страницах "Полярной звезды".

   И еще  (только  не  улыбайтесь):  к сказанному выше можно

прибавить предупреждение старого часовщика в Люцерне,  опре-

делявшего  людей по их походке:  "Остерегайтесь его (то есть

Святошина) - это нехороший человек".

                                                    Ваш..."

 

 

 

                        Часть пятая

 

                      ОЖИВШАЯ МЕЛОДИЯ

 

               ТАЙНА ПЕРЕУЛКА СТАРЫЕ КАШТАНЫ

 

                Пелисье. Гостиница "Бель Вю"

                      8 октября, утро.

 

   Сегодня суббота.  На рассвете приехал в Пелисье. Моя ком-

ната в этой приморской гостинице "Бель Вю" сумрачна и непри-

ветлива. Одиноко глядит на океан маяк.

   Иду к  мадам  Рамо.  Она живет в переулке Старые каштаны,

дом 25. Передам деньги - и домой. Документы в порядке.

 

                       Пелисъе. Ночь.

 

   Я задерживаюсь в Пелисье.  Побывал в переулке Старые каш-

таны.  Мадам Рамо не застал. Соседки сказали так: "И что это

все приезжают к мадам Рамо непременно в субботу? То какой-то

матрос, теперь вы. Мадам Рамо всегда в субботу уезжает в де-

ревню.  Там живет ее школьная подруга мадам Дефорж.  А мадам

Рамо вернется послезавтра, в понедельник".

   С каким любопытством осматривали и расспрашивали меня со-

седки госпржи Рамо!  Допытывались, кто я, зачем приехал, ка-

кое у меня дело в Пелисье.

 

                    Пелисье, 9 октября,

                     воскресенье, утро.

 

                      Дневник Веригина

 

   Приморский городок  Пелисье  был когда-то славен и знаме-

нит.  Ныне он забыт всеми кораблями мира.  А переулок Старые

каштаны, где живет мадам Рамо, самый забытый переулок в этом

забытом городке. Наверное, все дни здесь друг на друга похо-

жи,  как  эти  маленькие домики с глухими ставнями,  которые

закрываются с переулка.  Наверно,  только два раза в день  -

вечером (когда  с  переулка  вталкивают в отверстие по бокам

окон болты и ставни крепко-накрепко  прижимаются  к  стеклам

окон)  и  утром (когда открываются ставни) - тишина переулка

нарушается стуком этих болтов.  Но весь день и всю ночь тихо

дремлет  переулок.  Дремлет  и  этот  старый-старый городок,

вспоминая старинные пиратские времена.

   Но в прошлое воскресенье пришла в этот переулок тайна. Не

выдуманная,  а настоящая.  И принес ее неизвестный матрос  с

неизвестного корабля.

   Было так (со слов тетушки Фланш, соседки мадам Рамо).

   Рано утром,  еще  только  стали открывать ставни в домах,

тетушка Фланш,  выйдя на крылечко,  увидела,  что в переулке

появился моряк. Он курил короткую трубочку, поглаживая боро-

ду, которая росла у него под подбородком - прямо из шеи, - и

все время присматривался к домам. Он что-то искал.

   Так дошел он до домика мадам Рамо.  И сразу же взбежал на

крылечко и потянул ручку звонка.  Ответа не было. Постучал в

окошко. Занавеска не поднималась. Тетушка Фланш, соседка ма-

дам Рамо, услышала стук, вышла на крылечко и сказала:

   - Не звоните и не стучите!  Хозяйка дома уехала вчера,  в

субботу,  в деревню.  К мадам Луизе Дефорж.  Очень почтенной

даме. Обе они когда-то в одном пансионе жили к учились.

   - А когда же вернется хозяйка?

   - В понедельник.

   Моряк сел на приступочку крыльца.

   Шли часы...  Жители переулка ходили мимо домика мадам Ра-

мо.  Смотрели:  моряк  то  сидел на крылечке,  то подходил к

окошку дома и,  приложив к лицу обе  ладони,  смотрел  через

стекло в квартиру. Смешной моряк! Ведь не пряталась же мадам

Рамо в полутьме своего дома!  Иль,  может,  моряк хотел уви-

деть,  какая у нее мебель? Кто его знает? Соседки мадам Рамо

звали моряка откушать кофе - надо же было узнать,  откуда  и

зачем он прибыл сюда.  Но моряк поблагодарил и отказался. Он

достал из сумки кусок вяленого мяса и флягу вина.  И тут же,

на крылечке,  позавтракал. Был полдень, когда жительницы пе-

реулка,  посоветовавшись с мужьями, подошли к моряку и прямо

спросили о том, что привело его в городок. Моряк усмехнулся.

   - Надоело мне смотреть на море.  Вот и решил на эти  окна

посмотреть.

   Соседки продолжали свои расспросы: откуда же он прибыл? И

моряк рассказал,  что совсем недавно шхуна его былa у остро-

ва, где водятся удивительные черепахи. Там он катался на од-

ной гигантской черепахе - стоял на со спине, она его возила.

   - Да, - говорил он, - душа болит, когда видишь, как чере-

пахи плачут! Сам видел слезы у них на глазах. Черепахи выхо-

дят из моря на острова и откладывают свои яйца:  чтобы в го-

рячем песке вывелись маленькие черепашки.  Я видел,  как ги-

гантские черепахи яйца отложили,  зарыли в песок. И поползли

к морю.  Но чего-то не рассчитали.  Начался отлив. Добраться

до моря далеко,  а черепахи еле  ползут.  Им  трудно,  очень

трудно.  На глазах слезы.  Сам видел... Что делать?! Всем на

свете нелегко живется... Кругом слезы...

   - А все же...

   - Что? Вам угодно знать, откуда я приплыл и куда уплываю?

   И тут  моряк  запел песенку о том,  как долог путь до ка-

кой-то Цитереи, где красавица живет...

   Моряк ждал  до вечера.  А когда в домиках появились огни,

моряк стал прощаться. Его уговаривали остаться до утра, зва-

ли в дом.

   Нет! Шхуна его уходит на заре.  А капитан - суровый чело-

век. Конечно, он не вздернет его на рею, эти времена прошли,

но опоздай он на минуту - и жизнь его  станет  сладкой,  как

морская вода.  Что делать...  Жаль, не повидал мадам Рамо. И

моряк из-за пазухи достал какой-то пакет, запечатанный пятью

сургучными печатями, вручил соседям и попросил:

   - Вот передайте мадам Рамо...

   - А вы? Как сказать о вас? Кто же вы?

   Моряк махнул рукой: не имеет значения! Соседи смотрели на

запечатанный  пакет,  смотрели вслед моряку,  который шел по

переулку неторопливой, уверенной походкой, и ничего не пони-

мали.

   Мадам Рамо,  как обычно,  вернулась в понедельник  утром.

Соседки сразу заполнили дом. Рассказали про матроса. И стали

ждать:  что написано в письме? Но мадам Рамо не стала читать

при всех...  Ни в тот день,  ни на следующий не проронила ни

слова. На том и кончилось.

   И тетушка Фланш развела руками в знак того, что больше ей

нечего сказать.

 

   Так в переулок Старые каштаны вошла тайна.  И этот  воск-

ресный  день  -  приход  моряка с письмом - выскочил из ряда

схожих тысяч дней, выскочил, стал в сторонку и сказал на ухо

каждому жителю переулка:  "Вот вы все и не знаете, что напи-

сало в письме за пятью печатями,  кто этот моряк,  откуда он

приплыл и куда уплыл. Но знаете, почему ваша соседка госножа

Жермон Рамо молчит.

 

                 Пeлисье, 10 октября. Вечер

 

   Веригин утром отправился опять в переулок Старые каштаны.

Осторожно потянул ручку звонка.

   Дверь широко раскрылась. Седая старушка в черном закрытом

платье с недоумением и любопытством в больших и молодых гла-

зах внимательно осмотрела меня с ног до головы. Пригласила в

дом.

   Я рассказал,  как мог, о цели моего приезда. Протянул па-

кет де Давена.  Странное дело! Не было печали в глазах мате-

ри, когда я сказал ей о том, что друг ее сына Феликса горюет

вместе с ней о гибели ее сына.

   Почему-то очень настойчиво она стала меня  расспрашивать,

где я родился,  где рос. Я подробно рассказал ей все о себе.

Она в свою очередь сообщила,  что была  когда-то  в  Москве,

служила гувернанткой в доме на Молчановке.  Но это было пол-

века назад... Опять переспросила:

   - Так вас преследовали? И вы беглый?

   - Да, мадам. Мне дважды удалось бежать.

   И чуть я сказал, что дважды бежал, как она воскликнула:

   - Я вам верю,  мосье.  - И глаза ее молодо заблестели.  -

Так знайте же - он жив! Да! Да! Мой сын Феликс Рамо жив. Он,

так же как и вы, был осужден. Бежал из тюрьмы, О нем началь-

ству сообщили: погиб. Но вот... вот письмо. На конверте было

пять сургучных печатен. Какой-то моряк привез. И никто в го-

родке этого не знает.  И не узнает. От всех скрываю. А вам -

верю.

   Я вскочил со стула.

   - Может ли это быть?

   - Что, не верите? Так вот - читайте.

   Привожу почти  дословный  пересказ  этого   удивительного

письма.

 

   "Мадам! Все считают,  что Ваш сын Феликс Рамо,  гвианский

каторжник, капитан колониальных войск Франции, погиб при по-

пытке к бегству от пули французского сержанта и утонул в ре-

ке Морони в Гвиане.  Это не так!  Он жив. Он бежал, стража в

него стреляла,  но промахнулась.  Он не утонул. Переправился

на другой берег и уже давно собирался  тайком  вернуться  во

Францию. Друзья ему помогали. Но черный бес Гвианы - малярия

сокрушила его. Хотите спасти сына - передайте подателю сего,

моряку, имя которого вам не следует знать, хину. Это лекарс-

тво его спасет.  И вы,  мадам Рамо, обнимете еще в этом году

своего сына.  О письме никому ни слова.  Узнают - начнут ис-

кать вашего сына.  И тут уж ему несдобровать. Найдут - пове-

сят.

                                                  Вотрен".

 

   Вотрен? Я не поверил глазам.  Вгляделся. Да, подпись"Вот-

реы".  Что  за  штука!  Ведь человека по имени Вотрен нет на

свете. Это знаменитый герой романов Бальзака, беглый каторж-

ник.

   - А вот еще одно письмо, - прервала мадам Рамо мое беспо-

койные размышления.- Я получила его от Феликса год назад, но

это все равно.

   И она стала читать вслух:

   - "Дорогая мама!  Я жив.  Итак, год, как я в Кайенно. Ка-

торга - это каторга. Но страшнее этой гвианской каторги были

те дни,  когда я,  капитан французских  колониальных  войск,

обязан был приказывать другим уничтожать деревни, стрелять в

стариков,  женщин и детей.  На военной службе в  колониях  я

долго подчинялся присяге и делал черное дело. Но настал час,

и душа моя открылась.  Я глубоко  задумался  о  судьбе  моей

Франции.  Постепенно я почувствовал,  что не буду участником

колониальных преступлений моего правительства.  А  смерти...

смерти я и на войне не боялся.

   Напиши брату в Россию,  что сделать мою душу ясной и спо-

койной помогло его письмо о том, что такое свобода и что та-

кое деспотизм.

   Я уверен: брат согласится со мной во всем. Ты ведь воспи-

тала нас честными людьми.

   Будь здорова,  дорогая,  и спокойна за меня.  Я знаю, что

брат посылает тебе деньги. Он никогда не оставит тебя.

   Обнимаю тебя. Твой сын Феликс".

   Я стоял ошеломленный. Что же это такое? Тот, кого считали

погибшим, жив!..

   - Позвольте предложить вам чашку крепкого чая  или  лучше

кофе,  - мягко сказала мадам Рамо. - Не отказывайтесь. Прошу

вас.

   С этими  словами  мадам  Рамо ушла.  Из-за закрытой двери

послышалось звяканье  ложечек,  чирканье  спичек;  скрипнула

дверца буфета, зазвенела посуда.

   Я стал перечитывать письмо с подписью "Вотрен".  Задумал-

ся.  Верить ли письму,  которое подписал человек, заменивший

свое имя именем литературного героя из произведения  Бальза-

ка?  Но мать Феликса Рамо понимает, что имя Вотрена - выдум-

ка,  и верит письму. Итак, судьба Феликса связана с каким-то

Ветреном!

   Но кто же...  кто этот Вотрен?  И какая странная подпись!

Буква  "н"  отлетела  от  остальных  и в решительном завитке

чем-то напоминает букву "п",  как писал ее  Наполеон,  ставя

свою подпись на бумагах.

 

            ХИНА И ПАРА ВЯЗАНЫХ ШЕРСТЯНЫХ ЧУЛОК

 

                 Пелисъе. 10 октября. Ночь

 

                      Дневник Веригина

 

   Мадам Рамо  в  кухне  варила кофе.  Аромат его постепенно

проникал через закрытую дверь, наполнял гостиную.

   Голова моя шла крутом. Надо было сосредоточиться.

   Не выпуская из рук письма Вотрена,  я  стал  разглядывать

гобелен, который закрывал целую стену этой комнаты. На гобе-

лене во всех подробностях был выткан сбор винограда  в  Бур-

гундии. И радостная праздничность струилась от этой картины.

   Почтенная поселянка с веселым видом опрокидывает корзинку

винограда в огромную бочку,  где бородатый поселянин (навер-

но,  ее муж),  поглядывая на нее, давит виноград. А вдали от

них,  у другой бочки,  молодая поселянка,  улыбаясь,  держит

ведро вина, а хорошо причесанный юноша льет вино в бочку.

   Суетливые дети подбирают виноградные кисти.  Вместе с по-

селянами трудится и сеньор. Он в праздничной одежде. Ему по-

могает красивая блондинка с задумчивым взглядом.  Л в другом

конце виноградника какие-то очаровательные  дамы  в  тяжелых

платьях из красного бархата нежными перстами срывают гроздья

винограда и укладывают в корзинки.  Вдали на  холме  высится

замок.  И,  наверно, ум художника занимала одна трогательная

идея: о совместном труде владельцев замка и простых поселян.

   Я загляделся  на  гобелен и даже не сразу услышал,  как в

комнату вошла старушка Рамо.

   - Мосье смотрит на гобелен...  Его сорок лет назад привез

из Парижа Огюстен,  мой муж, - сказала она, положив салфетку

на пеструю бархатную скатерть.

   Затем она принесла блестящий медный кофейник и две  узкие

маленькие чашки.

   - Мой Огюстен был художником,  - продолжала мадам Рамо. -

Но его  обидели  в Париже.  Посмеялись над его картинами.  И

тогда он стал моряком...  Прошу вас,  чашечку настоящего ту-

рецкого кофе...  -  И  мадам Рамо подвинула мне чашку кофе и

корзиночку с домашним печеньем. Она смотрела на меня добрыми

глазами,  слегка склонив голову набок. - Мосье, видно, очень

устал.

   - Да. Устал.

   - О,  моим сыновьям тоже досталась нелегкая жизнь! Но они

у меня честные мальчики.

   Она на мгновение задумалась,  потом вышла в соседнюю ком-

нату и вскоре вернулась со свертком в руках.

   - Вот хина,  - тихо,  как бы про себя, сказала она. - Вот

шерстяные чулки. Для сына. Эти чулки - чистая овечья шерсть.

Я связала их своими руками.  Сколько моих слез упало на  эту

работу!

   - А как передать?

   - О мосье!  - вырвалось у нее.  - Если б вы знали,  как я

жду этого моряка,  что принес письмо от  какого-то  Вотрена!

Этого человека или кого-либо другого. Как я жду! Но господи,

господи,  сколько же ждать!  Может быть,  день,  может быть,

год! А сын мой умрет, не дождется лекарства.

   Мадам Рамо перевела на меня вопрошающий,  скорбный взгляд

своих черных глаз.

   - Начинается ночь, - прошептала она. - Я не сплю и говорю

себе: вот  хина  для Феликса,  а сам Феликс без хины,  может

быть, сегодня ночью умрет. Если б я была в силах сама отвез-

ти  ему хину!  Но ревматизм часто укладывает меня в постель.

Добрая соседка тетушка Фланш неделями ухаживает за мной. Кто

же,  кто  переплывет океан ради моего сына?  Никто.  - И она

низко опустила голову. Губы ее чуть дрогнули.

   - Я! Я отвезу! - вырвалось у меня.

   И разве мог я сказать иначе?

 

                     МУЗЫКАЛЬНЫЙ АЛЬБОМ

 

                    Атлантический океан

                      Шхуна  "Лютеция"

                    13 октября 1863 года

 

                      Дневник Веригина

 

   Ветер надувает паруса.  Шхуна "Лютеция"  держит  курс  на

Гвиану.  Как  найду я там этого сказочного Вотрена?  Волны с

грохотом бьют о борт шхуны,  гонят шхуну все дальше и дальше

от Франции и все ближе и ближе к Французской Гвиане.

   Я сижу в своей каюте. Я - корабельный врач на этой шхуне.

Уже произвел осмотр всей команды.

   За дощатой перегородкой каюты чуть слышны  голоса  матро-

сов,  волны лижут, трогают борт шхуны, а она, чуть поскрипы-

вая,  все плывет и плывет со своим торговым грузом к берегам

Гвианы.

   Как я очутился здесь, на борту шхуны "Лютеция"?

   О том,  что  торговая  шхуна "Лютеция" отплывает во Фран-

цузскую Гвиану, я узнал, скитаясь по Гаврскому порту.

   - Какое мне дело,  есть ли у вас диплом врача или нет!  -

сказал мне капитан "Лютеции".  - Отвечайте, сколько вам пла-

тить?

   - Нисколько!

   - Что-то  подозрительно!  Но я ничего не боюсь.  Плывите.

Беру вас. Кормить буду.

   - Но я обязан предупредить: моя врачебная практика...

   - Опять о том же!  Надоело.  Я моряк!  А восемь лет назад

воевал под Севастополем. Видел, знаю работу русских медиков.

У меня глаз морской. Наметанный.

   - А помещение, господин капитан?

   - Отдельная каюта.  Будут больные - прикажу  притащить  к

вам на койку. Все! Сказал - завтра отплываем!

 

                Шхуна "Лютеция", 15 октября

 

                      Дневник Веригина

 

   "Марсельеза"! Ее бодрый напев - в моей каюте. И льется он

из старинного альбома с украшениями из бронзы.

   Здесь, в  маленькой  каюте,  я раскрываю этот музыкальный

альбом с удивительными рисунками. Его передала мне мадам Ра-

мо  для  своего сына в Гвиане.  (Можно подумать,  что чуть я

сойду на берег, так сразу же попаду в объятия Феликса!)

   Три дня назад мы простились с мадам Рамо.

   Я сделал десяток-другой шагов  по  тихому  переулку,  как

вдруг услышал чей-то возглас.  Оглянулся. Мадам Рамо спешила

мне вслед.

   - Остановитесь, мосье!

   Я пошел ей навстречу.

   Старушка держала в руках какой-то предмет:

   - О,  мосье! Ваше великодушие... Вы увидите моего мальчи-

ка... Так возьмите...

   - Что это, мадам Рамо?

   - Альбом,  мосье. О, это почти талисман. Все свое детство

маленький Феликс больше всего любил разглядывать эти  рисун-

ки.  Чуть заболеет - я ему в кроватку сразу даю этот альбом.

И он засыпал и просыпался с этим альбомом.  И быстро поправ-

лялся.  Отец Феликса, мой муж, в юности пробовал свои силы в

живописи. Я уже рассказывала вам об этом. Но картины его бы-

ли отвергнуты на выставке в Салоне.  Он стал матросом, а по-

том капитаном на кораблях,  уплывающих в далекие  страны,  и

там  он делал зарисовки.  Он возил с собой какие-то увеличи-

тельные стекла...  И все рисовал морских зверей - таких, ко-

торых никто не видит. Этот альбом переплетен в пергамент. Он

не боится воды.

   - Хорошо, мадам!

   - А!  Вот еще...  Слушайте...  Затейник был  мой  дорогой

Огюстен.  Откройте альбом.  Вот ключик. Видите! Вставьте его

вот сюда. Осторожно, поверните вот так.

   Я повернул ключик.  Крошечный механизм, спрятанный в аль-

боме,  пришел в движение: закрутился валик с шипами, зубчики

гребня стали цепляться за шипы. И в тихом полусумраке одино-

кого переулка мелодично и нежно зазвучала мелодия  "Марсель-

езы".

   Я не мог удержаться от улыбки. Глаза мадам Рамо сияли.

   - А  рисунки вы посмотрите в море.  Или вместе с сыном...

И,  как в детстве,  чем больше он на них будет смотреть, тем

скорей поправится...  Прощайте,  мосье.  Пусть вместе с этим

альбомом придет к вам счастье и радость.

   - Вы очень добры ко мне, мадам Рамо! Не знаю, я еще ничем

не заслужил...

   - Полноте! Мой Огюстен говорил: настанет время, и все лю-

ди станут так добры,  что у кого не хватит доброго дела, ко-

торое  он  сможет  сделать,  то он постучит в чужое окошко и

попросит: дай мне одно из твоих желаний сделать  доброе  де-

ло... Да, да, мосье, - добро рождает добро. - И большие гла-

за мадам Рамо чуть увлажнились. - Благословение матери пусть

сопутствует вам всюду и везде, - тихо сказала она.

   Я низко поклонился и ушел молча. Не оглядывался. Но знал,

что мадам Рамо еще долго смотрела мне вслед.

 

                Шхуна "Лютеция", 23 октября

 

                      Дневник Веригина

 

   Ветер надувает паруса шхуны "Лютеция".  Волны плавно, бе-

режно несут шхуну.  Белая пена с легким шипением убегает  за

корму.

   Когда-то будем в Гвиане? Что сулит мне эта страна?

   Чем ближе берега Гвианы, тем больше растет тревога. С че-

го я там начну?  Не знаю.  Кто этот Вотрен,  который прислал

письмо?  Не знаю.  А как найти человека,  который скрывается

под именем,  Вотрен?  Не знаю! Где искать беглого каторжника

Феликса Рамо,  который болен и скрывается от всего мира!  Не

знаю!

   Конечно, имя Вотрен - выдумка.  Но я верю тому, что напи-

сано в письме за подписью "Вотрен". Верю в добрый порыв души

того  неизвестного человека,  который прислал с матросом это

письмо.

   Если письмо за подписью "Вотрен" не лживое,  если л отыщу

Феликса в дебрях Французской Гвианы, если Феликса еще не за-

душила  малярия и он жив,  если я его вылечу (небо,  сколько

"если"!), то я с легким сердцем вернусь в Россию.

 

              РАДИОЛЯРИИ В МУЗЫКАЛЬНОМ АЛЬБОМЕ

 

                              Шхуна "Лютеция", 29 октября

 

                                   Дневник Веригина

 

   Вчера я в сотый раз рассматривал этот забавный  музыкаль-

ный альбом.

   С какой любовью, с каким мастерством художника и наблюда-

тельностью  натуралиста  зарисовывал Огюстен Рамо мельчайшие

водоросли,  моллюски и даже радиолярии!  Какое  разнообразие

форм...  И  внимание  мое  на мгновение привлек ажурный шар,

усеянный длинными иглами и накрест опоясанный узорчатой  по-

лосой.

   Сколько воспоминаний будит во мне слово  "радиолярия"!  Я

познакомился с ним,  еще будучи ребенком:  одноклеточные су-

щества,  состоящие из ядра, погруженного в студенистую массу

- протоплазму.  Когда я стал изучать геометрию,  отец достал

из шкафа книгу под названием "Собрание морских чудес".

   - Смотри не только в учебники,  - сказал он мне, - но и в

этот атлас. Вот шар... а вот треугольник, пирамида, квадрат,

октаэдр, многогранник. Видишь, в какие затейливые наряды об-

лачила мать-природа детей своих,  самую мелюзгу. Но здесь не

только геометрия. Вглядись. Мне кажется, что радиолярии мог-

ли спросить первобытного человека: умеешь ли ты обороняться,

нападать и украшать себя?

   - Не понимаю, папа. Объясни.

   - А  тут ведь все ясно.  Посмотри...  Умеешь ли ты оборо-

няться,  человек? Нет? Глянь: вот кольчуги, шлемы, щиты. Пе-

ренимай!  А если будет сражение - вот тебе дротяки и стрелы,

гарпуны, копья и мечи. А разве можно жить без украшений? Так

выбирай - перед тобой короны и венцы, кольца, кресты и звез-

ды...  И еще посмотри. Вот решетчатый шар, ажурный. Он схва-

чен накрест узорчатым пояском. А из этого ажурного шара тор-

чат тонкие острые выросты.  Ежик не ежик, просто - сказочное

существо!

   - Хитро!  Сколько их,  этих радиолярий! И все разные. Вот

бы посмотреть их живьем!

   - Когда-нибудь увидишь.  Радиолярия различима только  под

микроскопом  - это клетка с ядром и протоплазмой.  Под видом

необычайного костюма создала она для себя  прочную  защитную

оболочку из кремнезема.  Какую силу жизни, красоту жизни яв-

ляет это крошечное, хрупкое и вместе с тем такое стойкое су-

щество!

   В дверь каюты постучали: меня зовет капитан.

   Уходя, я  еще раз глянул на зачаровавший меня в музыкаль-

ном альбоме рисунок решетчатого шара с узорчатым пояском.

   - Скажите по совести, - так встретил меня капитан и хитро

прищурил левый глаз, - какая сила гонит вас в Гвиану?

   - Лечебные травы, - ответил я не моргнув.

   - Травы?

   - Да... для борьбы с малярией. Я ведь врач.

   - Значит,  вы собираетесь воевать с малярией.  Похвально!

Эта желтая ведьма не знает управы. Замучивает в ознобе и ли-

хорадке всех подряд.  Так что смотрите в оба,  а не то... вы

на нее с травкой,  а она вам петлю на шею. Впрочем, дело ва-

ше.

   - Скажите,  капитан,  - спросил я,  - вот я отправляюсь в

свое путешествие,  буду плавать по рекам  Гвианы,  бывать  в

тропическом лесу,  но скажите:  где и каких людей увижу я на

берегах рек или в лесу?

   - Во  Французской  Гвиане  десять  или  пятнадцать  видов

обезьян.  Черт побери! Есть очень занятные обезьяны. Изучай-

те, удивляйтесь.

   - Простите, капитан, я спрашивал о людях...

   - Да!  О людях!  Так вот,  если повезет,  познакомитесь с

ягуаром.

   - А люди?

   - Зачем вам люди?  Разве мало людей на своем веку  гадали

вы? В реках Гвианы и на берегу водятся водяные удавы - боа и

анаконда.  Самое  звучание  этих  слов  поражает  наш  слух:

бо-а... а-на-конда! А рыба пи-рай-я... змея ла-ба-рия... Что

за слова - красота!

   - Я вам еще нужен,  капитан? - спросил я, потеряв надежду

на прямой ответ. - Можно идти?

   - Ах да,  вы что-то спрашивали о людях?  Так вот:  в чаще

джунглей скрываются негры,  индейцы и,  конечно,  беглые; по

окраинам  леса,  по  берегам речушек и ручьев бродят белые -

те,  кто не в ладу с французским правосудием, просто бродяги

и  еще золотоискатели.  Уж не разыскиваете ли вы какого-либо

дальнего родственника - золотоискателя? Хотите разбогатеть?

   - Нет,  не хочу.  Мне нужны травы. Чтоб помочь людям одо-

леть малярию.

   - Допустим! - При этом капитан снова хитро прищурил левый

глаз.  - Однако качка усиливается.  Ишь как шхуну кладет на-

бок! Слышите команду: убрать паруса, задраить люки, - боцман

не дремлет.  Похоже, будет шторм. Знакомы с морем? Нет? Сей-

час узнаете, почем фунт лиха.

 

   ...Шторм позади.  Грозный и прекрасный. Но сейчас мертвая

зыбь.  Огромные округлые валы. Шхуна то вздымается ввысь, то

проваливается в пропасть.  И так без конца.  Кажется,  что в

мире ничего не осталось,  кроме этих живых серо-зеленых хол-

мов,  по  воле  которых все вокруг обречено бессмысленно ка-

чаться вверх-вниз, вверх-вниз... до бесконечности.

   Что скажете вы мне, волны Атлантики?

   Где конец тревоги? Где предел морской тоске? Где надежда?

Найду ли я в этой Гвиане человека, которому везу лекарство?

 

 

                 В ГОСТЯХ У ТЮРЕМНОГО ВРАЧА

 

             Порт Кайенна. Борт шхуны "Лютеция"

                         31 октября

 

                      Дневник Веригина

 

   Только что вернулся от тюремного врача.

   Казалось бы, какой нелепый поступок! Разве ищут человека,

бежавшего из тюрьмы,  в доме тюремного врача? А я именно так

и поступил.

   Когда я сошел с корабля на берег и остановился в недоуме-

нии,  куда идти, передо мной возник образ московского тюрем-

ного врача Федора Петровича Гааза.  Этот необычайной доброты

человек пользовался в  пятидесятые  годы  огромной  популяр-

ностью среди арестантов.  Служить арестантам,  заключенным в

царские тюрьмы,  помогать людям с несчастной судьбой, забро-

сившей их на дно жизни,  - в этом только и видел доктор Гааз

всю цель,  весь смысл своей жизни.  Недаром этого  тюремного

врача,  пребывавшего в своей должности более двадцати лет, в

народе называли "святым доктором",  а арестанты даже сложили

поговорку: "У Гааза нет отказа". Умер Гааз в 1853 году. И на

его могильном памятнике на кладбище в Москве  высечена  над-

пись: "Спешите делать добро".

   Так, может быть,  не очень уж странно, что поиски каторж-

шша Феликса Рамо и загадочного Вотрена я,  врач, начал с то-

го, что решил побывать у тюремного врача в Кайенне.

   Итак, я сошел со шхуны и спросил первого встречного,  где

живет тюремный врач.

   - А!  Господин Ги де Лорен? - чему-то улыбнувшись, прого-

ворил прохожий и назвал адрес.

   - Господин Ги де Лорен здесь живет? - спросил я у высоко-

го задумчивого негра,  который стоял на крыльце дома с окна-

ми, забранными решетками.

   Негр посмотрел на меня пристально и внимательно.

   - Да,  мосье!  Тюремный врач господин Ги де Лорен живет в

этом доме. Я его слуга. Меня зовут Сэмуэль. Сэм.

   - Сэм,  доложите,  пожалуйста,  доктору Ги де Лорену, что

ему желает нанести визит врач со шхуны "Лютеция",  прибывший

сегодня в Кайенну из Гавра. Мое имя - Веригин.

   - Доктор Веригин со шхуны "Лютеция", - повторил негр.

   - Сэм! - послышался чей-то громовой голос. - С кем ты там

разговариваешь?

   Дверь распахнулась.  Держа бокал вина в руке и отпивая из

него, предстал предо мной на крыльце человек огромного роста

в  темно-коричневом стеганом халате,  на котором были вышиты

две золотые лавровые ветви.  Буйная седая копна волос, глаза

насмешливые, острые и внимательные.

   - Слышал! Все слышал! Врач со шхуны "Лютеция"... Визит...

и так далее...  Название вашей шхуны мне нравится.  Но я еще

не знаю,  коллега, понравитесь ли вы мне. Посмотрим. Предуп-

реждаю: когда будете со мной говорить, не думайте, что я чу-

дак (потому что я действительно чудак!).  Мне так можно  ду-

мать, вам - нет! Так отвечайте же, сударь, не сходя с места,

какой дьявол притащил вас в нашу веселую Кайенну? Это весьма

подозрительно. Клянусь! Мир и так полон загадок! Зачем же вы

своим приездом задали мне еще одну?  Что вы, коллега, молчи-

те?

   Я действительно молчал. Не знал, что ответить.

   - Ну и дьявольский сон: капитан "Лютеции" Гоне, скопидом,

церковная крыса, крохобор, приглашает к себе на шхуну врача.

Загадка!  О планета, я люблю тебя за твои загадки! Но что же

вы молчите?

   - Мосье! Денег мне капитан Гоне не платил. Я отказался от

денег.

   - Удар толедского клинка! Я повержен в прах! Какой же дь-

явол заставил человека плыть в наш ад, в эту Кайенну, да еще

без денег?

   - В Гвиане хозяйничает малярия. Так?

   - Так! Что дальше?

   - Надеюсь,  вы знаете: Гумбольд, когда его спутник Боплан

заболел малярией, сделал настойку коры хинного дерева. Напо-

ил больного.  Но Боплану стало еще хуже.  Тогда местный врач

дал больному мед и настойку корпя Кортеца.  Больной выздоро-

вел.

   Доктор Ги де Лорен насмешливо прищурил  один глаз:

   - А вы тут при чем?

   - Я хочу найти в Гвиане те растения,  которые справляются

с малярией...

   - О! Похвально! Я еще не спросил: откуда вы? Где ваша ро-

дина? Как вас звать?

   - Мосье, мое имя Веригин. Я из России.

   - Прекрасно!  Врач Веригин из России, желая обогатить ме-

дицину,  пустился в плавание. Пью за мореплавателя Веригина.

А где же ваш бокал?  Ах да, мы ведь стоим на крыльце. Скорее

к столу!

   И Ги де Лорен додал знак негру. Тот широко распахнул пре-

до мной дверь.

   Я шел по длинному коридору,  окна которого  были  забраны

решетками. Доктор Ги де Лорен следовал за мной.

   Так я оказался в гостях у тюремного врача.

 

                      РАЗВЕДКА СЛОВОМ

 

   - Итак,  мой гость,  - обратился ко мне хозяин,  когда мы

уселись за стол.

   - Мосье! Я уже сказал - мое имя Веригин. Дмитрий Веригин.

   - Итак,  Дмитрий Веригин,  поднимаю бокал за вас и за то,

чтобы вы благополучно вернулись во Францию  ыо  вашей  шхуне

"Лютеция".

   - Ваше здоровье!  Но я уже сообщил вам: я остаюсь в Гвиа-

не, искать травы от малярии.

   - Остаетесь здесь?  - И с этими словами Ги де Лорен прон-

зительно взглянул на меня.  - Наш губернатор говорит так: не

для праздных путешественников и бездельниковгостей и даже не

для искателей целебных трав, а для себя, для Франции, откры-

ли Гвиану французы.

   - Не французы, а испанцы, мосье, Гвиану открыли испанцы -

Колумб во время второй экспедиции, а затем Охеда.

   - Истина - всегда истина!  За здоровье испанцев,  которые

открыли Гвиану для французов.

   - Для французов?  Да! Каторгу и тюрьмы французское прави-

тельство действительно создало для своего народа,  для  нес-

частных его сынов, в этой Гвиане! За кого же пить?

   - Якобинец? Вы якобинец, мосье Веригин!

   - Я искатель.

   - Все равно - якобинец!  Впрочем, матушка-малярия не раз-

бирает, ей все равно - роялист или жирондист, богач или бед-

няк, аристократ или столяр! Ведь она, малярия, - главная хо-

зяйка Гвианы. Царица желтого ада, она не знает на себя упра-

вы.  Ей ни до кого нет дела! Когда-то ссылали сюда и роялис-

тов и якобинцев. Вражда меж ними в Гвиане не успевала вспых-

нуть - малярия укладывала их рядом и замучивала в  ознобе  и

лихорадке и тех и других,  и молодых и старых.  С одинаковой

страстью она качает людей в ознобе.  И  навсегда,  насмерть,

укачивает...  -  Ги де Лорен поднял бокал.  - Ваше здоровье,

искатель трав доктор Веригин,  - с легкой иронией сказал он.

И,  точно отвечая своим мыслям,  проговорил раздельно и чет-

ко:- Гвиану,  конечно,  открыли испанцы.  А  теперь  хозяева

здесь французы. Куда шагнет сапог французского солдата, куда

ступит конь французского драгуна,  там и Франция. Ведь фран-

цузы  -  лучшие в мире воины!  Выпьем за французское военное

искусство!

   - Вы имеете в виду Березину, мосье? Отступление армии На-

полеона из Москвы? Ваше здоровье, доктор Ги де Лорен!

   Доктор Ги  де  Лорен,  верно,  не расслышал моего тоста и

продолжал:

   - Воевать!  Мы,  французы,  умеем воевать,  мы, французы,

умеем и лечить, врачевать.

   - Безусловно.  Ваш  доктор  Гильотен...  его изобретение,

сверхчудная гильотина, и впрямь прекращала любую болезнь че-

ловека...  Он так лечил людей,  этот доктор, что Франция при

его помощи потеряла больше людей, чем при осаде Севастополя.

   Так я говорил,  а думал о другом, о своем: как, каким об-

разом узнать о Вотрене, о беглом каторжнике Феликсе Рамо.

   Но тюремный  врач  Ги  де Лорен,  услышав слово "Севасто-

поль", сказал:

   - Севастополь... Я был врачом французской эскадры под Се-

вастополем. Видели ли вы когда-нибудь Пирогова? Бонапарт ме-

дицины - вот кто ваш Пирогов!  К нам в плен попадали русские

солдаты со следами  смертельных  ран.  Этих  солдат  исцелил

скальпель Пирогова.  Чудо!  Я хотел научиться, но разве нау-

чишься волшебству?  Можете ли вы,  Дмитрий Веригин,  открыть

мне тайну волшебства вашего Пирогова?

   - Извольте!

   - Скорее! Не шутите! Всю правду!

   - Пирогов утверждал,  что солдат-победитель всегда выздо-

равливает.

   - Не понимаю!

   - Извольте!  Русский  солдат всегда чувствует себя не по-

бежденным, а победителем...

   - Даже в Севастополе? - спросил Ги де Лорен.

   - Севастополь - позор русского царя, а не народа.

   - Так...  - тихо сказал доктор и вдруг встал из-за стола.

Посмотрел в упор: - Выкладывайте! На кой черт вам наша Гвиа-

на?  Зачем вы приплыли сюда?  Русский якобинецв гостях у тю-

ремного врача... Отвечайте!

   "Пора начинать, - решил я. - Будь что будет!"

   И тут,  чуть-чуть насмешливо глядя врачу прямо в глаза, я

сказал:

   - Начистоту?  Извольте.  Не за травами я приехал. Я прип-

лыл, чтоб найти здесь Вотрена. У Бальзака это имя того, кого

называли "Убей смерть",  а здесь,  в Гвиане, живет настоящий

Вотрен. Не книжный.

   Ги де Лорен,  не спуская с меня глаз,  медленно поднес  к

губам рюмку с вином. Стало тихо...

   "Идет игра, - подумал я, - кто кого. Надо держаться. Спо-

койствие".

   - Вотрен? В Гвиане? Вы настаиваете на этом? - Доктор про-

должал в упор смотреть на меня.

   Я не успел ответить.  Дверь резко распахнулась, в комнату

вбежал, запыхавшись, негр Сэм:

   - Господин! Опять барабаны...

   - Стоп! Говори толком, Сэм! Что говорят барабаны?

   - Опять лекарство нужно беглому человеку в джунглях.

   - Проклятая  малярия!  -  И Ги де Лорен ударил кулаком по

столу.

   "Беглый человек  в джунглях..." - насторожился я.  Но бе-

жать он мог только из этой тюрьмы,  что стоит здесь, на ост-

рове,  посреди реки Морони. Так, может быть, этот беглый че-

ловек знает Феликса Рамо? Или это и есть сам Феликс Рамо?

   - Скажите,  доктор,  -  спокойно спросил я,  - что это за

беглый человек, что скрывается в джунглях?

   - Зачем вам это знать?  - спросил Лорен. - Вы врач или не

врач?

   - Не понимаю.

   - Врач не спрашивает о больном,  кто он. Врач лечит боль-

ного... кто бы он ни был. Даже беглый.

   - Идет!  Я буду лечить этого человека!..  - воскликнул я,

глядя на Ги де Лорена.

   - А чем, позвольте узнать? - усмехнулся тюремный врач.

   - Хиной! - крикнул я, выйдя из терпения.

   - Ага,  доктор!  Вы захватили с собой вместе  с  рецептом

корня Кортеца еще и хину?

   - Да!

   - И вы поедете в джунгли?

   - Хоть сейчас!

   Ги де Лорен не спеша наполнил вином свой бокал. Посмотрел

на свет. Пригубил.

   - Сэм!  Готовь  лодку.  Будешь  проводником.  Завтра же в

путь.

   Итак, я  отправляюсь  лечить  "беглого человека" по имени

Ржевусский. Так назвал его доктор Ги де Лорен. Но я убежден:

"беглый человек" - это Феликс Рамо.

 

 

            КТО ЗАКАЗЫВАЕТ МУЗЫКУ, ТОТ И ПЛАТИТ

 

             Порт Кайенна. Борт шхуны "Лютеция"

                          2 ноября

 

                      Дневник Веригина

 

   На следующее  утро  я пришел к Ги де Лорену.  Попрощаться

перед отплытием.

   - Что это у вас?  - спросил доктор.  - Альбом?  Зачем вы,

отправляясь в Гвиану,  вздумали везти с собой  этот  альбом?

Что вы будете с ним делать? Уж не думаете ли вы тащить его с

собой,  чтобы развлечь больного Ржевусского портретами своих

родственников?

   Мне надо было сказать:  "Я догадался,  кого вы  скрываете

под именем Ржевусского. Это и есть Рамо. Альбом этот принад-

лежит ему".  Но я ничего не сказал.  Я просто открыл альбом.

Повернул ключик. Зазвучала "Марсельеза".

   - Занятно!  - одобрительно заметил доктор.  - В Париже  у

меня...  Впрочем,  это неважно.  Так вот: все же оставьте-ка

эту вещь здесь.

   Ги де Лорен взял альбом. Стал его листать.

   - Занятно!  - повторил он.  - Смотрите-ка! Рисунок... ко-

раллы, медузы... и даже радиолярии. Добрый урок художникам и

архитекторам.  А как ловко сделан  ключик!  А!  Смотрите-ка,

коллега Веригин.

   - Согласен,  ключик хорош,  - ответил я. - Но мне от того

не легче.

   Доктор удивленно поднял глаза от альбома:

   - А что вам, собственно, в жизни нужно, кроме целительных

трав, ради которых вы притащились в Гвиану?

   - Мне нужен ключ...

   - Может быть,  этот?  - сказал весело Лорен,  вертя перед

моими глазами ключик от альбома.

   - ...отмычка к тайне тысячелетней жизни человека,  к неп-

реходящей юности, - вот что мне нужно, - не сдержался я.

   Лорен поднял брови. Он пристально глядел мне в глаза.

   - Занятный же вы человек, мосье Веригин. И давно вы зани-

маетесь этакой... затеей? Или это игра слов?

   - Нет!  Тут не игра! Вам, конечно, известно, что однокле-

точное существо не знает трупа.

   - Да. Оно не гибнет: оно делится себе и делится.

   - И, начав с одной клетки, природа создала многоклеточное

существо - змею... птицу... человека...

   - Допустим.

   - Ну вот. И природа, умножая одну клетку в миллиарды раз,

где-то нарочно допустила ошибку, припрятала какую-то деталь.

Так появилась у человека короткая жизнь.  И за нею - смерть.

А мне кажется,  я нашел подсказ,  как вернуть  человеку  это

утерянное тысячелетие.

   Ги де Лорен внимательно меня слушал.  Альбом играл  "Мар-

сельезу".

   - Жить тысячи и тысячи лет.  Быть бессмертным... Но бесс-

мертие существует. Разве не бессмертны Гомер, Гете, Рафаэль?

А ваш Пушкин? Для всего человечества они, конечно, бессмерт-

ны. "А для себя?" - спросите вы. По насыщенности своей твор-

ческой души, своей фантазии, по напряженности мысли - каждый

из них еще при своей жизни, как бы она ни была коротка, про-

жил в десять, двадцать... сто раз больше, чем простой смерт-

ный,  дотянувший даже до ста лет.  Вот вам другое умножение.

Другая арифметика.  - Выражение лица тюремного  врача  стало

напряженным.  Он  в упор глядел на какую-то точку.  - Я живу

один в этом доме,  но на крыльях воображения я  облетаю  все

моря  и  континенты.  За один час я испытываю столько радос-

тей... страданий, сколько Гарпагон, владелец одной страсти -

скупости,  пережил за семьдесят лет. Вот вам, мосье Веригин,

моя арифметика бессмертия.

   - Довольно!  - вскричал я.  - Вы врач, натуралист, а рас-

суждаете,  как метафизик.  Ведь я совсем не о том,  Я  мыслю

конкретно.  Речь идет о реальных годах.  Календарных.  Рафа-

эль...  Моцарт!.. Да они и до пятидесяти лет по дожили! А им

да и каждому человеку надо бы жить действительные, календар-

ные тысячелетия. Понимаете? Тысячелетия...

   Доктор Лорен постучал согнутым пальцем с большим перстнем

по альбому:

   - Эти,  что ли,  простейшие научат меня,  как стать бесс-

мертным?  Скажу просто: не хочу быть амебой. Хочу быть самим

собой.  За  мою  многоклеточность,  за радость жизни природа

взыскала с меня тысячу лет.  И правильно сделала.  Смерть  -

неотъемлемая принадлежность жизни.  Должен же я расплатиться

за радость мышления и страданий,  за радость творчества,  за

ощущение величия всего своего многогранного существования.

   - "За все,  за все тебя благодарю я", как написал наш лю-

бимый поэт Лермонтов, - съязвил я.

   - Нет!  За все плачу сполна. Кто заказывает музыку. тот и

платит. И все тут! - Доктор шумно захлопнул альбом.

   - Хорошо!  Не будем говорить о простейших. Не будем гово-

рить о бессмертии.  А лишь о тысячелетии, да, да! Почему де-

ревья могут жить триста, четыреста и даже тысячу лет? Секво-

йя  умирает только от бурь и болезней,  а старения не знает.

История науки свидетельствует, что если природа что-то "уме-

ет",  то рано или поздно этому научится и человек. Я, смерт-

ный человек, выхожу один на один на борьбу с природой, чтобы

вернуть утерянное тысячелетие. Я не верю, что нельзя взять у

наших друзей - растений,  отдающих нам всю свою плоть, еще и

этот последний дар.

   Доктор иронически посмотрел на меня:

   - И вы знаете как?

   Я молчал.

   Доктор весело расхохотался:

   - Прочитайте нашего "Сирано де Бержерака".  Я  верю  ему:

герой произведения Ростана преодолел земное притяжение и по-

бывал на Луне.  Повторяю:  я ему верю,  а в вашу фантазию  -

нет.  Простите, мосье Веригин, но вы говорите не как естест-

воиспытатель,  а как девица из пансиона.  Простите! - Доктор

привстал и церемонно поклонился.

   - Говорите что хотите! Все равно... Но выслушайте меня!

   - Хорошо... Я буду серьезен. Слушаю вас.

   Я протянул руку к ковру на стене,  на котором было разве-

шено оружие:

   - Взгляните. Вот нож.

   - Вижу, - отозвался Ги де Лорен. - Дамасская сталь.

   - Именно.  Сталь.  И чтоб сталь стала  сталью,  нужна  не

только руда,  но и углерод. Он приходит к руде и помогает ей

стать сталью. Углерод! О! Он великий преобразователь.

   - Ого-го! - оглушительно засмеялся доктор. - Вы ищете тот

преобразователь, который поможет вам усвоить секрет долголе-

тия секвойи? Так, что ли?

   Но тут вошел Сэм и объявил, что все готово к отплытию.

   Доктор поднялся с кресла:

   - Вот что,  дорогой Веригин!  Ищите свои целебные  травы,

лечите больных, но поиски этого преобразователя, говорю вам,

тщетны.  Они не помогут отыскать тысячелетнюю жизнь... Стой-

те!  Не  перебивайте меня!  Вам угодно видеть человека бесс-

мертным. Вы не хотите смириться с тем, что и камни седеют, и

вот эта сталь ножа устает.  Вы говорите:  найду преобразова-

тель, а с ним люди обретут тысячелетнюю жизнь!

   Он с силой хлопнул по альбому:

   - Слова,  слова,  слова!  Вы говорили об углероде. Верно:

без углерода-преобразователя не будет стали. Но человек - не

руда. И преобразователя, так сказать, "углерода" для челове-

ка вам не сыскать. Тщетно!

   Ги де Лорен увидел мои погрустневшие глаза и положил руку

мне на плечо:

   - Спуститесь на землю,  дорогой искатель!  Ваша  гипотеза

построена на песке...  нет, на тени песка, на облаке... нет,

на тени облака, на дыме от огня... нет, на тени от дыма.- Он

продолжал серьезно и доброжелательно: - Мой милый доктор Ве-

ригин, вам трудно сейчас. Понимаю. Но что поделаешь! Не счи-

тайте,  что вы на правильном пути. Берите посох, идите даль-

ше. Желал бы я, чтоб вы нашли "углерод" для вашей стали, что

зовется человеком.

   И он поднял бокал:

   - Счастливого пути! И да здравствует поиск!

 

 

                ВОТ ОНА, ФРАНЦУЗСКАЯ ГВИАНА!

 

                     Эти записи сделаны

                     на пути во Францию

 

                      Дневник Веригина

 

   Весла ударили по воде. Лодка поплыла.

   Тягостно потянулись первые часы плавания. Сначала по реке

Морони,  а  потом вверх по течению какого-то притока Морони.

Его названия не запомнил.

   Знавал я разные дороги - и лесные,  и шоссейные,  и широ-

кие,  пыльные,  усаженные по обеим сторонам то березками, то

елками,  и речные - на паромах и баржах.  Но то была Россия.

Родина.  А теперь в чужой стране я плыву по  Неведомой  тем-

но-желтой тропической реке.  Она мрачна,  тягостна. Глядя па

воду этой реки,  я невольно вспомнил нашу Каму.  Кама  свет-

ло-коричневая, в   предвечернем  свете  перламутровая.  Кама

серьезна и сурова. В энергии, в движении нашей Камы я всегда

чувствовал живую жизнь,  а в стремительном движении Морони я

увидел силу мрачной безнадежности.

   Глухо и  плотно стоят по берегам живые стены тропического

леса.  И казалось,  что не берега,  а вот эти стены леса  то

сдавливают с двух сторон реку, то отпускают ее. На моих гла-

зах идет непрестанная война меж водой и лесом.

   Никого! Никого!  Никого! Только обезьяны-ревуны, цепляясь

хвостами за ветви деревьев,  свешивались над  нашей  лодкой,

гримасничали,  кричали, хохотали. Только попугаи, раскрашен-

ные на все лады, изгибали свободно и мягко свое тело на лиа-

нах и бросали нам вслед свои картавые,  сухие и резкие воск-

лицания.

   Лодка плыла.  И мне казалось,  что я плыву уже целую веч-

ность.

   Берега с  зелеными  стенами  леса то теснили реку - и она

рвалась, шумела, металась, мучилась, то расступались - и во-

ды тихо катили вдаль.

   Тяжкий сумрак,  сумрак души моей,  навеянный отповедью Ги

де Лорена, не рассеивался. Одна лишь светлая надежда утешала

меня: скоро я увижу человека, ради которого я приехал в Гви-

ану. И ему помогу.

   Лодка плыла...

   Вокруг нас были джунгли.  Хмурые, полутемные, переполнен-

ные возгласами,  плачем, воем животных, острыми криками птиц

и шорохом змей...

   И вспомнился мне разговор двух матросов, слышанный в при-

морском кабачке в Гавре.

   "Ты не говори, что мы, французы, хозяйничаем в Гвиане", -

поучал молоденького юнгу рыжебородый пожилой боцман.

   "Я хорошо знаю:  край подчинен  французам,  голландцам  и

англичанам", - не сдавался юнга.

   "Э-э-э, пустое.  Там хозяйничает она  -  желтая-прежелтая

госпожа".

   "Какая еще госпожа?"

   "Госпожа Малярия.  И помощников у нее видимо-невидимо. Не

счесть:  ядовитые змеи и рыбы-скаты. В Гвиане тебе, конечно,

захочется купаться. Войдешь в реку Морони - тут к тебе неза-

метно подплывает скат и наносит удар".

   "Зубами?"

   "Хвостом".

   "Вот еще!"

   "Да. Бьет током. Электрическим. Верная смерть. А еще есть

рыбы по имени пирайя..."

   "Ну и что?"

   "Далеко, очень  далеко  эти  быстрые рыбки чуют царапинку

или ранку на теле человека.  И чуть ты войдешь в воду с лег-

кой  царапинкой  на теле - испытываешь удивительные радости.

Этот внимательный народец, эти пирайи, сразу же густой стаей

подплывут  к  тебе.  Набросятся  и начнут тебя терзать!  Они

уничтожают любое раненое существо в воде".

   "Занятно..."

   "Безусловно! А мухи,  которые откладывают в теле человека

яички, из которых..."

   "Еще и мухи хозяйничают в Гвиане?"

   "Правят Французской Гвианой,  конечно, французы, - с нас-

мешкой сказал боцман.  - А скаты? Мухи? А змеи? А малярия...

Нет,  не французы, а все эти твари вместе с малярией-подлин-

ные хозяева Гвианы.  Главный город Французской Гвианы -  Ка-

йенна. Мокрый, душный ад - вот что такое Гвиана".

   Да! Так говорили моряки в кабачке...

   Вдруг Сэм круто повернул лодку к берегу.

   - Сэм! Куда ты поворачиваешь лодку?