---------------------------------------------------------------------------- 
     Аполлон Григорьев. Воспоминания
     Издание подготовил Б. Ф. Егоров
     Серия "Литературные памятники"
     Л., "Наука", 1980
     OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
---------------------------------------------------------------------------- 
 

 
     Я вышел из дому в шесть часов и уж конечно не с тем  намерением,  чтобы
прямо явиться туда: избави боже! Взял извозчика и  отправился  в  Знаменский
переулок. {1}  . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .  .
"Руки  ваши  горячи   -  а  сердце  холодно".  Да! может быть, это и правда:
молод  и  стар в одно и то же время, моею теперешнею жизнию я догоняю только
жизнь  духа,  которая ушла уже далеко, далеко. Все что я ни чувствую - я уже
все   это  перечувствовал  давно  жизнью  снов,  жизнью воображения. Все это
я   знаю   наизусть  -  и  вот  что  скучно.  Измученный лихорадочною жизнию
снов, я приношу в жизнь действительную одно утомление  и скуку.
     В половине девятого я был там. Первый вопрос Нины:  {2}  "Вы  одни?"...
Меня обдало холодом, страшным холодом. Я солгал, разумеется,  сказавши,  что
заезжал к Кав
<елин>
у и что он нынче быть никак не может; я не сделал этого -
но отчего? Неужели от мелкой ревности? а ведь почти так, если  не  хуже.  Ее
вопрос сделал меня глупым на целый вечер... Если я ошибся? если я для нее то
же, что Кав
<ели>
н? Если  это  страдание,  эта  болезнь  внутренняя,  которая
грызет ее, - не мое создание?..  Но  тогда  к  чему  же  все  наши  странные
разговоры, в которых недоставало только  ясно  сказанного  слова  признания?
Faut-il que je sois dupe?.. {Суждено ли мне быть обманутым? (франц.).}
     Наехало много народу, - весь почти этот круг, которому  я  так  страшно
чужд, в котором так возмутительно ложно мое положение. Что общего между ними
и мною? Все общее основано на обмане, на  ожидании  от  меня  чего-то  в  их
роде... Боже мой! кто бы заставил меня выносить  это  положение  клиентства,
если бы, подвергаясь всевозможному нравственному унижению, я не надеялся  на
несколько минут разговора с нею?.. Еще одно: зачем дано мне видеть все  это,
зачем во мне нет Suffisance?.. {самодовольства (франц.).} Я сам знаю, что  я
становлюсь невыносим моей хандрою, моей гордой неловкостью,  всем,  всем.  -
Vous etes bien triste aujourd'hui, {Вы сегодня очень печальны  (франц.).}  -
заметила мне Лидия. {3} "Comme a l'ordmaire"... {Как всегда (франц.).}
     Приехал Щепин {4} - и начался музыкальный вечер, т. е. Нина, бледная  и
расстроенная, села за климперкастен, {5}  а  Щепин  со  скрипкой  поместился
подле нее. Мне это было невыносимо смешно и  досадно,  досадно  на  всю  эту
комедию, в которой такое искреннее участие принимали Матушка {6}  и  Никита,
{7} - досадно на нее, что в ней есть жалкое самолюбие, досадно  на  себя  за
то, что мне досадно. Я стал [против нее] у печки и смотрел на нее  прямо,  с
самою злою иронией. Лидия подошла ко  мне  и  попросила  перейти  на  другое
место; я стал у двери. Началось: интродукция дуэта Осборна  и  Берио  прошла
благополучно, но в вариациях она сбилась. Я не мог удержаться  от  невольной
улыбки, которую мать, кажется, заметила, к несчастию, - да и в  самом  деле,
это было не только невыносимо, но даже неприлично... Когда она кончила  -  и
совершенно смущенная ушла в другую комнату, мне было нисколько не  жаль  ее.
Потом она воротилась, и я начал смеяться над ее смущением: Non! се n'est pas
de pareils triumphes qu'il Vous faut... Laissez les a m-lle  Aslanovitsch...
{Нет! не такие триумфы нужны вам...  Оставьте  их  мадемуазели  Аслановнч...
(франц.).} Все остальное время вечера прошло благополучно. Только за  ужином
мне было по обыкновению гадко и неловко  до  невозможности:  я  сидел  подле
Никиты Ивановича и должен был рассуждать о чем-то - когда мне,  право,  было
не до рассуждений, - когда мне было  все  гадко  и  ненавистно,  кроме  этой
женщины, которую люблю я страстью бешеной собаки.
     Дядя {8} еще не спал, когда  я  воротился  домой,  потому  что  недавно
приехал из клуба, и мы говорили с ним долго, только не  об  этом  вечере,  о
котором сказал я слова два, не больше, а об моих  семейственных  отношениях.
Это наш вечный разговор...
     Чем все это кончится?
     Мне хотелось, глубоко хотелось молиться, но кому  -  и  об  чем?  Fatum
{Судьба, фатум  (лат.).}  -  одно  Fatum,  которое  опутало  меня  какими-то
безысходными сетями, которое с такою страшною  постепенностию  вело  меня  к
этому состоянию трагической иронии. {9}  Да!  религия  моя,  как  и  религия
целого современного общества, - просто религия Одина, {10} религия борьбы  с
сознанием падения, религия страдания беспредельного,  стремления  бесцельною
во имя человеческого благородства и величия.
 

 
     Образчик цеховой деликатности. {11} Когда я зашел нынче к m-me K

sch
после обеда - там был Н. И. {12} Между прочим, он спросил меня: званы  вы  к
Крюкову? - нет! "Да! ведь я и забыл  -  что  он  держится  аристократических
убеждений - и у него только профессора"... Что было отвечать  на  это?..  Не
знаю - по крайней мере, я не сказал того, что вчера Крюков звал меня обедать
и я не поехал... Теперь вопрос: на чем основано мое отношение с  К
<рыловым>
?
Не принимают ли меня par  grace  {из  милости  (франц.).}?  Нина  не  совсем
здорова - при мне приезжал доктор Брок. Я ушел скоро.
 

 
     Нынче был день рождения Любовь Ф
<едоровн>
ы: поутру я, как следует,  был
с поздравлением. "Что же вечерком-то - я чай, будете?" - Как же-с.
     По обыкновению - бездна  народу,  весь  круг  цеховых.  {13}  Я  пришел
поздно, в половине девятого, но все не позже К
<авелин>
а. Нина села, как  это
бывает часто, на козетке в спальне. Забавнее всего  то,  что  когда  человек
что-нибудь знает за собою, ему кажется, что  и  все  это  непременно  знают.
К
<авелин>
 говорит с ней свободно, садится подле нее и не отходит целый вечер
- а я с каждым днем глупею и глупею до невыносимости. Какими-то тактическими
маневрами я наконец пробрался туда  и  стал  против  нее,  стараясь  придать
своему положению и  тону  как  можно  более  равнодушия  и  спокойствия.  Мы
говорили о вздоре, между прочим об Koat-ven - Сю; и но что  с  нею?  ее  так
видимо  грызет  глубокое,  невыносимое  страдание.  Приехал  К
<авелин>
:  так
свободен, так непринужден, так  умен...  Поговоря  несколько  минут  с  m-me
Korsch, он перешел к нам и очень спокойно сел против  нее.  Потом  он  почти
заставил ее пересесть на свое место, как более далекое от окна: отчего же  я
не догадался об этом прежде?.. Для чего я так  глупо  создан,  что  не  могу
совладеть с тяготящею меня хандрою?.. Софья Кум
<анин>
а беспрестанно говорила
со мною, и я почти молчал, как идиот, - и это  положение  вольной  и  вместе
невольной глупости было мне до бесконечности тяжко. Да  -  я  сказал  раз  и
повторю теперь, что только две вещи - гений и богатство  могли  бы  закрыть,
сделать сносною уродливость моего характера... Скучать  оттого,  что  имеешь
что-нибудь, - c'est comme il faut du moins, {это прилично, по  крайней  мере
(франц.).} но скучать и хандрить от чувства ложности  своего  положения,  но
знать это, но думать, что другие, что, наконец, эта  женщина  знает  это,  -
боже мой - это невыносимо. Моя страсть к  ней  дошла  до  последней  степени
самоотречения, и она никогда не узнает и  не  должна  узнать  об  этом...  Я
ненавижу каждого, кто подойдет к ней на два шага, - и презираю себя  за  эту
ненависть... И если б она любила прежде  -  я  точно  так  же  ненавидел  бы
прошедшее, как настоящее, и эта мысль об ее прошедшем меня давит и мучит.
     Меня просили играть им кадриль - или (к чему бояться слов?) мне  только
намекнули об этом - и я сел. "Боже мой - вы такой добрый!",  -  сказала  мне
Любовь Ф
<едоровн>
а: это меня  добило  окончательно  -  я  вспомнил  конфету,
которая была мне дана Ниной за мою доброту. И в самом деле - не с ума  ли  я
сошел быть рыцарем?..  Но  я  играл  им  кадриль  с  каким-то  торжествующим
самоотречением...
     И, может быть, я сам отравляю для себя все, может быть, они и  в  самом
деле считают меня почти членом своей семьи, своим, что называется?
     После меня сел Крюков, а я танцевал с Ниной... - Vous etes vierge de la
liberte aujourd'hui? - Comment done? - Mais Vous avez les trois couleurs. {-
Вы сегодня дева свободы? - Как это? - На вас ведь три цвета (франц.).  {15}}
Она засмеялась... Но зачем мне всегда жужжат в ушах проклятые слова  Гоголя:
"...или заговорит, что Россия - государство пространное"... {16}
     Ужин был для меня еще невыносимее, чем у m-me Korsch,  накануне  Нового
года... Я сидел с цеховыми, Кавелин - между двух сестер и говорил целый  час
без умолку. Несколько раз я почти изменял себе... Ребенок!
     Воротился домой в два - и был очень рад, что дядя мой  спал.  Мне  было
невыносимо грустно: заснуть не мог до утра - в голове такая чушь -  мечты  о
миллионах - да об эксцентрических подвигах. Рыцарство смешно в  наше  время,
но отчего я не нахожу в нем ничего смешного, ничего невозможного. К чему мне
лицемерить перед собою?..
     Еще раз - глупо я создан; но не я виноват в этом. В самом деле, моя  ли
вина, что для меня все сосредоточено в эксцентрическом, что я не могу верить
в неэксцентрическое?..
 

 
     Нынче вечером мы долго говорили с К
<авелиным>
 о бессмертии. Сначала то,
что я говорил, казалось ему делом, но потом -  он  объявил,  что  этого  его
Логика не допускает, что  надобно  иметь  на  мои  доказательства  особенную
мистическую настроенность... "Тебе надобно жизни, жизни"...
     Вот в чем и ошибка-то - он считает меня способным к перемене. Едва  ли?
Каков я был ребенком, таков я и теперь.  Древняя  ли  история,  которую  так
любил я в детстве, вечно ли изолированная жизнь этому причиною, - но je suis
un homme tout fait. {я человек  законченный  (франц.).}  Изменения,  которые
происходят во мне, происходят по непреложным законам моего личного бытия, да
и нельзя их даже назвать  изменениями:  это  все  формы  одного  и  того  же
идеализма. С чего бы я ни начал - я  приду  всегда  к  одному:  к  глубокой,
мучительной потребности верить в идеал и в jenseits. {потустороннее (нем.).}
Все другие вопросы проходят мимо меня: сенсимонизм в своих последних или, по
их, разумных результатах  мне  противен,  -  ибо  я  не  могу  ничего  найти
успокоительного в мысли о китайски-разумном идеале жизни. Оттого - ко  всему
я в состоянии божественной иронии, ко всему, кроме jenseits. Нормальным  мне
кажется не общежитие, но отрешенная, мистически-изолированная жизнь  самости
в себе. Но это не ведет меня к  правилу  тибетского  мистицизма,  что  лучше
спать, чем жить. Нет
     жить, но не для того, чтобы жить, а чтоб жизнию  стремиться  к  идеалу,
ибо все существует только потолику, поколику существует в идеале, в Слове.
     Потом мы говорили об ней.  "Ее  грызет  страдание  -  она  должна  была
испытать несчастную страсть"... Но кто же, кто создал в ней это страдание? Я
знаю всех, кто ее окружает, знаю, что она была за год до этого времени. Есть
один человек только, кто, кроме меня, мог быть ею" любимым. Это Щ*** {17}  -
и странно! одного только этого человека я не  мог  бы  ненавидеть:  светлая,
открытая природа, хотя многие назовут его пустым человеком...  Но  ее  душа,
какова она теперь, создана мною, создана теми вечерами прошлого года,  когда
равнодушный к ней, равнодушный ко всему - я был так умен, так свободен,  так
зол, создана всего  более  -  теми  восторженными,  лихорадочными  намеками,
которые я не переставал делать  ей  при  каждой  встрече,  начиная  с  нашей
прогулки в аэрьене, {18} где я в первый  раз  сказал  ей,  что  она  -  Нина
Лермонтова, {19} до вечера 23 декабря, когда я, на ее с лихорадочною  дрожью
сказанные слова: "Я не могу ни от чего прийти в восторг", - спокойно и  тихо
прочел ей строфу "Сказки для детей".
     Знает ли она, что я люблю ее и люблю так безумно? Думаю, что  знает.  Я
помню тот  прекрасный  весенний  вечер,  когда,  возвращаясь  из  цыганского
концерта (это было во время пребывания в Москве Листа), {20} она вошла к нам
во всей полноте девственной прелести, окруженная  какою-то  ореолою  белого,
чистого сияния... Я невольно потупил глаза, когда взглянул на нее, -  и  она
видела это... - и на ее губах прозмеилась  улыбка  женского  торжества...  И
снова перебирая в памяти недавнее прошедшее, я не могу и подумать, чтобы она
не знала о моей страсти к ней...
 

 
     Приехали наши родные... Кроме того, что я вообще не охотник  до  всяких
семейных сцен - я был рассержен еще тем, что мне помешают идти к  К
<орш>
.  Я
эгоист - да! но я сам  мучусь  своим  эгоизмом,  я  бы  так  хотел  быть  не
эгоистом: что же мне делать, что многое, вместо  того  чтобы  трогать  меня,
просто только меня мучит, бесит и смешит.
     И, однако, я все-таки туда отправился, только не застал  там  ни  Софьи
Г
<ригорьевн>
ы, ни Нины.  Было  скучно.  Н.  И.  рассуждал  о  "_нравственных
лицах_". Господи боже мой - не надоест же человеку, подумаешь.
     Мне было скучно.
 

 
     Она опять больна... Дела мои по службе идут плохо {21} - и странно! чем
хуже делается, тем больше предаюсь я  безумной  беспечности.  Только  успех,
только счастье могут придать мне жизни и деятельности:  неудачи  -  никогда.
Оттого-то, как я часто говорил ей, "можно молиться только в минуты счастья".

 
     Заходил к ним после обедни... Она - больна, бледна, расстроена; просила
прислать  ей  "Индиану"  и  "La  derniere  Aldini".   {"Последняя   Альдини"
(франц.).} {22} "Индиану" послал, но "La derniere Aldini"  надобно  взять  у
Готье. Взять - но на что? Долги мои растут страшно и безнадежно.
 

 
     Оставя у всенощной тетушку, забежал  к  ним  хотя  на  полчаса,  твердо
решась быть точно так же веселым и злым, как вчера,  -  что  и  удалось  мне
вполне. Но она - что с нею? Она не хотела сказать со мною ни одного слова.
 

 
     Заходил на минуту К
<авелин>
 - и удивил меня: "На тебя  сердятся".  -  И
прекрасно! - "И знаешь за что?" -  Вероятно,  за  то,  что  не  прислал  "La
derniere Aldini"?.. - "Да;  с  этих  пор,  говорит  она,  избави  меня  боже
попросить его о чем  бы  то  ни  было.  Знаешь  ли,  это  природа  гордая  и
раздражительная"...
     "Я очень рад, очень рад - ты ничем бы не мог меня так  порадовать,  как
этим"... "Что ж ты, пошлешь - а то я пошлю?" - Посылай...
     И между тем я был расстроен.
 

 
     На вечере у Менщикова - я был очень в духе, врал без  умолку  и  плясал
без устали.  Человек  минуты  -  я  готов  предаваться  каждому  мимолетному
впечатлению;  но  нашептывать,  как  демон,  первой   встретившейся   свежей
девственной душе несбыточные грезы и тревожные сны - стало у меня  маниею...
Бывают  минуты,  когда  я  становлюсь  даже  остер  до  последней   степени:
немудрено, что К-й, которая  только  что  вышла  из  пансиона,  мне  удалось
вскружить голову до того, что под конец она слушала мой вздор, не спуская  с
меня больших и, надобно сказать, прекрасных черных глаз.
     Завтра к Л-у, {23} которого жена не ухвалится мною за нынешний вечер.
 

 
     Я был совсем не то,  что  вчера.  Я  хорош  только  тогда,  когда  могу
примировать, {24} т. е. когда что-нибудь заставит  меня  примировать...  Все
это вытекает во мне из одного принципа, из гордости, которую всякая  неудача
только злобит, но поднять не в силах. В эти минуты я становлюсь подозрителен
до  невыносимости.  Дайте  мне  счастие  -  и  я  буду   благороден,   добр,
человечествен. Если б я родился аристократом, я был бы  совершенно  Эгмонтом
Гете, но теперь я только оскорблен и раздражен тем, что я не аристократ.
     Здесь был Н. И. с женой и Лидией...  Лидия  до  бесконечности  добра  и
нежна со мною. Кстати - на меня не сердятся,  потому  что  поручили  просить
меня прислать "Роберта". {25}
     Мы ехали оттуда с К
<авелиным>
. Разговор наш  был  об  ней  -  и  как-то
печален, как туман и холод, которые нас окружали. Он спрашивал меня:  как  я
люблю ее, с надеждою или без надежды? Я отвечал отрицательно. Да и  в  самом
деле,  неужели  можно  считать  надеждами  несколько  слов  a  double  sens,
{двусмысленных (франц.).} которые притом могли относиться к другому? И между
тем отчего же не могу я вполне отказаться от этой мысли - и между тем к чему
же позволяли мне говорить все,  что  я  говорил?  Боже  мой!  ужели  она  не
понимала ничего этого, не видала моих мук,  моего  лихорадочного  трепета  в
разговоре с нею, когда я сказал ей:  "Человек  становится  невыносимо  глуп,
когда хочет скрыть то, чего скрыть нельзя", - принимала за общие  места  мои
упреки, моления - все, что я так ясно высказывал в разговоре с ее матерью  о
_женщинах_, - не понимала, с какою безумною страстью читал я ей: "Они любили
друг друга так долго и  нежно..."?..  {26}  "Но  если  эта  женщина  полюбит
кого-нибудь, она будет готова следовать за ним на  край  света",  -  говорил
Кавелин. Я молчал: меня  сжимал  внутренний  холод  -  мне  было  нестерпимо
грустно.
 

 
     Нынче в последний раз смотрел "Роберта" - и видел  в  бельэтаже  madame
Кум
<анин>
у с Лидией... "Meinem Flehen Erhorung nur sehenke  mit  des  Kindes
Liebe Blick... Gieb mein Kind mir, gieb mein Kind mir, gieb  mein  Kind  mir
zuruck"... {"Услышь мою мольбу и подари любящий взгляд ребенка... Верни мне,
верни мне, верни мне мое дитя" (нем.).} Зачем бывают подобные минуты?..  Вот
опять та же однообразная, бесконечно грустная действительность  -  несносная
печка против самых глаз, нагоревшая свеча, болезненное бездействие.
     - Сейчас из собрания... Да! я  подвержен  даже  зависти:  чуждый  среди
этого блестящего  мира  и  зачем-то  (уж  бог  ведает  зачем)  постоянный  и
постоянно незаметный член этого мира, я с невольным негодованием смотрю, как
к другим подходят целые толпы масок... Богатство - имя!.. Но страшно,  когда
человек утратит веру в спасение внутреннею силою,  когда  только  богатство,
имя - кажутся ему выходом... И грустно подумать, что это чувство  плебейской
ненависти и зависти - почти общий источник мятежных порывов?..
 

 
     Сидели опять целый вечер с К
<авелиным>
 - и точно так же без  толку.  Мы
не поймем один другого: социальное страдание  останется  вечною  фразою  для
меня, как для него искания бога. Его спокойствие,  его  разумный  взгляд  на
любовь - мне более чем непонятны.
     Вместо того, чтобы быть там, я остался дома, вследствие домашней догмы.
И неужели мой ропот на это страшное рабство - преступление?
 

 
     Презабавная история! "Je suis a vos pieds" {"Я у ваших ног"  (франц.).}
- сказанное мною m-lle Б-й на вечере  у  нашего  синдика,  {27}  принято  за
формальное изъяснение в любви, -  и  она  сходит  теперь  с  ума,  падает  в
обмороки и т. п. Но забавнее всего то, что я должен был  выслушать  от  З***
{28} проповедь... Что меня влечет всегда делать глупости?
 

 
     Достал наконец денег - последние, кажется,  какие  можно  достать  -  и
послал при письме "La derniere Aldini" и "Histoire  de  Napoleon"  {"История
Наполеона" (франц.).}... {29} Долги растут, растут и растут... На все это  я
смотрю с беспечностию фаталиста.
 

 
     Нынче она прислала за мною Валентина... {30} Я люблю  его,  как  брата,
этого ребенка; его голос так сходен с ее резки-ребяческим голосом.  Странно!
Кавелин говорил, что это в ней одно, что делает ее женщиною du  tiers  etat;
{третьего сословия (франц.).} а мне так нравится этот голос...
     Она больна... Она почти сердилась на меня за мои богохульства,  за  мою
хандру, за мои рассказы о явлении иконы Толгской божией матери... {31}
     "Вы хотите от жизни бог знает чего?" - говорила она мне. Это правда.  И
если результатом всех этих безумных требований будет судьба чиновника?..
     Мать ее говорит мне, что я установлюсь. Едва ли!
     Приехали Кр
<ылов>
ы и с ними какая-то дама, с которою они все  засели  в
преферанс. Я сидел на диване у стены, Лидия подле меня раскладывала карты, а
Юлия  {32}  рассказывала  мне  какой-то  вздор.  Но  мне  было  как-то  wohl
behaglich. {очень приятно (нем.).}
     Она подошла и села против меня на стуле. Мы молчали долго - и я  глядел
на нее спокойно, тихо, не опуская глаз; я забылся, мне хотелось верить,  что
она меня любит, мне казалось в эту минуту, что я вижу перед собою прежнюю  -
добрую, доверчивую Нину, Нину за год  до  этого:  мне  припоминались  первые
мечты моей любви к ней, тихие, святые мечты, - благородные надежды пройти  с
ней путь жизни...  Я  снова,  казалось,  стоял  перед  иконостасом  Донского
монастыря и думал о будущем, и  думал  о  том,  что  когда-нибудь  я  отвечу
божественному: "Се аз и чадо, его же дал ми еси"... То было то  же  чувство,
которое майскою луною светило на меня, когда, рука об руку  с  нею  пробегая
аллеи их сада, я замечал отражение наших теней на старой стене - и  был  так
рад, так гордо рад, что моя тень была выше...
     Нина заговорила первая, и заговорила о смерти. Она боится ее - и хотела
бы верить в бессмертие... Но мой мистический бред о  бессмертии  едва  ли  в
состоянии кого-нибудь ободрить и уверить... "А вы, неужели вы в  самом  деле
не боитесь умереть?" - спросила  она  меня  задумчиво  и  не  подымая  своих
голубых глаз с резного стола, по которому чертила пальцем. Я  отвечал  ей  -
что "боюсь медленной смерти - но умереть  вдруг  готов  хоть  сейчас"...  Мы
замолчали снова; изредка только, почти невольно из меня  вырывались  темные,
странно-мистические мечты о будущей жизни.
     Я ушел в 11 часов.
     Опять хотелось мне рыдать и молиться; еще больше хотел бы я упасть у ее
ног и с глубокою, бессознательною любовью смотреть на  фосфор  ее  глаз,  на
бледную, прозрачную руку...
 

 
     Вопрос - чем кончатся мои дела по службе и мои долги?.. Нельзя же вечно
обманывать других и себя.
     Нынче был Кав
<елин>
... Опять о бессмертии и об ней. Он  говорит  прямо,
что если обеспечит свою будущность, то непременно  женится  на  ней...  "Наш
взгляд на семейную жизнь одинаков, - продолжал он, - на другой день брака  я
буду точно таков же, каков я теперь; жена моя будет свободна вполне"... А  я
- я знаю, что я бы измучил ее любовью и ревностью...
     Я и она осуждены равно... {33} Я  и  она  -  сумеем  найти  бесконечное
страдание в том, что другие зовут блаженством.
 

 
     У Н. И. был нынче какой-то господин, которого физиономия мне  очень  не
нравится; он - что-то вроде откупщика и пахнет откупами  и  нравственностью.
Целый вечер я и Софья Кум
<анин>
а занимались бласфемиями. {34}
     Потом мы ходили с Лидией, она выпытывала от меня тайну моей хандры -  а
выпытывать, право, нечего; я даже не стараюсь и таиться. Да и она,  кажется,
только для эффекту выпытывает. Читая строфу "Сказки для детей", она  сделала
такое ударение над именем Нины, что сомневаться в ее догадливости совершенно
невозможно.
     - Послушайте, - говорил я, садясь подле нее в  зале  у  окна,  -  когда
встретишь такую женщину, то отдашь ей всю жизнь, всю душу,  все  назначение,
отвергнешь  всякую  цель,   потому   что   всякую   цель   станешь   считать
богохулением... - Я говорил святую правду.
     - Да вы не найдете такой женщины.
     - А если?...
     -  Вы  обманетесь.  Ecoutez  moi,  vous  etes  le  comte  Albert...  Et
Consuelo..., {Послушайте, вы - граф Альберт... А  Консуэло...  (франц.).}  -
она не договорила, но лукаво засмеялась. "Consuelo, Consuelo, Consuelo di mi
alma", {"Консуэло, Консуэло, Консуэло (утешение) души моей (итал.).} {35}  -
отвечал я с безумным порывом.
     - О чем вы так горячо рассуждаете? - спросила  меня  с  улыбкою  добрая
Любовь Ф
<едоровн>
а, которая сидела у рояля с Софьей Кум
<анино>
й.
     - О "Сказке для детей", - отвечал я с всевозможным спокойствием.
     Сели ужинать. Разговор между мною и Софьей Кум
<анино>
й склонился  опять
на то же. Я был в духе - и по поводу мысли о наказании в будущей жизни  стал
рассказывать, как мне вообразилось однажды,  что  ко  мне  входит  der  alte
Zebaoth... {старый Саваоф (нем.).} Яблочков отвернулся и плюнул,  кажется...
Я не остановился и продолжал ту же историю, - хотя предчувствовал,  что  это
не пройдет даром.
 

 
     И точно... Нынче в Совете Н. И., отведя меня в сторону, начал  говорить
мне, что "это _именно_ и _опасно_ и с одной стороны неприлично"... Я смолчал
- здесь было не место объясняться. Он прав, может быть, но  замечаниям  пора
положить конец.
     Конец - но вместе с этим конец и всему. Будь воля  рока  -  она  влекла
меня, она опутала  меня  сетями,  которые  можно  только  разрубить.  Минута
настала.
     Написал письмо к Кр
<ылов>
у, желчное и умное, но софистическое во всяком
случае. Я знаю сам, что я не прав.
     - Завтра я иду к Стр
<оганову>
, - сказал я Фету.
     - Зачем?
     - Проситься в Сибирь.
     Он не поверил.
     Хочу молиться, в первый раз 
<за>
 этот год. Есть вечное Провидение - ж я
хочу знать его _волю_.
 

 
     Я оставлен самому себе... Вперед же, вперед...
 

 
     Разговор с Стр
<огановым>
  был  глуп  -  потому  что  я  не  хотел  быть
откровенен. Но дело идет. От него  я  поехал  к  An

e.  {36}  Она  была
поражена моим намерением - и между тем почти сквозь судорожный смех  сказала
мне: c'est pour la premiere foi que  vous  etes  homme.  {в  первый  раз  вы
поступаете как мужчина (франц.).} Оба мы были спокойны и холодны, но я знаю,
чего стоит ей это спокойствие. При прощанье я пожал ее руку, и мне - эгоисту
было как-то отрадно это пожатие. К чему таиться? мне было  весело,  что  эта
душа вполне принадлежит _мне_, что она страдает моими страданиями.
     Целый вечер мы говорили с Фетом... Он был расстроен до  того,  что  все
происшедшее казалось ему сном, хотя видел  всю  роковую  неизбежность  этого
происшедшего.
     - Черт тебя знает, что  ты  такое...  Судьба,  видимо,  и  явно  хотела
сделать из тебя что-то... Да недоделала, это я всегда подозревал, душа моя.
     Мы говорили о прошедшем... Он был расстроен видимо...
     Да - есть связи на жизнь и смерть. За минуту участия женственного  этой
мужески-благородной, этой гордой души, за несколько, редких  вечеров,  когда
мы оба бывали настроены одинаково, - я благодарю Провидение больше, в тысячу
раз больше, чем за всю мою жизнь.
     Ему хотелось скрыть от меня слезу - но я ее видел.
     Мы квиты - мы равны. Я и он - мы можем смело и гордо сознаться  сами  в
себе, что никогда родные братья не любили так друг друга. Если  я  спас  его
для жизни и искусства - он спас меня еще более, для  великой  веры  в  _душу
человека_.
     О да! есть она, есть эта великая вера, наперекор  попам  и  филистерам,
наперекор духовному деспотизму и земной пошлости, наперекор гнусному догмату
падения.  Человек  пал...  но  вы  смеетесь,  божественные  титаны,  великие
богоборцы, вы смеетесь презрительно, вы гордо подымаете  пораженное  громами
рока, но благородно-высокое чело, вы  напрягаете  могущественную  грудь  под
клювом подлого раба Зевеса. Ибо знаете вы,  что  не  воля  Зевеса,  но  воля
вечного, величаво спокойного рока судила вам бороться и  страдать,  как  она
судила Зевесу править недостойными рабами,  как  она  судила  беспредельному
морю тщетно стремиться сокрушить ничтожные плотины  земли.  И  рванулось  же
море когда-то, но поглотило оно землю своей беспредельностью, но  без  брата
огня не могло оно уничтожить своего врага... Горы-боги скрыли этот огонь,  -
и потом, когда великий Титан низвел его на землю, приковали к скале великого
Титана...
     Боритесь же, боритесь, лучезарные, - и гордо отжените от себя надежду и
награду.
 

    XLI

В Сибирь нельзя будет уехать тайно. Только что пришел нынче в канцелярию военного генерал-губернатора, как встретил там одного знакомого моего отца, и вообще это требует предварительных сношений. Но разве это в силах остановить меня? Вздор! если нельзя в Сибирь через Москву, то можно через Петербург, взявши туда отпуск. Что бы ни было - а минута развязки пришла. Глупо я сделал, что сказал о плане ехать в Сибирь Ч-у {37} и Назимову... Но все можно поправить. Надобно лгать, лгать и лгать. "Да кой черт с вами делается? - сказал мне Хмельницкий. - Вы с ума сошли...".

    XLII

Отец уехал к сенатору... {38} Я сидел с матерью и говорил преспокойно о будущем, о моем желании остаться всегда при них... "А там, бог даст, и женишься, возьмешь богатую невесту. Что ж Менщиков-то? Разве лучше тебя?". А наверху Фет и Хмельницкий рассматривали мои вещи, думая, как бы повыгоднее заложить их. Приехал отец - и начался обыкновенный рассказ об сенаторе; я вторил его словам, по обыкновению, спокойно, точно так же, как всегда, полулежа на креслах. Пробило 10. - Казенный час. "Полуночник-то, чай, просидит у вас до полночи?" - сказала мать, которая особенно как-то не расположена к Хмельницкому. "И что сидит? - отвечал я, - хоть бы дело говорил-то... Покойной ночи!". - Христос с тобой! Я взошел наверх - и мы трое говорили об отъезде. Кажется, все уладим. Главное дело - отпуск.

    XLIII

Назимову я сказал, что отец отпускает меня в Петербург и дает 1 000 рублей на дорогу... Отпуск написали - и я тотчас же повез его к ректору. {39} Я ждал его долго, до 4 часов. Когда он приехал, я сперва подал ему бумаги к подписанию, потом положил мой отпуск. Он, казалось, не удивился нисколько! - Что ж так ненадолго? только на 14 дней? - Оттуда буду просить отсрочки, ваше пр <евосходительст> во. Он подписал. - Теперь, в. п., позвольте поблагодарить вас за вашу благородную снисходительность, за ваше внимание ко мне. - Что это значит? Я объяснил ему настоящую цель моего отпуска, взявши с него честное слово никому не говорить об этом. Он уговаривал меня остаться, уверял, что все перемелется. Нынче пятница. В субботу Кр <ылов> не бывает в университете, следственно, _мои_ не узнают ничего. Крыл <ов> подошел нынче к моему столу и подал руку с каким-то смущением. Я отвечал ему самым дружеским и искренним пожатием. "Экая горячка какая!" - сказал он мне тихо... "С нами, Н. И., сбывается, кажется, всегда, что amantium irae amoris renovatio"... {ссоры влюбленных - обновление любви... (лат.).} - "Что ж вечерком-то именно?" - "Ваш гость". Прежде зайду к _тем_, в последний раз!.. Но избави меня боже от поползновения даже на какую бы то ни было драматическую сцену.

    XLIV

_Там_ застал я К <а> в <ели> на и потому невольно был молчалив и скучен. "У! какой злой сегодня, - говорила мне Софья Григорьевна, - какой злой, какой старый!". И в самом деле - я и К <а> в <ели> н были такими противуположностями в эту минуту. Он - живой, умный, румяный, полный назначения и надежд, сидел прямо против Антонины Федоровны и говорил без устали. Я сидел у окна подле матери - и курил сигару, изредка вмешиваясь в разговор; моя бледная, исковерканная физиономия казалась еще бледнее. К чему-то Антонина обратилась ко мне с вопросом: "А помните, как мы гуляли в Покр <овско> м?"... - Как же-с! - отвечал я так равнодушно, что за это равнодушие готов был уважать себя. Мы поднялись вместе. - Au revoir, medames, - сказал я им. - Adieu, m-lle, {До свидания, сударыни... Прощайте, мадемуазель (франц.).} - обратился я к ней. И как подумаешь, что, может быть, навек. На дороге к Кр <ылов> у мы успели переговорить с К <а> в <елины> м. Нет! к черту письмо и к черту всякую драму.

    XLV

Завтра - день моего отъезда. Зах <аро> в, узнавши о моем отпуске, сказал мне: "А ведь я знаю, зачем вы едете? Чтоб поправить отчет. А? не так ли?"... И сам рад своей догадливости, он с видом хитрости смотрел на меня. - Поедем нынче к Петру Кириловичу! {40} - сказал мне; отец. - Сделайте одолжение! Мы были там. Я был в этот вечер до nec plus ultra {крайней степени (лат.).} любезен. Мы долго сидели с Анной Петровной {41} одни и говорили о Ж. Занд, но как ни наводил я разговор на мою любимую тему, она не подавалась... Наконец я просто, хотя другими словами, сказал ей, что она - пуста, и пуста потому, что аристократка. "Mais que voulez vous done que je sois? Je chasse loin de moi toutes ces questions"... {"Но что же вы хотите от меня? Я далеко отгоняю от себя все эти вопросы" (франц.).} С этого пункта я начал проповедовать. Она слушала меня задумчиво, не подымая глаз... "Si on nous entendrait - on nous maudirait", - прошептала она. - "Par bonheur on ne nous entendra pas faute de comprendre". {"Если бы нас услышали, нас прокляли бы"... "К счастью, нас никто не услышит, потому что не поймут" (франц.).} - Потом она пела мне чудные звуки Монтекки и Капулетти.

    XLVI

Утро - со мной лихорадка. В пять часов меня не будет в Москве. Написал, письмо к Анне Петровне, с которым послал "Оберманна". {42} Я доволен собою. Чуть не изменил себе, прощаясь с стариками; - но все кончено - передо мною мелькают лес да небо... Теперь 9 часов. Домашняя драма уже разыгрывается. Fatum опутало меня сетями - Fatum разрубило их. Vorwarts! {Вперед! (нем.).}

    ПРИМЕЧАНИЯ

При жизни Григорьева его автобиографическая проза печаталась в журналах большинство произведений опубликовано с опечатками и искажениями. Новые издания его прозы появились лишь в XX в., по истечении 50-летнего срока со смерти автора (до этого наследники были, по дореволюционным законам, владельцами сочинений покойного, и издавать можно было только с их согласия и с учетом их требований). Но большинство этих изданий, особенно книжечки в серии "Универсальная библиотека" 1915-1916 гг., носило не научный, а коммерческий характер и только добавило число искажений текста. Лишь Материалы (здесь и далее при сокращенных ссылках см. "Список условных сокращений") - первое научное издание, где помимо основного мемуарной произведения "Мои литературные и нравственные скитальчества" были впервые напечатаны по сохранившимся автографам "Листки из рукописи скитающегося софиста", "Краткий послужной список..." (ранее воспроизводился в сокращении) письма Григорьева. Архив Григорьева не сохранился, до нас дошли лишь единичные рукописи; некоторые адресаты сберегли письма Григорьева к ним. В. Н. Княжнин, подготовивший Материалы, к сожалению, небрежно отнесся к публикации рукописей, воспроизвел их с ошибками; комментарии к тексту были очень неполными. Наиболее авторитетное научное издание - Псс; единственный вышедший том (из предполагавшихся двенадцати) содержит из интересующей нас области лишь основное мемуарное произведение Григорьева и обстоятельные примечания к нему. Р. В. Иванов-Разумник, составитель Воспоминаний, расширил круг текстов, включил почти все автобиографические произведения писателя, но тоже проявил небрежность: допустил ошибки и пропуски в текстах, комментировал их весьма выборочно. Тексты настоящего издания печатаются или по прижизненным журнальным публикациям, или по рукописям-автографам (совпадений нет: все сохранившиеся автографы публиковались посмертно), с исправлением явных опечаток и описок (например, "Вадим Нижегородский" исправляется на "Вадим Новгородский"). Исправления спорных и сомнительных случаев комментируются в "Примечаниях". Конъектуры публикатора заключаются в угловые скобки; зачеркнутое самим авто- ром воспроизводится в квадратных скобках. Орфография и пунктуация текстов несколько приближена к современным; например, не сохраняется архаическое написание слова, если оно не сказывается существенно на произношении (ройяль - рояль, охабка - охапка и т. п.). Редакционные переводы иностранных слов и выражений даются в тексте под строкой, с указанием в скобках языка, с которого осуществляется перевод. Все остальные подстрочные примечания принадлежат Ап. Григорьеву. Даты писем и событий в России приводятся по старому стилю, даты за рубежом - по новому. За помощь в комментировании музыкальных произведений выражается глубокая благодарность А. А. Гозенпуду, в переводах французских текстов - Ю. И. Ороховатскому, немецких - Л. Э. Найдич.

    СПИСОК УСЛОВНЫХ СОКРАЩЕНИЙ

Белинский - Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. I-XIII. М., изд-во АН СССР, 1953-1959. Воспоминания - Григорьев Аполлон. Воспоминания. Ред. и коммент. ИвановаРазумника. М.-Л., "Academia", 1930. Егоров - Письма Ап. Григорьева к М. П. Погодину 1857-1863 гг. Публикация и комментарии Б. Ф. Егорова. - Учен. зап. Тартуского ун-та, 1975, вып. 358, с. 336-354. ИРЛИ - рукописный отдел Института русской литературы АН СССР (Ленинград). ЛБ - рукописный отдел Гос. Библиотеки СССР им. В. И. Ленина (Москва). Лит. критика - Григорьев Аполлон. Литературная критика. М., "Худ. лит.", 1967. Материалы - Аполлон Александрович Григорьев. Материалы для биографии. Под ред. Влад. Княжнина. Пг., 1917. Полонский (следующая затем цифра означает столбец-колонку) - Полонский Я. П. Мои студенческие воспоминания. - "Ежемесячные литературные приложения" к "Ниве", 1898, декабрь, стб. 641-688. Пcс - Григорьев Аполлон. Полн. собр. соч. и писем. Под ред. Василия Спиридонова. Т. 1. Пг., 1918. ц. р. - цензурное разрешение. ЧБ - Григорьев Ап. Человек будущего. М., "Универсальная библиотека", 1916.

    ЛИСТКИ ИЗ РУКОПИСИ СКИТАЮЩЕГОСЯ СОФИСТА

Впервые: Материалы, с. 01-016 с ошибками и пропусками, впервые научно воспроизведено: Воспоминания, с. 165-198. Автограф хранится в ИРЛИ, 3899. XVI, б. 57; это беловая рукопись почти без поправок, на 11 листах большого формата (с заполнением оборотов листов). Сразу же после заголовка следует цифра "XX", т. е-, первые 19 глав сознательно не переписаны в беловик. Единство и беловая ровность почерка исключают возможность предположения, что перед нами дневник; если таковой и велся, то в каком-то черновом варианте. Утраченные 19 глав могут быть приблизительно восстановлены по рассказу "Мое знакомство с Виталиным", содержание которого соответствует тем же событиям и, видимо, тому же времени (1843-1844 гг.). Г. дважды ошибочно повторил число 40 (XL) и, начиная с главы 41, до конца нумеровал главы неверно. Мы восстанавливаем истинную нумерацию. На полях л. 3 имеется любопытная запись рукой Г.: "[Его] Ваше Императорское Величество Всемилостивейший Государь Всеавгустейший монарх". Проба пера для какого-то прошения на имя царя? 1 Знаменский переулок - московские Малый Знаменский пер. (ныне ул. Маркса и Энгельса) или Большой Знаменский пер. (ныне ул. Грицевец); Г., очевидно, поехал в одно из "злачных" заведений в переулке. 2 Нина - Антонина Федоровна Корш. 3 Лидия - Лидия Федоровна Корш. 4 Щепин - возможно, Николай Михайлович Щепкин (1820-1886), сын известного артиста. 5 Климперкастен - дешевый, плохой рояль (от нем. Klimperkasten - бренчащий ящик). 6 Матушка - мать Антонины и Лидии, Софья Григорьевна Корш. 7 Никита - Никита Иванович Крылов, муж Любови Федоровны, урожденной Корш, сестры Антонины и Лидии. 8 Дядя - брат отца, Николай Иванович Григорьев. 9 ... состоянию трагической иронии. - Учение об иронии было развито немецкими романтиками (бр. Шлегели, Гофман), творчество которых Г. хорошо знал. Но трагический акцент и "стремление бесцельное" (т. е. не способное дать какого-либо практического результата) "во имя человеческого благородства и величия" сближает эти мысли Г. с идеями датского философа С. Киркегора, его современника, творчество которого тогда за пределами Дании совсем не было известно. 10 ... религия Одина...- Г. истолковывает языческую мифологию древних германцев в романтическом духе, явно модернизируя ее содержание и идеалы. 11 Образчик цеховой деликатности. - Г. иронизирует над "цеховой" (как бы средневековой) замкнутостью круга университетских профессоров. 12 Н. И. - Н. И. Крылов. 13 ... круг цеховых. - Круг университетских преподавателей. 14 ... Koat-ven - Сю... - Имеется в виду 4-томный роман Э. Сю "La vigie de Koat-Ven" (1833); по-русски в статьях его называли "Коатвенская башня"; переведен не был. 15 На вас ведь три цвета. - Намек на знамя Великой французской революции (трехцветное: белая, красная, синяя полосы). 16 "... или заговорит, что Россия - государство пространное"... - "Чичиков начал как-то очень отдаленно, коснулся вообще всего русского государства и отозвался с большою похвалою об его пространстве" ("Мертвые души", т. I, гл. V). 17 Щ*** - возможно, кто-то из детей М. С. Щепкина. 18 ...в аэрьене...- В открытой коляске (от франц. aerien воздушный). 19 ...Нина Лермонтова... - Судя по дальнейшему тексту (см. гл. XXXVII), речь идет о героине поэмы "Сказка для детей" (1839-1840). Далее упомянута некая строфа из поэмы, - очевидно, следующая (21): Я понял, что душа ее была Из тех, которым рано все понятно. Для мук и счастья, для добра и зла В них пищи много - только невозвратно Они идут, куда их повела Случайность, без раскаянья, упреков И жалобы. Им в жизни нет уроков; Их чувствам повторяться не дано, Такие души я любил давно Отыскивать по свету на свободе; Я сам ведь был немножко в этом роде! 20 ... во время пребывания в Москве Листа. - Весной 1843 г. 21 Дела мои по службе идут плохо... - Г., погруженный в личные переживания, совершенно пренебрегал своими служебными обязанностями: будучи секретарем Совета университета, он не вел никаких протоколов, не делал отчетов и т. д. 22 ... "Индиану" и "La derniere Aldini". - Романы Жорж Санд. 23 ... в Л-у... - Возможно, к профессору В. Н. Лешкову. 24 Примировать - первенствовать. 25 ... прислать "Роберты. - Очевидно, ноты и либретто оперы Дж. Мейербера "Роберт-дьявол" (1831). В 1842-1844 г. в Москве гастролировала петербургская немецкая оперная группа, с Ферзингом в главной роли в этой опере. Спектакли произвели на Г. большое впечатление - см. его рассказ-очерк "Роберт-дьявол". 26 "Они любили друг друга так долго и нежно..." - Стихотворение М. Ю. Лермонтова (1841). 27 Синдик - председатель правления университета; в 1844 г. - И. И. Захаров. 28 З*** - вероятно, Захаров. 29 "Histoire de Napoleon"... - К 1840-м гг. во Франции вышло уже немало исторических сочинений о Наполеоне, но именно с таким названием наиболее известна книга графа Тибодо: Thibaudeau А.-С. de. Histoire generate de Napoleon Bonaparte. Paris, 1827-1828. Возможно, впрочем, что речь идет об известной книге В. Скотта "Жизнь Наполеона Бонапарта" (1827) во французском переводе. 30 Валентин - брат А. Ф. Корш. 31 ... о явлении иконы Толгской божией матери... - Ср. в письме Г. к H.H. Страхову от 18 июня 1861 г.: "Ярославль - красоты неописанной. Всюду Волга и всюду история <...> . Тут, кстати, чудотворная икона Толгской божией матери, которой образом благословила меня покойница мать" (Воспоминания, с. 447). 32 Юлия - старшая сестра Антонины и Лидии Корш. 33 Я и она осуждены равно... - Это тема будет варьироваться в стихах Г.: см., например, "Две судьбы" (1844). 34 Бласфемия - богохульство, кощунство (от франц. blaspheme). 35 "Consuelo... di mi alma..." - Слова графа Альберта из романа Жорж Санд "Консуэло" (1843). Фраза калумбурна, так как Consuelo - и имя героини, и значащее слово "утешение". 36 An e - А. П. Меркулова, дочь сенатора. 37 Ч-у - возможно, князю В. А. Черкасскому, университетскому однокашнику Г. 38 ... к сенатору... - К П. К. Меркулову. 39 ... к ректору. - К А. А. Альфонскому. 40 ... к Петру Кириловичу... - См. примеч. 38. 41 Анна Петровна - См. примеч. 36. 42 "Оберманн" - роман Э. де Сенанкура (1804), одно из первых произведений XIX в. на тему о страданиях "лишнего человека"; Г. всегда высоко ценил этот роман.
Last-modified: Sat, 10 May 2003 06:18:15 GMT LITRA/GRIGORIEW/grigoriev1_2.txt



Реклама: