Повесть
     ---------------------------------------------------------------------
     Железников В.К. Повести. - М.: Дет. лит., 1985
      & : Zmiy (zmiy@inbox.ru), 8 февраля 2003 года
     ---------------------------------------------------------------------
     В  книгу известного детского писателя,  лауреата Государственной премии
СССР,  входят  повести  "Жизнь  и  приключения чудака",  "Последний  парад",
"Чучело" и другие. То, что происходит с героями повестей, может быть с любым
современным школьником.  И  все-таки  они  могут  поучить своих  сверстников
вниманию  к  людям,  к  окружающему.  Автор  изображает  подростков в  таких
жизненных ситуациях, когда надо принимать решение, делать выбор распознавать
зло и  равнодушие,  то  есть показывает,  как ребята закаляются нравственно,
учатся служить добру и справедливости.
     Издается в связи с 60-летием писателя.
     Для среднего возраста.
     Сегодня у нас праздник.  У нас с мамой всегда праздник, когда прилетает
дядя Николай -  старый друг моего отца.  Они  имеете учились когда-то  еще в
школе,  сидели на одной парте и  воевали против фашистов:  летали на тяжелых
бомбардировщиках.
     Своего папу я ни разу не видел.  Он был на фронте,  когда я родился.  Я
его видел только на фотографиях. Они висели в нашей квартире. Одна, большая,
в столовой над диваном,  на котором я спал. На ней папа был в военной форме,
с   погонами  старшего  лейтенанта.   А   две   другие  фотографии,   совсем
обыкновенные,  гражданские,  висели в маминой комнате.  Папа там - мальчишка
лет  восемнадцати,  но  мама почему-то  любила эти  папины фотографии больше
всего.
     Папа часто снился мне по ночам.  И  может быть,  потому,  что я  его не
знал, он был похож на дядю Николая.
     ...Самолет дяди Николая прибывал в девять часов утра.  Мне хотелось его
встретить,  но мама не разрешила,  сказала,  что с уроков уходить нельзя.  А
сама  повязала на  голову новый платок,  чтобы ехать на  аэродром.  Это  был
необыкновенный платок.  Дело не в материале. В материалах я мало разбираюсь.
А  в  том,  что  на  платке  были  нарисованы собаки разных пород:  овчарки,
мохнатые терьеры,  шпицы,  доги. Столько собак сразу можно увидеть только на
выставке.
     В  центре  платка  красовался громадный  бульдог.  Пасть  у  него  была
раскрыта,  и  из  нее почему-то вылетали нотные знаки.  Музыкальный бульдог.
Замечательный бульдог.  Мама  купила  этот  платок  давно,  но  ни  разу  не
надевала.  А  тут  надела.  Можно было  подумать,  что  специально берегла к
приезду  дяди  Николая.  Завязала кончики платочка сзади  на  шее,  они  еле
дотянулись,  и  сразу стала похожа на девчонку.  Не знаю,  как кому,  а  мне
нравилось,  что моя мама похожа на девчонку. Очень, по-моему, приятно, когда
мама  такая молодая.  Она  была самая молодая мама в  нашем классе.  А  одна
девочка из нашей школы, я сам слышал, просила свою маму, чтобы та сшила себе
такое пальто,  как у  моей мамы.  Смешно.  Тем более что пальто у  моей мамы
старое.  Даже не помню,  когда она его шила.  В этом году у него обтрепались
рукава,  и мама их подогнула. "Теперь модны короткие рукава", - сказала она.
А  платочек ей очень шел.  Он даже делал новым пальто.  Вообще я  на вещи не
обращаю никакого внимания.  Готов ходить десять лет  в  одной форме,  только
чтобы мама  покрасивее одевалась.  Мне  нравилось,  когда она  покупала себе
обновки.
     На  углу  улицы мы  разошлись в  разные стороны.  Мама  заторопилась на
аэродром,  а  я  пошел  в  школу.  Шагов  через пять  я  оглянулся,  и  мама
оглянулась.  Мы  всегда,  когда  расстаемся,  пройдя немного,  оглядываемся.
Удивительно,  но мы оглядываемся почти одновременно. Посмотрим друг на друга
и  идем дальше.  А  сегодня я  оглянулся еще  раз и  издали увидел на  самой
маминой макушке бульдога.  Ох,  до  чего  он  мне  нравился,  этот  бульдог!
Музыкальный бульдог. Я ему тут же придумал имя: Джаз.
     Я едва дождался конца занятий и помчался домой.  Вытащил ключ - у нас с
мамой отдельные ключи и потихоньку открыл дверь.
     - Поедем в Москву,  -  услыхал я громкий голос дяди Николая. - Мне дали
новую квартиру. И Толе будет со мной лучше, и ты отдохнешь.
     У меня гулко забилось сердце. Поехать в Москву вместе с дядей Николаем!
Я давно тайно мечтал об этом. Поехать в Москву и жить там втроем, никогда не
расставаясь:  я, мама и дядя Николай. Пройтись с ним за руку на зависть всем
мальчишкам,  провожая его в  очередной полет.  А потом рассказывать,  как он
летает на  пассажирском турбовинтовом лайнере Ил-18.  На  высоте шести тысяч
метров, выше облаков. Это ли не жизнь? Но мама ответила:
     - Я еще не решила. Надо поговорить с Толей.
     "Ох,  боже мой,  она еще не решила!  -  возмутился я.  -  Ну конечно, я
согласен".
     - Право, мне смешно. Что он так запал тебе в память? - Это дядя Николай
заговорил о  моем отце.  Я  уже хотел войти,  но тут остановился.  -  Прошло
столько лет. Ты и знала-то его всего полгода.
     - Таких помнят вечно.  Он был добрый, сильный и очень честный. Один раз
мы  с  ним заплыли на Адалары,  в  Гурзуфской бухте.  Влезли на скалу,  и  я
уронила в море бусы.  Он прыгнул в воду не раздумывая,  а скала была высотой
метров двадцать. Смелый.
     - Ну, это просто мальчишество, - сказал дядя Николай.
     - А он и был мальчишкой, и погиб мальчишкой. В двадцать три года.
     - Ты его идеализируешь.  Он был обыкновенный, как все мы. Кстати, любил
прихвастнуть.
     - Ты злой, - сказала мама. - Я даже не предполагала, что ты злой.
     - Я говорю правду,  и тебе это неприятно,  - ответил дядя Николай. - Ты
вот не знаешь, а он не погиб в самолете, как тебе писали. Он попал в плен.
     - Почему ты раньше об этом не рассказал?
     - Я сам недавно узнал.  Нашли новые документы,  фашистские.  И там было
написано,  что советский летчик старший лейтенант Нащоков сдался в  плен без
сопротивления. А ты говоришь, смелый. Может быть, он оказался трусом.
     - Замолчи! - крикнула мама. - Сейчас же замолчи! Ты не смеешь о нем так
думать!
     - Я не думаю,  а предполагаю,  - ответил дядя Николай. - Ну, успокойся,
это ведь давно прошло и не имеет к нам никакого отношения.
     - Имеет. Фашисты написали, а ты поверил? Раз ты так думаешь о нем, тебе
нечего приходить к нам. Ты нас с Толей не поймешь.
     Мне надо было войти и  выгнать дядю Николая за  его слова о  папе.  Мне
надо было войти и сказать ему что-нибудь такое,  чтобы он выкатился из нашей
квартиры.  Но я  не смог,  я  боялся,  что,  когда увижу маму и его,  просто
разревусь от обиды.  Раньше чем дядя Николай успел ответить маме,  я выбежал
из дома.
     На улице было тепло.  Начиналась весна.  Около подъезда стояли знакомые
ребята,  но я отвернулся от них.  Я больше всего боялся, что они видели дядю
Николая и  начнут меня расспрашивать о нем.  Я ходил,  ходил и все думал про
дядю Николая и  никак не мог додуматься,  зачем он так плохо сказал о  папе.
Ведь он знал,  что мы с  мамой любим папу.  Наконец я  вернулся домой.  Мама
сидела за столом и царапала ногтем скатерть.
     Я  не  знал,  что  мне делать,  и  взял в  руки мамин платок.  Стал его
рассматривать.  На  самом уголке был  нарисован маленький ушастый песик.  Не
породистый,  обыкновенный дворняга.  И красок художник для него пожалел:  он
был серенький с черными пятнами. Песик положил морду на лапы и закрыл глаза.
Печальный песик,  не то что бульдог Джаз. Мне его стало жалко, и я решил ему
тоже  придумать имя.  Я  назвал его  Подкидышем.  Не  знаю  почему,  но  мне
показалось,  что  это  имя  ему  подходит.  Он  на  этом платке был какой-то
случайный и одинокий.
     - Знаешь, Толя, уедем в Гурзуф. - Мама заплакала. - На Черное море. Дед
давно ждет нас.
     - Хорошо, мама, - ответил я. - Уедем, только ты не плачь.

     Прошло недели две.  Как-то утром я открыл глаза, а над моим диваном, на
стене,  где висел папин портрет в военной форме,  -  пусто. От него осталось
только  квадратное темное  пятно.  Я  испугался:  "Вдруг мама  поверила дяде
Николаю и поэтому сняла папин портрет?  Вдруг поверила?" Вскочил,  побежал в
ее комнату.  На столе стоял открытый чемодан. А в нем были аккуратно уложены
папины фотографии и его старая летная фуражка,  которая сохранилась у нас от
довоенного времени.  Мама собирала вещи в дорогу. Мне очень хотелось поехать
в Гурзуф,  но почему-то стало обидно, что на стене вместо папиной фотографии
- темное пятно. Грустно как-то, и все.
     И  тут ко  мне пришел мой лучший друг Лешка.  Он  был самый маленький в
нашем классе,  а сидел на высокой парте.  Из-за нее виднелась только Лешкина
голова.  Он сам себя поэтому прозвал "голова профессора Доуэля".  Но у Лешки
одна  слабость:  он  болтал  на  уроках.  И  учительница  часто  делала  ему
замечания.  Однажды на уроке она сказала: "У нас есть девочки, которые очень
много внимания уделяют своим прическам".  Мы повернулись в  сторону Лешкиной
парты, знали, что учительница намекает на его соседку. А он встал и говорит:
"Наконец это,  кажется,  ко мне не относится".  Глупо,  конечно, и совсем не
остроумно.  Но  получилось ужасно смешно.  После  этого я  просто влюбился в
Лешку.  Многие над ним смеялись,  что он маленький и голос у него тоненький,
девчачий. А я нет.
     Лешка протянул мне письмо.
     - Перехватил у почтальона,  - сказал он. - А то ключ доставать да лезть
в почтовый ящик.
     Письмо было от дяди Николая.  Я совсем расквасился. Сам не заметил, как
у  меня слезы выступили на глазах.  Лешка растерялся.  Я  никогда не плакал,
даже когда схватился за горячий утюг и  сильно обжег руку.  Лешка пристал ко
мне, и я все ему рассказал.
     - Про  твоего папку  -  это  сущая  ерунда.  Столько орденов получил за
храбрость - и вдруг струсил! Ерунда. А на этого Николая наплюй! Был и нет. И
все. Зачем он вам?
     "Нет,  этого даже Лешка понять не мог.  У  него был отец,  а у меня его
никогда не было.  А дядя Николай так мне раньше нравился! - подумал я. - Был
и нет. И все. Веселый Лешка!"
     Вечером я отдал письмо маме.  Она взяла новый конверт,  запечатала туда
невскрытое письмо дяди Николая и сказала:
     - Скорей бы кончались занятия в  школе.  Поедем в  Гурзуф,  и ты будешь
бродить по тем самым местам, где бродили мы с папой.

     От  Симферополя до  Алушты мы ехали автобусом.  В  автобусе маму сильно
укачало, и мы пересели на теплоход.
     Теплоход ходил рейсом от Алушты до Ялты,  через Гурзуф. Мы сели на носу
и  стали  ждать  отправления.  Мимо  прошел широкоплечий краснолицый моряк в
темных очках, посмотрел на маму и сказал:
     - Вас здесь зальет водой.
     - Ничего,  -  ответила мама.  Она вытащила из сумки платочек и повязала
голову.
     Моряк поднялся в рубку. Он был капитаном. И теплоход отчалил.
     Из Гурзуфской бухты дул сильный ветер и поднимал волну. А нос теплохода
разбивал волну,  и  брызги крупными каплями падали на нас.  Несколько капель
упало на  мамин платок.  На  том  месте,  где стоял бульдог Джаз,  появилось
большое пятно.  Мое  лицо тоже было мокрым.  Я  облизнул губы и  закашлял от
соленой морской воды.
     Все пассажиры ушли на корму, а мы с мамой остались на прежних местах.
     Наконец теплоход причалил,  и я увидел деда -  маминого папу.  Он был в
парусиновой куртке и  матросской тельняшке.  Когда-то дед плавал корабельным
коком,  а теперь он работал поваром в городской чебуречной. Делал чебуреки и
пельмени.
     Теплоход ударился о деревянный помост,  матрос укрепил причальный трос.
Капитан высунулся в окошко:
     - Привет коку! В Ялту собрался?
     - Привет,  капитан!  Дочь встречаю,  -  ответил дед  и  заспешил к  нам
навстречу.
     А мама, как увидела деда, бросилась к нему и вдруг заплакала.
     Я отвернулся.
     Капитан снял темные очки, и лицо у него стало обыкновенным.
     - Слушай, братишка, надолго вы сюда?
     Я сначала не понял,  что он обращается ко мне, а потом догадался. Рядом
никого не было.
     - Мы, - говорю, - насовсем.
     - А... - Капитан понимающе покачал головой.

     Я  проснулся от  незнакомого запаха.  Я  спал во  дворе под  персиковым
деревом.  Это  оно так незнакомо пахло.  На  скамейке сидела мама.  Она была
одета так же,  как вчера. И поэтому мне показалось, что мы все еще в дороге,
все еще не приехали. Но мы приехали. Просто мама не ложилась спать.
     - Мама, - спросил я, - что мы будем делать?
     - Не знаю, - ответила мама. - А в общем, знаю. Завтракать.
     Скрипнула калитка,  и во двор вошла маленькая полная женщина в домашнем
халате.
     - Здравствуйте,  -  сказала она, - с приездом. Я ваша соседка, Волохина
Мария Семеновна.  Уж как ждал вас старик!  Уж как ждал! Все говорил: "У меня
дочь красавица". - Соседка как-то непонятно замурлыкала. - Я-то думала, всем
отцам их дочери кажутся красавицами. А теперь вижу, что не хвастал...
     - Добрый день, - перебила ее мама. - Присаживайтесь.
     - Мария! - раздался мужской голос из-за забора. - Я ухожу на работу!
     - Подождешь!  -  грубо ответила женщина и  снова повернулась к маме.  -
Мой. Все ему некогда! Такая красотка и без муженька! - продолжала соседка. -
Ну, здесь вы не пропадете. На курортах мужчины ласковые.
     - Перестаньте, - сказала мама и посмотрела в мою сторону.
     - Мария! - снова раздалось из-за забора. - Я ухожу!
     Соседка убежала.  А  мы с  мамой позавтракали и пошли гулять по городу.
Людей на узких гурзуфских улицах было мало.  Местные работали,  а отдыхающие
сидели у моря.  Была очень сильная жара. Асфальт перегрелся и прогибался под
ногами,  как подушка.  Но мы с  мамой ходили и  ходили.  Я  молчал,  и  мама
молчала.  Мне  казалось,  что  мама хочет замучить себя и  меня.  Наконец мы
спустились к морю.
     - Можешь выкупаться, - сказала мама.
     - А ты?
     - Я не буду.
     Море было теплым и тихим.  Я плыл долго и все ждал, когда мама крикнет,
чтобы я возвращался.  Но мама не кричала,  а я уже устал. Тогда я оглянулся.
Мама сидела, как-то неловко поджав под себя ноги. Я подумал, что мама похожа
на раненую птицу.  Один раз я  нашел на озере утку с  перебитым крылом,  она
также как-то неловко сидела. Я поплыл назад. Вылез на берег. От напряжения у
меня дрожали ноги и  в  ушах сильно стучало.  Лег животом на горячие камни и
опустил голову на руки.  Совсем рядом зашуршали камни, кто-то прошел чуть ли
не  по  моей  голове  и  остановился.  Я  приоткрыл глаза  и  увидал ноги  в
исцарапанных и сбитых от постоянного хождения по камням сандалиях.  Я поднял
голову.  За маминой спиной стояла маленькая девочка и рассматривала собак на
платке. Когда она заметила, что я уставился на нее, то отвернулась от собак.
     - Тебя как зовут? - спросил я.
     - Сойка, - ответила девочка.
     - Сойка?  - удивился я. - Это птичье имя. А может быть, ты лесная птица
из породы воробьиных?
     - Нет. Я девочка. Я живу на Крымской улице, дом четыре.
     "Ну,  Сойка так Сойка, - подумал я. - Мало ли каких имен не придумывают
родители для своих детей! У нас, например, в классе учился мальчик, которого
звали Трамвай. Его отец был первым вагоновожатым на первой трамвайной линии,
проложенной в городе. Это было, можно сказать, историческое событие. В честь
этого он  дал своему сыну имя Трамвай.  Не знаю,  как они называют его дома:
Трамвайчик,  или Трамчик,  или Трамваюшко?  Язык сломаешь. Комедия. А Сойкин
отец, вероятно, охотник".
     - Сойка, - спросил я, - твой отец охотник?
     - Нет. Он колхозный рыбак. Бригадир.
     Мама повернулась, посмотрела на Сойку и сказала:
     - Ее зовут не Сойка, а Зойка. Правда? (Девочка кивнула.) Просто она еще
маленькая и не выговаривает букву "з". - До свидания, Зойка, - сказала мама.
     - До  свидания,  Сойка,  -  сказал я.  Теперь мне  больше нравилось имя
Сойка. Смешное имя и какое-то ласковое.
     Деда дома не оказалось.  Он пришел значительно позже, когда на соседнем
дворе уже раздавались голоса курортников. Наша соседка сдавала внаем комнаты
приезжим.
     Дед пришел веселый. Он похлопал меня по плечу и сказал:
     - Ну,  вот  что,  Катюша  (это  так  зовут  мою  маму),  завтра пойдешь
наниматься на работу.  Я  уже договорился.  В  санаторий,  по специальности,
медицинской сестрой.
     - Вот это хорошо! - сказала мама.
     И вдруг дед вскипел. Он даже закричал на маму:
     - Долго ты будешь в прятки со мной играть? Что у тебя случилось?
     Мама рассказала деду про дядю Николая и про то, что он говорил о папе.
     - Все это твои придирки к Николаю. Он хороший парень.
     - Он был бы плохим отцом для Толи, - упрямо сказала мама.
     - Толя,  Толя!  Семь пядей во  лбу.  Толя первое время мог бы  пожить у
меня.
     - Я не останусь без мамы,  - сказал я. - И она тоже никуда не поедет. Я
не люблю дядю Николая.
     - А ты-то что?  Ты даже не знал своего отца. Николай его обидел! А если
Николай прав, если он до сих пор где-нибудь живет там, в чужой стране?
     Дед сказал страшное.  "Папа живет там,  в чужой стране?  - подумал я. -
Значит, он просто предатель".
     - Этого не может быть, - сказал я.
     - Много ты понимаешь в людях! - ответил дед.
     - Отец,  сейчас  же  замолчи!  -  закричала мама.  -  Подумай,  что  ты
говоришь?..
     Последних слов ее  я  уже не слышал.  Я  выскочил из дому и  побежал по
темным улицам Гурзуфа.
     - Толя, Толя! - послышался голос мамы. - Вернись!.. Толя-а!..
     Я решил тут же уехать от деда, раз он мне такое сказал. Он, видно, меня
ненавидит,  потому что я  как две капли воды похож на  своего отца.  И  мама
из-за  этого никогда не  сможет забыть про папу.  У  меня не было ни копейки
денег,  но я прибежал на пристань.  Там стоял тот самый теплоход, на котором
мы приехали в Гурзуф. Я подошел к капитану и спросил:
     - На Алушту?
     - На Алушту!
     Я  думал,  что капитан меня узнает,  но  он  меня не узнал.  Я  немного
прошелся по причалу и снова подошел к капитану:
     - Товарищ капитан,  вы  меня не  узнали?  Мы вчера приехали с  мамой на
вашем теплоходе.
     Капитан внимательно посмотрел на меня.
     - Узнал. А ты куда один так поздно?
     - Надо в Алушту, срочно. А денег у меня нет, не успел у мамы захватить.
Пропустите без билета, а я потом вам отдам.
     - Ладно, садись, - сказал капитан. - Довезу.
     Я  проскочил на  теплоход,  пока  капитан не  передумал,  и  уселся  на
последней скамейке, в углу.
     Теплоход отчалил,  качаясь  на  волнах.  За  бортом  мелькали береговые
огоньки.  Они все больше и  больше удалялись,  а  впереди было черное ночное
море. Оно шумело за бортом, обдавало меня холодными брызгами.
     Ко мне подошел матрос и сказал:
     - Эй, паренек, тебя капитан зовет в рубку.
     Я  встал и  пошел.  Идти было трудно,  сильно качало,  и палуба уходила
из-под ног.
     Капитан стоял за рулем и смотрел в темноту.  Не знаю, что он там видел.
Но  он смотрел пристально и  изредка крутил колесо то в  одну,  то в  другую
сторону.  Над ним горела тусклая электрическая лампочка, и такие же лампочки
горели на носу и на корме теплохода. Наконец капитан оглянулся:
     - Ну, что там у тебя стряслось?
     Я промолчал.  Мне нечего было говорить этому чужому человеку.  Но он ко
мне пристал, и я в конце концов сказал:
     - С дедом поругался...
     - Так, - сказал капитан и снова уставился в темноту.
     Я  начал говорить,  что уезжаю к своему приятелю Лешке и там как-нибудь
устроюсь, но тут наш теплоход загудел и заглушил все мои слова.
     - Так, - снова сказал капитан, - а как же мама? Ох эти гордые сыновья -
они всегда думают только о своей персоне! А что бы им подумать о маме?
     - Маму жалко, - ответил я.
     - А деда не жалко? Старик погорячился, а ты сразу в амбицию.
     Я не стал отвечать капитану - ведь он ничего не знал...
     - А твой дед славный человек. Чебуреки делает - пальчики оближешь.
     - Это не самое главное. - Я со злостью отвернулся.
     Навстречу нам шел катер.  Он тоже в ответ загудел. Катер был маленький,
его  почти  не  было  видно  в  ночном громадном море,  только электрические
лампочки, которые висели на нем, плыли, раскачиваясь на волнах.
     - У него три сына на войне погибли, - сказал капитан. - Здесь, в Крыму,
мы вместе воевали.  Несколько дней были в бою. Устали и ночью легли поспать,
крепко прижавшись друг к другу.  А утром встать не можем, примерзли к земле.
Поотрывались -  и в бой. Они все трое так и погибли в этом бою. Холодно было
воевать.
     Капитан замолчал.  Из-за шума волн и  гула машины говорить было трудно,
приходилось все время кричать.  Мы молчали до самой Алушты. Когда причалили,
я  повернулся и  пошел.  Медленно так.  Вышел на  пристань.  Постоял.  Потом
появился капитан. Он мне сказал:
     - Я  на твоем месте вернулся бы назад.  Нехорошо так.  Завтра я  к  вам
зайду и все улажу. Мы с твоим дедом старые друзья.
     - Не могу я.
     - А  я  все же на твоем месте вернулся бы назад.  Мать сейчас небось по
всему Гурзуфу бегает,  тебя ищет.  -  Капитан закурил.  -  Привычка с войны.
Никак не могу бросить курить.  Ну,  пошли в обратный рейс.  - Капитан бросил
папиросу в море и тяжело прыгнул на палубу теплохода. А я следом за ним. Сел
на  свое  старое место  и  просидел до  самого Гурзуфа.  Когда причалили,  я
услыхал голос деда:
     - Костя, ты не видел, мой паренек не уезжал с тобой рейсом на Алушту?
     Капитан промолчал. Тогда я сказал:
     - Здесь я! - и вышел на пристань.

     Мама и  дед уходили на работу рано и  я  оставался один.  Каждое утро я
просыпался от одних и тех же слов: "У-ух ты, зайчишка мой! У-ух ты, зайчишка
какой!"  Это наш сосед Волохин играл со  своим маленьким сынишкой,  пока его
жена торговала персиками на базаре.
     Но  сегодня Волохин не играл с  сыном,  а  отчаянно ругал свою жену.  Я
вышел на улицу.  У Волохиных калитка была открыта,  и по двору с ребенком на
руках расхаживал Волохин -  длинный белесый мужчина.  Он помахал мне рукой и
заискивающе попросил:
     - Моя  ушла и  пропала.  А  мне  надо уходить.  Посиди,  пожалуйста,  с
зайчишкой.
     Не  успел я  опомниться,  как "зайчишка" оказался у  меня на  руках,  а
Волохина и след простыл.
     Ребенок был толстый, лицо у него было как помидор. Я начал его трясти и
раскачивать,  но он не произносил ни звука.  "Немой какой-то, - подумал я. -
Ни разу не слышал его голоса". У меня устали руки, и я опустил "зайчишку" на
землю.  И вдруг он как заорет. Пришлось снова взять его на руки и продержать
до прихода Волохиной.
     - Мой длинный уже убежал? - спросила Волохина. - Дырявая калоша! Другие
мужья с женами на базаре торгуют. А этому неудобно. Он физрук в санатории, и
его могут узнать отдыхающие. Начальник!
     Я выскользнул в калитку и направился к морю. Шел по набережной и стучал
палкой о  железную изгородь городского парка,  в  который никого из  местных
жителей не впускали.  Там построили санаторий.  И тут я увидел Волохина - он
играл в теннис с толстым мужчиной.
     Волохин заметил меня,  подбежал к изгороди. Он вытер со лба пот рукой и
сказал:
     - Работаю.  Восстанавливаю нормальный  вес  у  больного.  Ну  как,  моя
ругалась?
     - Ругалась.
     - Жестокая женщина.  - Он рассмеялся. - Но хозяйка первый сорт. Во всем
у нее расчет. Давай заходи.
     - Меня же не пропустят, - сказал я.
     - Давай заходи. - Волохин тряхнул головой. - Я дам команду.
     Я подошел к входу в парк.
     - Ивановна,  запомни этого паренька,  -  сказал Волохин контролерше.  -
Чтобы всегда, в любой час, его пропускали.
     Весь  день  я  проторчал в  парке,  подавал волейболистам мяч,  играл с
толстым курортником вместо Волохина в  теннис.  А  вечером,  когда  вернулся
домой, застал у нас Волохину. Она разговаривала с мамой.
     - Народу в  этом году приехала тьма.  Ты  почему,  Катерина,  не сдаешь
комнаты? Лишние деньжонки не в тягость карману.
     - У нас тесно, - ответила мама.
     - Слушай,  что я тебе скажу.  -  Волохина наклонилась к маме.  - У меня
отдыхающих уже много,  в  милиции больше не пропишут,  а места еще есть.  Ты
давай оформляй их на свою площадь в милиции, а жить они будут у меня. Десять
рублей тебе за это.
     - Нет, - ответила мама. - Нам своих денег хватает.
     - Даровые же деньги...
     - Толя, ты ужинать будешь? - спросила мама.
     - Да, - ответил я и посмотрел на Волохину.
     - Ишь какие! - сказала она со злостью. - Разыгрывают из себя честных. А
у самой-то муженек!.. Это всем известно.
     Волохина хлопнула калиткой и  ушла.  Мы с мамой сидели молча и про ужин
забыли.  А  Волохина стояла  у  забора  и  громко  разговаривала с  какой-то
отдыхающей про  войну,  про  то,  как  ее  муж  честно воевал,  а  некоторые
сдавались в плен.
     На  другой день,  когда я  проходил мимо  парка,  меня окликнул толстый
курортник и позвал играть в теннис. У входа я наскочил на Волохина.
     - А,  сосед,  -  сказал Волохин.  Он  взял  меня  за  плечо и  подвел к
контролерше.  -  Ивановна,  чтоб больше этого паренька здесь не было.  Ходят
всякие посторонние.  До свидания,  дорогой!  -  И  Волохин помахал рукой.  -
Привет маме!
     Я  не  знал,  что делать.  Если бы  я  был взрослым,  то  подрался бы с
Волохиным.  Я  взобрался на гору к развалинам старинной татарской крепости и
просидел там целый день.  Когда я  возвращался домой,  то увидел маму,  а  в
нескольких шагах позади нее дядю Костю.  Я  не  стал их  нагонять,  а  пошел
следом.
     Так мы шли друг за другом. Дядя Костя почему-то не догонял маму. А я не
догонял ни маму, ни дядю Костю.
     У калитки нашего дома прогуливался Волохин с ребенком на руках.
     - А у этой женщины,  зайчишка,  -  показал Волохин на мою маму,  -  муж
бяка.
     Мама ничего не ответила Волохину и  прошла в калитку,  а к нему подошел
дядя Костя.
     - Вот что,  почтенный,  -  сказал дядя Костя, - если ты еще раз скажешь
эти слова, я тебе... В общем, будешь иметь дело со мной!
     - Но-но-но...  - Волохин отступал к своей калитке. - Осторожнее! У меня
ребенок на руках.
     Я подошел вплотную к дяде Косте. Лицо его стало красным. Я подумал, что
он сейчас ударит Волохина, но он тихо сказал:
     - Великолепный негодяй. Прикрывается ребенком.
     Мама ждала нас во дворе. Она сказала мне:
     - Зря мы приехали в Гурзуф. Все у нас здесь не ладится.
     - Да  бросьте вы  обращать внимание на всяких негодяев!  -  сказал дядя
Костя.
     А я подумал, что мама права. Жили бы мы на старом месте, там хоть Лешка
был. Он верный друг.
     Дядя Костя ушел. Мы с дедом сидели во дворе, когда почтальон принес мне
новое письмо от Лешки.  Я разорвал конверт.  В нем, кроме маленькой Лешкиной
записки,  оказалось еще одно письмо,  в белом конверте,  с обратным адресом,
написанным не  по-русски.  Скоро я  разобрал,  что оно было из Чехословакии.
"Странно,  -  подумал я.  -  Маме письмо из Чехословакии".  Я подержал его в
руках, и неясная тревога вдруг овладела мной. Почему-то не хотелось бежать к
маме с этим письмом. Но тут мама сама вышла во двор.
     - Толя,  ты не видел моего платка?  -  спросила мама.  - Ах, как жалко!
Кажется, я его потеряла. Милый платочек. И память о нашем городе.
     - Мама,  -  сказал я, - тебе письмо из Чехословакии. Леша переслал. Оно
прибыло на наш старый адрес.
     - Из Чехословакии? - удивилась мама и сразу забыла про платок.
     Дед поднял голову.  Мама торопливо надорвала конверт -  я видел:  у нее
дрожали руки - и вытащила письмо.
     - Почерк Карпа,  -  сказала она.  -  Я  не  могу читать:  дрожат руки и
мелькает в глазах... Ничего не вижу...
     - Толя, читай, - сказал дед.
     Я   взял  из  маминых  рук  письмо.   Там  было  несколько  пожелтевших
тетрадочных  страничек.  А  первым  лежал  новенький  белый  листок  бумаги,
исписанный крупными, ровными буквами.
     Я начал читать:
     - "Дорогой товарищ Катерина Нащокова!
     Пишет Вам письмо старый чех,  дед Ионек.  Точнее,  пишет не дед,  он не
знает русского языка, а его внучек Зденек.
     Слава богу,  наконец-то я нашел вас.  Теперь получу ответное письмо,  и
тогда я успокоюсь.
     Пересылаю  письмо  вашего  мужа,  погибшего на  чехословацкой земле.  Я
должен был давно отправить вам это письмо,  но во время фашистской оккупации
письмо у  меня хранилось отдельно от конверта с  адресом.  И конверт пропал,
когда фашисты сожгли мой дом.  Несколько лет я узнавал вашу фамилию,  ведь в
письме ее не было.  Я писал много писем в Советский Союз, но по одним именам
- Карпишек (так мы звали вашего мужа) и Катерина - много ли узнаешь?
     Наконец я разыскал одного чеха-партизана из отряда вашего мужа.  Он жил
в  Высоких Татрах.  Я поехал к нему.  Он меня отправил к другому партизану в
Братиславу.  В  общем,  я объездил десять человек.  Все помнили русского,  а
фамилии его не знал никто.  Командир партизанского отряда знал, но он погиб.
Мой сын знал,  но он тоже погиб.  А потом, когда узнали вашу фамилию, начали
искать ваш адрес. На это понадобилось немало времени.
     Дорогая панна Катерина!
     Приезжайте к нам в гости.  Берите сына и приезжайте. Здесь у нас в селе
в каждом доме примут вас, как родную. Приезжайте, будьте ласковы. До скорого
свидания. Ваш Ионек Брейхал".
     Я  отложил письмо деда Ионека и  посмотрел на  папин почерк,  на листки
бумаги, пожелтевшие и высохшие. Они стали как крылья бабочек в коллекции или
листья и  травы в  гербарии.  И,  не поднимая головы,  я начал читать папино
письмо.
     - "Дорогие Катя и  Толя!  Давно вы  не получали моих писем,  а  это мое
последнее письмо.  Больше мне уже не придется ходить по земле. На рассвете я
буду в руках гестаповцев. Но сначала по порядку.
     Мы  возвращались с  боевого задания.  Бомбили тылы врага.  Летели мы  в
одиночку.  Наш самолет получил повреждение и отстал от основной группы.  Над
Чехословакией самолет  загорелся,  и  я  приказал  всем  прыгать.  Последним
прыгнул сам.
     В  ту  минуту,  когда я  приземлился и  погасил парашют,  меня окружили
фашисты.  Их было человек десять.  Они обыскали меня, отняли пистолет и твое
письмо. Документы в полеты мы не брали.
     "Один?" - спросил офицер.
     Было раннее утро,  только немного начинало сереть,  и  фашисты не могли
рассмотреть,  сколько человек сбросилось на парашютах.  Видимо,  они засекли
одного меня.
     "Один, - сказал я. - Остальные погибли. Там, там", - и показал на небо.
     Офицер  засмеялся.  Он  что-то  приказал солдатам и  побежал с  ними  к
рощице, которая виднелась вдали.
     Двое солдат отвезли меня на мотоцикле в город,  в гестапо. Там я пробыл
десять дней,  а  потом попал в концентрационный лагерь.  Русских в лагере не
было. Одни чехи.
     После гестапо мне было трудно работать: болели руки и ноги. Но не пойти
на работу было нельзя.  Больных отправляли в  госпиталь.  А  оттуда никто не
возвращался. И я работал.
     Из  лагеря мне помогли бежать чешские товарищи.  Они переправили меня в
партизанский отряд.
     Отряд был маленький,  всего человек двадцать, и нам приходилось туго. И
вот мы взорвали железнодорожный мост,  который был очень нужен фашистам. Они
через него возили нефть из Румынии в Германию.
     На  другой день  фашисты приехали в  село,  расположенное поблизости от
моста,  пришли в  местную школу  и  арестовали целый класс ребят -  двадцать
мальчиков и девочек.  Это было "наше" село.  У нас там жили свои люди. Одним
из таких был дед Ионек,  отец партизана Франтишека Брейхала. Он нам и принес
эту новость.
     Фашисты дали срок три  дня:  если в  течение трех дней не  появится тот
человек, который взорвал мост, дети будут расстреляны.
     И тогда я решил идти к гестаповцам.  Чехи меня не пускали, они сказали:
"Дети наши,  мы и пойдем".  Но я ответил, что если пойдет кто-нибудь из них,
чехов,  то фашисты из мести все равно могут расстрелять ребят. А если придет
русский, то дети будут спасены. И я пошел с дедом Ионеком.
     Теперь ночь,  а утром я пойду к фашистам. Когда ты получишь это письмо,
то расскажи всем, как я погиб. Главное, найди моих товарищей по полку, пусть
обо мне вспомнят.
     Все.  Уже рассвет.  А у меня еще много дел. Сейчас я передам и письмо и
конверт деду Ионеку.  Он  все это сохранит и,  когда придет время,  отправит
вам.
     Прощайте. Ваш Карп".

     Весь вечер дед читал папино письмо.  Потом он долго сморкался,  теребил
рукой колено и наконец сказал:
     - Катенька, мне надо пройтись. Ты не возражаешь? - Он показал на папино
письмо. - Я возьму его с собой.
     Маме надо было идти в санаторий, чтобы сделать укол больному, и я пошел
вместе с ней.  Не хотелось оставаться одному.  На обратном пути мы встретили
Сойку, ту самую девочку, которая купалась со мной в первый день.
     - У меня ваш платок.  Одна тетя его нашла, а я ей сказала: "Я знаю, чей
это платок"...
     Сойка протянула маме платок,  та развернула его и посмотрела -  в какой
раз! - на эту собачью выставку.
     - Я дарю его тебе, - сказала мама. - Он ведь совсем детский. Собаки.
     Я  посмотрел на  маму  и  понял:  она  не  хотела,  чтобы  этот  платок
возвращался к ней и о чем-то ей напоминал. Может быть, о дяде Николае. А мне
все  равно было жалко платок.  И  ведь не  маленький я,  а  жалко.  Привык к
собакам.  Но тут я перевел глаза на Сойку. Что случилось с ее лицом - просто
не передать. Какие у нее были испуганные, недоверчивые, настороженные глаза!
Она не верила своему счастью.  Ей эти собаки нравились,  видно,  еще больше,
чем мне. У меня после этого всю мою жадность как рукой сняло.
     - Эту собаку зовут Джаз,  - сказал я. - А вот этого маленького песика -
Подкидыш. Остальным ты сама придумай имена.
     - До свидания. - Она торопилась побыстрее уйти. - Я их уже полюбила.
     Мы молча дошли до дома. Я разделся и лег спать.
     - Мне кажется,  что он все время был жив,  - сказал я, - а погиб только
вчера.
     - Спи, Толя. Пересчитай, сколько над нами звезд, и заснешь.
     - А ты?
     - Мне не заснуть, мне звезды уже не помогают. Я дождусь деда.
     На следующее утро я встал рано и ушел на рыбалку.  Я любил ловить рыбу.
Правда,  я был плохой рыбак,  вечно зевал,  когда начинался клев. Но я любил
ловить рыбу.  На море тихо.  Солнце.  И настроение то веселое,  то грустное.
Можно додумать о маме,  о дяде Косте и о дедушке.  Можно поговорить с папой.
Так,  про себя.  А сегодня я придумал написать папе письмо. Пусть многим это
покажется странным,  а  я все равно напишу.  Мне так захотелось написать ему
письмо, я ведь никогда ему не писал. Напишу и отправлю Лешке.
     Лешке можно, он поймет.
     Тихо на море.  Солнце искрится в  воде.  И  никто тебе не мешает -  что
хочешь,  то  и  придумывай.  "Хорошо,  что мы с  дядей Костей любим море,  -
подумал я.  -  И хорошо,  что есть такой дядя Костя". Но папе я тоже не могу
изменить, и я придумал: буду морским летчиком.
     Когда я возвращался, то увидал маму, она шла к пристани.
     "В  Ялту  едет,  -  догадался  я.  -  В  горвоенкомат.  Искать  папиных
товарищей".
     Мама была в белом платье,  которое давным-давно не надевала,  и в белых
туфлях на высоком каблуке.
     У  причала стоял теплоход дяди  Кости.  Мама поднялась на  пирс,  и  ей
навстречу вышел  дядя  Костя.  Мне  очень  хотелось подойти  к  ним,  но,  я
почему-то не подошел. Я спрятался за будку билетной кассы и смотрел за ними.
Я почти ничего не видел, только широкую спину дяди Кости в белом кителе.
     Потом теплоход отчалил.
     Я  долго смотрел вслед теплоходу,  пока он  не превратился в  маленькую
белую точку, сверкающую на солнце.
     На верхней набережной я  встретил отряд артековцев.  Они шли строем.  В
белых рубашках с красными галстуками и в коротких синих трусах. Загорелые. У
них был настоящий крымский загар - светло-коричневый. Такого загара нигде не
встретишь.
     Почему-то,  когда  артековцы  появлялись на  улицах  Гурзуфа,  прохожие
останавливались и  смотрели на них.  И  сейчас все остановились,  и  я  тоже
остановился.  А  вожатый  артековцев скомандовал,  и  они  громко  крикнули:
"Всем-всем - доброе утро!"
     Мне очень нравилось, что они так кричали.
     После  встречи с  артековцами настроение у  меня  стало совсем хорошее.
Спокойное такое и чуть-чуть грустное, но хорошее.
Last-modified: Tue, 18 Feb 2003 05:18:31 GMT




Реклама: