Александр Колпаков

                                Гриада

 

 

                                    "Земля - колыбель человечества, но

                                    нельзя же вечно жить в колыбели".

                                                     К. Э. Циолковский

 

 

 

                             ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

                         НА КРЫЛЬЯХ ТЯГОТЕНИЯ

 

 

                             Глава первая

                            РОЗЫ И ТЕРНИИ

 

 

    Развив силу тяги,  в  тысячу  раз  ослабившую  земное  притяжение,

гравиплан медленно падает с восемнадцатого  спутника  в  верхние  слои

атмосферы.

    Что меня ждет? Сегодня я был срочно вызван  на  Землю  Советом  по

освоению Космоса, а на мое место штурмана в межзвездной  экспедиции  к

Альфе  Эридана  назначен  другой  астролетчик.  Жаль,   что   пришлось

расстаться с товарищами... Со многими эридановцев я  не  раз  делил

тяготы межзвездных экспедиций.

    Когда до Земли остается сто  километров,  мягко  загорается  экран

миниатюрного астротелевора. Сейчас на  нем  должно  возникнуть  лицо

дежурного  диспетчера   Космоцентра,   который   укажет   сектор   для

премления.

    Я бросаю взгляд на экран. Чуть улыбаясь, на меня  смотрят  большие

зеленоватые глаза. Красивая девушка в форме диспетчера.

    - Пятый сектор, семьдесят  девятая  эстакада,  -  говорит  она.  -

Включайте вторую ступень антигравитации.

    Мне очень захотелось узнать, как ее зовут. Вдруг  гравиплан  резко

тряхнуло.  В  иллюминаторе  полыхнула  ослепительная  голубовато-белая

вспышка.  Прибор   показал   предельное   для   двигателя-конденсатора

напряжение - пятьдесят миллионов вольт. Короткое замыкание! С  корпуса

гравиплана срывается огромная голубоватая  молния.  Что-то  затрещало,

взвгнуло.  Сильно  запахло  гарью.  Начинаю  понимать,  что   сгорел

аппарат,  создающий  антитяготение.  Но  почему?   А,   все   понятно!

Безупречно точный и чуткий прибор  говорит  мне  языком  цифр,  что  в

двигатель попал метеор весом в 50 граммов.

    Я всегда благоговел  перед  теорией  вероятности.  Как  утверждают

ученые, метеор такого веса можно встретить у  поверхности  Земли  лишь

раз в тысячу лет. Ну вот я и встретил его... Повезло!

    Гравиплан наклоняется вперед. Сила притяжения Земли,  сдерживаемая

до сих пор гигантской концентрацией  электромагнитной  энергии,  цепко

схватывает гравиплан и неудержимо влечет  вн.  В  плоскостях  антенн

обреченно завыл ветер.

    "Конец? - спросил я себя. - Да, это конец моих звездных  дорог..."

Приятное ощущение, характерное для состояния невесомости,  разливается

по телу. Лицо девушки, на которое я продолжаю упорно  смотреть,  вдруг

затуманилось и поплыло...

    - Пилот Андреев! Алло! - резко отдается в ушах ее звенящий  голос.

- Что с вами? Держитесь! Я сейчас... одну минуту!

    Стрелка радиоальтиметра быстро падает вн. До  поверхности  Земли

остается 90... 80... 60 километров.

    Отчаянным усилием поднимаю отяжелевшую голову и  смотрю  на  экран

телевора.  Повинуясь  быстрым  пальцам  диспетчера,  в  операторской

Космоцентра  замигала  сигнальная   лампочка   на   пульте   аварийной

электронной   машины.   Та   мгновенно    выработала    команду    для

радиотелеуправляемой спасательной ракеты. Через секунду ракета  взмыла

в небо. Электронный пилот осторожно подвел ее к падающему  гравиплану.

Еще  миг...  Наши  скорости  уравнялись,  и  гигантский  электромагнит

спасательной ракеты притянул мой аппарат. Но до Земли  остается  всего

двадцать километров!

    Захлебываясь от перегрузки,  гулко  рокочут  кислородно-водородные

тормозные двигатели ракеты. Я не мог  видеть,  что  прибор  на  пульте

диспетчера показывал 12 "жи". Это означало, что перегрузка,  вызванная

резким  торможением,  в  двенадцать  раз  превышала  собственный   вес

гравиплана и  всех  предметов,  находящихся  в  нем.  Я  согнулся  под

тяжестью тысячи килограммов, навалившихся на мои плечи.  Но  уменьшать

темп торможения нельзя, иначе ракета вместе с гравипланом  врежется  в

космодром. "Лишь бы выдержать! - кажется, молил я тогда.  -  Выдержать

несколько минут".

    Опрокидываюсь на спину, чтобы снять невыносимый пресс торможения.

    Наконец спасательная ракета уравновешивает реактивной тягой земное

притяжение и в десяти метров от Земли неподвижно повисает  в  воздухе.

Но она сожгла все топливо, запас которого не был  рассчитан  на  столь

необычный случай: ведь ракета "подхватила"  гравиплан  почти  у  самой

Земли. Гулко выстрелив  огненными  фонтанами,  ее  двигатели  умолкли.

Вместе с гравипланом спасательная ракета тяжело обрушивается  на  поле

космодрома, ломая легкие части конструкции.

    От сильного удара я теряю сознание...

 

 

                                * * *

 

 

    В Космоцентре я считался опытным астронавтом, хотя  и  не  звездой

первой величины. Товарищи по профессии меня ценили и уважали. Но после

этой злосчастной истории с гравипланом, когда я едва не погиб, фортуна

перестала мне благоволить. Как только я  немного  оправился  -  спустя

пять недель после премления  с  аварийной  ракетой,  -  меня  вызвал

начальник Космоцентра Андрей Чешенко.

    - Не повезло тебе, - хмуро сказал он и  смешно  пошевелил  пышными

усами,  предметом   острословия   всех   звездоплавателей   Восточного

полушария.  Потом  укорненно  посмотрел  на  меня  добрыми  голубыми

глазами. - А ведь  я  специально  тогда  отозвал  тебя    эриданской

экспедиции. Хотел назначить командиром квантовой ракеты,  которая  три

дня назад улетела к сверхкарлику  Койпера.  Интереснейшая  экспедиция!

Опоздал... Отдохни пока  на  межпланетных  трассах  или  поработай  на

орбитальных ракетах.

    Я порывался возразить, но он уже говорил с кем-то по видеофону.

    Понурив голову, я вышел в таком скверном  настроении,  какого  еще

никогда у меня не было. Ведь следующей  звездной  экспедиции  придется

ждать, может быть, три-четыре года!

    Некоторое время я работал на линии Земля - Марс, дважды побывал на

Венере, участвовал в  экспедиции  по  учению  астероидов.  Но  после

межзвездных полетов это  было  легкое  и  притом  скучное  занятие.  Я

запросился на  Землю,  не  зная,  куда  себя  деть,  и  был  переведен

командиром аварийной ракеты на двадцать третий спутник  Земли.  Там  я

проболтался еще  полгода  -  и,  в  сущности,  без  толку.  Аварий  не

случалось, и я часами слонялся по  отсекам  и  лабораториям  спутника,

выискивая партнеров для партии в шахматы.

    При всяком удобном случае я отпрашивался на Землю и  первым  делом

спешил в Космоцентр  -  повидать  свою  спасительницу,  о  которой  не

забывал ни на минуту.

    Едва  мне  разрешили  после  аварии  покинуть  лечебный  санаторий

Космоцентра,   как    я    отправился    искать    девушку-диспетчера,

предварительно разузнав, как ее зовут.

    Приближаясь к залу операторов, я внушал себе, что просто  исполняю

долг вежливости. "Поблагодарю только и сразу уйду", - твердил я.

    Я  разыскал  Лиду  в  громадном  зале,  уставленном   электронными

машинами. Она стояла вполоборота ко мне.  Ее  тонкие  пальцы  уверенно

перебегали по клавишам панели управления.

    - Благодарю... - пробормотал я. - Вы спасли мне жнь.

    Лида удивленно повернулась.

    - Пустяки, слегка смутилась она. Я лишь исполнила свой долг.

    - Все равно я не забуду этого никогда!..

    - Не преувеличивайте,  -  насмешливо  ответила  Лида,  внимательно

разглядывая свои пальцы.

    Пришла моя очередь смутиться. Потоптавшись на  месте,  я  собрался

уходить, как вдруг она быстро спросила:

    - Сильно тогда испугались, горе-пилот?

    Наконец-то я рассмотрел ее глаза: мне показалось, что они лучают

море света!

    - Горе-пилот больше испугался  ваших  строгих  глаз,  чем  земного

тяготения.

    Лида снисходительно улыбнулась. Так состоялось наше знакомство.

    Постепенно я все больше узнавал Лиду. Три года назад она  окончила

Институт  радиотелеуправления.  Дипломную  работу  Лида  выполняла  на

двенадцатом спутнике. Там она  предложила  двойное  радиосопровождение

марсианских грузовых ракет, за что получила Почетную  грамоту  Высшего

Совета по освоению Космоса. Последний год, до перевода  в  Космоцентр,

она работала радиоштурманом на пассажирском кругосветном  стратоплане,

обслуживающем трассу Москва - Нью-Йорк - Москва.

    ...Мы часто улетали с ней за  город  в  пышные  заволжские  степи,

ставшие неузнаваемыми после обращения сибирских рек на юг,  в  сторону

Средней Азии и Закаспия. Там я  рассказывал  ей  о  далеких  мирах:  о

планетах Сириуса, затопленных могучим океаном пышной растительности; о

синем безоблачном небе, на котором пылают два солнца: одно -  большое,

ослепительно яркое и горячее - это  сам  Сириус;  другое  -  маленькое

голубовато-белое светило, карликовый спутник его,  наперсток  вещества

которого весит шестьдесят килограммов.

    Я вспоминал трагическую гибель астронавтов, неосторожно попавших в

сильные поля тяготения;  рассказывал  о  долгих  годах  блужданий  при

поломках  электронных   счетно-решающих   машин,   когда   астронавтам

приходилось десятилетиями  вычислять  путь  к  Солнцу,  о  гигантской,

матывающей работе, которую машина проделала бы за день;  о  встречах

со стадами странных  существ  на  планетах  Шестьдесят  Первой  звезды

Лебедя - существ,  которые  через  миллионы  лет  эволюции,  возможно,

станут носителями разума еще в одной части Вселенной...

    - Как интересно побывать там, где был  ты!  -  воскликнула  как-то

Лида.

    - Когда-нибудь твоя мечта осуществится, - пообещал я.

    - Нет, мне не вырваться с Земли, - печально отозвалась она.  Я  не

профессионал-астронавт...

    Разве мы могли тогда предполагать, что  ее  желание  действительно

исполнится... через миллион лет! Ведь нам с  ней  удалось  побывать  в

удивительной стране Уо...

    Незаметно летели месяцы, у  меня  не  хватает  слов  рассказать  о

счастье, которое вошло в мою  жнь  вместе  с  Лидой.  Я  полюбил  ее

глубоко и сильно. И Лида  платила  мне  взаимностью.  Каждый  раз  при

возвращении очередного космического полета  она  встречала  меня  у

семьдесят девятой эстакады, придирчиво  расспрашивала  о  подробностях

путешествия, ласково заглядывала  в  глаза,  словно  желая  убедиться,

прежний ли я, не забыл ли о земной девушке в просторах Космоса.  Потом

мы  отправлялись  путешествовать  на  берега   Средемного   моря   и

возвращались оттуда полные сил и здоровья, истосковавшиеся по  любимой

работе. Да, я не меньше, чем Лиду, любил свою  работу  -  опасную,  но

интересную работу в Космосе.

    Я по-прежнему грезил межзвездными  полетами  и  настойчиво  обивал

пороги Межзвездного сектора Космоцентра. От меня отмахивались, как  от

назойливой мухи. А Чешенко даже отворачивался  и  делал  вид,  что  не

замечает меня. Когда же мы неожиданно  сталкивались  в  коридорах,  он

поспешно скрывался за первой дверью или начинал оправдываться:

    - Ничего не могу сделать, дорогой Виктор.  Дел  сейчас  по  горло:

расширенная программа освоения Космоса. Что? Когда к  звездам?  Просто

ума не приложу! - Он виновато разводил руками.  -  Куда  бы  это  тебя

направить? Как назло, все межзвездные экспедиции намечаются не  раньше

будущего  десятилетия.  Знаешь  что,   не   торопись,   поработай   на

межпланетных  трассах!  Подвернется  что-нибудь  интересное  -   сразу

сообщу.

    Я  уходил,  огорченный  неудачей,   подолгу   бродил   по   улицам

Космоцентра, проклиная скучную работу аварийщика. Ведь я  межзвездник.

Это мое првание, об этом я мечтал еще в детстве. И я давно познал то

чувство бесконечного пространства,  которое  отчасти  было  знакомо  в

старину летчикам.  Они  называли  его  "чувством  воздуха".  Я  говорю

"отчасти" потому, что летчики не были полностью  свободными:  незримые

цепи тяготения намертво приковывали  их  к  Земле;  им  не  дано  было

увидеть звездные миры.

    И вот однажды в  Управлении  Космоцентра  я  услышал  удивительную

новость. В Академии Тяготения академик  Самойлов  спроектировал  новый

межзвездный корабль - гравитонную ракету.

    - Говорят,  это  второй   Эйнштейн,   -   сказал   мне   начальник

Космоцентра, когда я примчался  к  нему.  -  Он  открыл  новые  законы

природы, Академик Самойлов утверждает, что его ракета сможет  долететь

до других Галактик, так как  обладает  почти  неисчерпаемыми  запасами

энергии.

    - Когда он летит? - с нетерпением спросил я.

    Андрей Михайлович рассмеялся:

    - Не так скоро, как хотелось бы тебе. Во всяком  случае,  мне  это

невестно.  Я  лишь  знаю,  что  строительство   гравитонной   ракеты

осуществляет Всемирный Научно-Технический Совет. Ее строят уже  десять

лет, без лишнего шума, так как дело новое и неосвоенное.

    Я стал упрашивать Андрея Михайловича рекомендовать меня  академику

Самойлову. Начальник долго отнекивался, но потом сдался.

    - Ладно, я позвоню ему. Хотя ничего не обещаю. Самойлова  осаждают

сотни добровольцев, а он чрезвычайно разборчив.

 

 

                             Глава вторая

                          АКАДЕМИК САМОЙЛОВ

 

 

    Спустя неделю  я  мчался  по  автостраде  Космоцентр  -  Москва  и

неотступно думал о гравитонной ракете. Принцип  ее  действия  был  для

меня совершенно неясен. Я имел самые общие представления о  гравитонах

- носителях  тяготения,  полученные  еще  в  Академии  Звездоплавания.

Другое  дело  -  моя  профессия,  прикладная   астронавигация.   Любой

астронавт скажет, что тяготение - это вполне реальная вещь. И для меня

тяготение было таким же естественным свойством материальных масс,  как

и инерция, фическая  природа  которой  тоже  не  познана.  Однако  в

сущность тяготения я никогда не вдавался, ибо знал, что  для  познания

этой сущности моей жни явно не хватит.

    Прямая  как  стрела   электромагнитная   автострада,   электронное

управление машиной и полная бесшумность движения  создавали  идеальные

условия для путешествия. Я то дремал, убаюканный  своими  мыслями,  то

разглядывал  проплывающие  ландшафты.  Дорога  пересекала   гигантские

индустриальные районы, раскинувшиеся на всем протяжении  от  Волги  до

Москвы. Они сильно отличались от промышленных очагов в прошлых  веках.

Давно исчезли дым, копоть, шум  и  грохот.  Новые  заводы  и  фабрики,

построенные пластмассы и стекла, работали совершенно  бесшумно.  Ни

один клуб дыма не поднимался даже над металлургическим заводом.  Домны

отошли в область предания. Энергия, необходимая для  плавки  металлов,

поступала от атомных и  термоядерных  электростанций.  Технологический

процесс получения  металлов  осуществлялся  в  индукционных  вакуумных

печах.

    ...Машина проносится мимо титанового комбината. В начале XXI  века

титан окончательно вытеснил железо, так верно послужившее человечеству

долгие  тысячелетия.   По   сравнению   с   железом   титан   обладает

исключительной  стойкостью  к  действию  кислорода  и  влаги  воздуха,

прекрасно противостоит кислотам, щелочам,  солям,  превосходя  в  этом

отношении  даже  благородные  металлы:   золото,   серебро,   платину.

Конструкция и машины титана живут столетия, тогда  как  железные  и

стальные  делия  -  не  более  сорока  лет.  С  помощью  нейтронного

облучения титану придаются самые разнообразные ценные свойства.

    Легированный  титан  -  основной  металл  межзвездных  ракет.  Его

свойства неожиданны и удивительны: он не пропускает космических лучей,

выдерживает удары небольших метеоров, необычайно тверд и жаростоек при

легкости, не уступающей алюминию.

    На    горонте    встали    строгие     корпуса     радиационного

металлургического   завода.   Радиационная   металлургия   -    новая,

развивающаяся отрасль промышленности XXIII века. Работая  в  тончайших

режимах,   радиоактивные   аппараты,   управляемые    кибернетическими

машинами,  меняют  структуру   атомных   ядер   обычных   химических

элементов.  В  результате  целой   гаммы   искусственных   превращений

возникают редкие и рассеянные элементы -  германий,  галлий,  скандий,

иттрий  и  многие  другие,   получение   которых   обычными   методами

металлургии чрезвычайно сложно и стоит дорого.

    Промышленные районы  сменялись  сельскохозяйственными.  До  самого

горонта тянулись прекрасно возделанные поля. Искусственный  подогрев

и облучение, подземное орошение позволяли снимать по два-три урожая  в

год, выращивать в северных широтах рис, хлопок, лимоны.

    Через шесть часов я  подъезжал  к  столице  Восточного  полушария,

сохранившей название Москва.

    В Москве всегда помнишь  о  героическом  XX  веке,  который  смело

шагнул к светлому будущему, в тот прекрасный мир, где сейчас живу я  и

мои братья во всех уголках Земли. Люди XX века  принесли  неисчислимые

жертвы,  пролили  реки  крови,  но  рассеяли  страшную  тучу  фашма,

нависшую над миром в те времена.

    И сколько бы раз я ни подъезжал к  столице  Восточного  полушария,

меня всегда охватывали  чувства  сына,  встречающего  ласковый  взгляд

матери, ее светлую улыбку и прикосновение заботливых рук.  Гул  биения

жни огромного города волнами вливается в мое сердце.

    Центр города угадывался легко: там возвышалось  гигантское  здание

Всемирного   Научно-Технического   Совета.   Верхняя   часть    здания

заканчивалась  статуями   Маркса,   Энгельса,   Ленина   и   Труженика

Освобожденного Мира. Ночью статуи освещались нутри и были  видны  за

сотни километров. Сколько раз, возвращаясь межзвездных  экспедиций,

я еще дали приветствовал великих провозвестников нового мира. Трасса

орбитальной ракеты, возвращавшей меня  с  восемнадцатого  спутника  на

космодром, всегда проходила севернее Москвы на высоте ста  километров.

И первое, что возникало на экране моего астротелевора,  была  статуя

Владимира Ленина, ярко выделявшаяся на фоне погруженной в ночь  Земли.

И каждый раз мое  сердце  наполнялось  бесконечной  гордостью:  Ленин,

деяния которого принадлежат всем будущим временам, - мой земляк!

    ...Движущиеся многоярусные тротуары бесшумно и быстро несли меня в

научный сектор города. Был весенний полдень;  небо,  с  утра  закрытое

густыми  облаками,  посылало  теплый  рассеянный  свет;  солнце  -за

складок облачных гор редка бросало на  землю  робкий  луч,  ясный  и

радостный, как улыбка ребенка.  На  крышах  зданий  бесшумно  работали

электрические установки, направляя вн ионный ветер  -  ветер  дивной

свежести и здоровья. Удобно расположившись в  легком  кресле  восьмого

яруса, я скользил глазами по  сторонам.  Поток  бесшумных  автомобилей

вну; стаи вертолетов, словно птицы  снующих  по  всем  направлениям;

колоссальные громады зданий стекла и пластмассы; тихий говор людей,

едущих выше и ниже  меня;  мелодичный  гул  пассажирских  кругосветных

стратопланов, проносящихся высоко за облаками...

    Но вот, наконец, и Академия Тяготения.  Я  перешел  на  эскалатор,

перевозивший пассажиров вн, на улицы, и очутился у подножия  здания.

С некоторым смущением вошел я в  просторный  вестибюль  Академии,  где

меня строго встретили бюсты  Ньютона  и  Эйнштейна,  установленные  по

бокам широкой, как приморская  терраса,  мраморной  лестницы  главного

входа. Справочный экран указал мне, где  найти  Самойлова.  Дверь  его

комнаты была приоткрыта.

    - Можно?  -  спросил  я,  заметив  в  глубине  небольшой,   просто

обставленной комнаты пожилого  коренастого  человека,  уткнувшегося  в

толстые кипы проектов.

    - Кто там? - недовольным голосом ответил  ученый,  не  поворачивая

головы. Если студент, то принимаю от двух до пяти...

    - Нет, не студент, проговорил я, входя в комнату.

    - Тогда что вам нужно?

    У Самойлова были серые, колючие как иголки глаза в очках.

    Не очень радушная встреча. Я немного растерялся, но виду не подал.

    - Вам не говорил обо мне Чешенко? Я Космоцентра.

    Ученый  наморщил  лоб,  очевидно   вспоминая.   Потом   его   лицо

разгладилось, и он почти тепло взглянул на меня.

    - Вспомнил, - сказал он более миролюбивым тоном. - Вы Андреев?

    - Да.

    - Тогда садитесь. -  Он  широким  жестом  указал  мне  на  кресло,

заваленное  рулонами  чертежей.  -  Могу  обрадовать:  будете  пятьсот

шестьдесят вторым претендентом на должность штурмана.

    Я присел на краешек кресла.

    - Так ты участвовал в экспедиции, исследовавшей систему Сириуса? -

оживленно спросил фик, вспомнив, вероятно, подробности  разговора  с

начальником Космоцентра. - И  собственными  глазами  видел  знаменитый

белый карлик Сириус Б?

    Польщенный  вниманием,  я  приготовился  подробно  рассказать,  но

Самойлов уже забыл о своем  вопросе.  Он  что-то  разыскивал  в  груде

бумаг.

    - Сколько тебе лет? - неожиданно спросил он.

    - Тридцать восемь. - ответил я, решив ничему не удивляться.

    - Давно летаешь на фотонных ракетах?

    Вместо ответа я отвернул лацкан куртки, показывая ему  медаль,  на

которой было выгравировано: "Сто световых лет".

    - Ага... - удовлетворенно протянул ученый,  с  минуту  помолчал  и

заговорил  о  вещах,  совсем  как  будто  не  связанных  с  предыдущим

разговором. - Вот здесь должна быть эта планета, - он энергично  обвел

красным овалом юго-восточную  часть  созвездия  Змееносца.  Перед  ним

лежала   подробная   карта   ядра   Галактики,    густо    испещренная

обозначениями.

    - О какой планете вы говорите? - осторожно спросил я,  разглядывая

карту -за его плеча.

    - О той, к которой нужно лететь.

    Тогда я более внимательно посмотрел  на  Самойлова,  и  мне  вдруг

показалось, что он просто шутит. Светлую точку на  окраине  Галактики,

отмечавшую местоположение Солнца, и красный овал в центре Галактики на

карте можно было соединить расставленными пальцами. Но я-то знал,  что

на самом деле  здесь  улеглось  расстояние,  равное  тридцати  тысячам

световых лет! Я не рассчитывал прожить столько и не  представлял,  как

это можно всерьез говорить о поисках планеты в центре Галактики.

    - Центральное ядро нашей Галактики состоит десятков  миллиардов

звезд, - Самойлов, кажется, разговаривал сам  с  собой.  -  Даже  если

только у одного ста  миллионов  этих  солнц  имеется  по  обитаемой

планете, - и то  в  центре  Галактики  должно  быть  не  менее  тысячи

обитаемых планет. Десять лет я  вел  точнейшие  наблюдения  с  помощью

уникальных телескопов двадцать второго спутника за движением  звезд  в

центре Галактики, на три года  загрузил  вычислениями  целый  комбинат

электронно-счетных машин - и вот результат.

    Самойлов любовно погладил стопку толстых книг.

    - Это расчеты движений планеты Икс (пока  назовем  ее  так)  и  ее

центрального светила. - пояснил  он.  Я  утверждаю,  что  планета  Икс

предельно блка по условиям жни к  нашей  планете.  Более  того,  я

уверен, что там есть разумные существа.

    - Ну и что этого? - спросил  я,  еще  не  понимая,  к  чему  он

клонит.

    - Как что этого?! - возмутился  Самойлов.  -  Если  бы  удалось

разыскать общество, блкое по развитию к человеческому, установить  с

ним связь  и  обмен  достижениями  науки,  техники,  культуры,  -  это

принесло бы неоценимую пользу землянам.

    Да, но тридцать тысяч световых  лет!..  Я  не  решался  перебивать

увлеченного академика.

    Словно угадав мои мысли, ученый спросил:

    - Ты, конечно, знаком с основами теории относительности?

    - Да, еще с Академии, - ответил я.

    - Тогда расскажи, что ты знаешь о парадоксе времени.

    - Лорентцево замедление течения  времени?  [Лорентцево  замедление

течения времени - явление, открытое Эйнштейном. Заключается в том, что

течение времени в материальной системе, например ракете, движущейся со

скоростью, блкой к скорости света, замедляется, и тем  сильнее,  чем

ближе  скорость  тела   к   скорости   света.   Названо   "лорентцевым

замедлением" в честь голландского фика Лорентца (Лоренца). (Здесь  и

далее примечания автора.)] - переспросил я. - Так это вестно  любому

астронавту.

    - Ну и за сколько же лет можно долететь  до  центра  Галактики  на

современном астролете?

    Я немного подумал и ответил:

    - Звездолет высшего класса - высокочастотная  квантовая  ракета  -

развивает скорость 299 с половиной тысяч километров в секунду. Время в

ней замедляется в двадцать раз по сравнению  с  земным.  Полет  в  ней

займет полторы тысячи лет.

    Академик в притворном ужасе всплеснул руками:

    - Я не дожил бы до конца этого перелета!.. Даже ты не вернулся  бы

на Землю.

    Я не мог понять, шутит он или говорит всерьез.

    - А что ты сказал бы, - тут Самойлов заговорщически понил голос,

- о скорости больше световой?

    - Что такой не существует в природе. Это знали еще наши предки,  в

частности старик Эйнштейн. - Собственный ответ показался мне удачным.

    Академик загадочно усмехнулся.

    - Смотри сюда. - Он щелкнул переключателем,  и  на  противопложной

стене засветился объемный экран супертелевора. Зеленоватые  отблески

упали на предметы. - Это макет новой межзвездной ракеты, по  сравнению

с которой квантовая ракета просто черепаха.

    Вот что рассказал мне академик о новом межзвездном корабле.

    Это  гравитонная  ракета.  Ее  идея  стала  реальной  всего   лишь

пятнадцать  лет  назад,  когда  фикам   удалось   влечь   энергию,

заключенную  внутри  гравитонов.  Теперь  почти  разгадана  фическая

сущность тяготения, им научились управлять. Гравитация, или тяготение,

- это очень  сложное  электромагнитное  взаимодействие  между  телами.

Гравитоны  -  как  бы  "атомы"  тяготения,  его   передатчики.   Любое

материальное   тело   лучает   в   пространство   кванты    (порции)

гравитационной энергии и создает вокруг себя поле тяготения. Гравитоны

фантастически малы. Электрон и гравитон -  все  равно,  что  Солнце  и

песчинка! Ясно, что в таких крайне тесных областях  пространства,  как

внутригравитонный объем, энергия сконцентрирована  немеримо  больше,

чем в атомном ядре.

    На Меркурии был построен грандиозный ускоритель мезонов -  ядерных

частиц. Ускоренные мезоны необходимы  для  бомбардировки  ядра  атома.

Кольцевой  магнит  ускорителя  опоясывал  планету  по  экватору.   При

бомбардировке вещества ускоренные мезоны проникали в бесконечную глубь

материи,  до  последних  границ  микровселенной,  и  вызывали   распад

гравитонов. Энергия  гравитонов  выделялась  в  виде  электромагнитных

квантов.

    Но ведь не станешь на ракете монтировать гигантский ускоритель!

    Два  года  спустя  был  открыт  каталатор,   ускоряющий   распад

гравитонов  в  обычных  условиях;  необходимость   строить   громадные

ускорительные   машины    отпала.    Этот    каталатор    называется

каппа-частица. С  ее  открытием  стало  возможным  применение  энергии

гравитонов в звездоплавании. Вот как появилась гравитационная  ракета!

Так  как  энергия  гравитонов  имеет  сверхгигантскую  концентрацию  в

ничтожно малом объеме - это вулкан, заключенный в булавочной  головке,

- то десять тысяч тонн  гравитонов  заменяют  миллионы  тонн  обычного

ядерного топлива. Поэтому гравитонная  ракета  в  десятки  раз  меньше

фотонных и квантовых кораблей. Скорость ее - двести  девяносто  девять

тысяч семьсот девяносто пять  километров  в  секунду,  только  на  две

десятых километра в секунду меньше скорости света.

    Фотонным [Фотонная ракета - космический корабль, который  движется

за счет отражения  фотонов  (квантов  света)  от  его  параболического

зеркала. В двигателе фотонной ракеты вещество полностью  преобразуется

в лучение.] и квантовым [Квантовая ракета - то же, что  и  фотонная,

но вместо фотонов она отбрасывает кванты невидимого  света  (например,

ультракороткие  радиоволны).]  ракетам  никогда   не   достичь   такой

скорости! Ядерное топливо, на котором они работают,  не  дает  столько

энергии,  сколько  необходимо  для  увеличения  скорости   с   двухсот

девяносто девяти с половиной тысяч километров в секунду еще на  двести

девяносто пять. Вот что  значат  эти  оставшиеся  километры  у  самого

порога скорости света! Чем ближе  к  нему,  тем  все  более  громадные

количества энергии  нужно  затрачивать  на  каждый  новый  километр  в

секунду.  Ведь  для  увеличения  скорости  со  ста  тысяч  до  двухсот

девяноста тысяч километров в  секунду  надо  расходовать  энергии  в

миллионы раз меньше, чем на один - только на один! - километр у порога

скорости света! А  чем  ближе  к  скорости  света,  тем  стремительнее

замедляется время. В  гравитонной  ракете  время  замедлится  ровно  в

тысячу двести раз по сравнению  с  земным.  До  центра  Галактики  она

долетит за двадцать пять - тридцать лет.

    - Но это не все, - продолжал академик. - Гравитонная ракета  может

развить скорость больше световой!

    - Это невозможно, - храбро возразил я. - Скорость света  предельна

и недостижима для материальных тел.

    Самойлов торжественно поднял кверху указательный палец:

    - Постулат Эйнштейна о том,  что  скорость  света  есть  наивысшая

скорость в природе, не абсолютно верен. Открыт  более  глубокий  закон

природы, который гласит: скорость  света  -  это  лишь  нижний  предел

скорости передачи взаимодействия в мезонном  поле.  Верхний  предел  -

скорость распространения гравитонов.

    - Какова же их скорость? - спросил я голосом, хриплым от волнения.

    - В тысячу раз больше скорости света!

    Передо мной словно рушился мир.  Теория  относительности,  полтора

столетия державшая все здание фики,  оказалась  всего  лишь  частным

случаем более общей теории пространства-времени-тяготения...

    Насмешливый голос академика вывел меня задумчивости:

    - Итак, ты пришел вербоваться на гравитонную ракету?

    - Да, - ответил я смущенно. - Согласны вы меня взять?

    Ученый некоторое время молчал, дружелюбно рассматривая меня.

    - Ты мне нравишься. Беру штурманом, - просто ответил он.

    - А сколько человек входит в состав экипажа ракеты?

    - Двое.

    - Как?! Всего лишь два человека?

    - Не удивляйся. Гравитонная ракета - новая  и  еще  не  испытанная

машина  для  преодоления   пространства-времени.   Поэтому   Всемирный

Научно-Технический Совет  вначале  хотел  послать  ракету  вообще  без

людей, заменив их роботами. Но после жарких споров Совет  удовлетворил

мое желание самому лететь на гравитонном корабле... и  разрешил  взять

одного   добровольца-штурмана.   Мне   надо   лично   проверить    ряд

теоретических положений. Чрезвычайно интересно проверить на  практике,

какие свойства получат  пространство,  время,  масса  тел  за  порогом

скорости света.

    - При скорости, равной скорости света, время  в  астролете  должно

остановиться, - несмело заявил я, вспоминая формулы Лорентца.

    - Вот именно, - поддержал меня Самойлов. - Однако я не могу сейчас

предсказать, что проойдет со временем  при  сверхсветовой  скорости.

Только познав все,  можно  умирать,  -  неожиданно  грустно  улыбнулся

академик. - Я хотел бы жить бесконечно...

    И тотчас перешел на сухой, деловой тон:

    - Итак, решено, мы летим. Через полгода на  лунном  космодроме,  в

Море Дождей, состоится старт гравитонной ракеты "Урания".

 

 

                             Глава третья

                       СЕРДЦЕ ОСТАЕТСЯ НА ЗЕМЛЕ

 

 

    С тех пор как Всеобщая Связь объявила всей планете  о  предстоящем

полете к центру Галактики, нас с Самойловым беспрерывно осаждали толпы

любопытных, щелкая перед самым носом фотоаппаратами. Моя фиономия не

сходила с экранов телеворов. Иногда меня неожиданно останавливали на

улицах незнакомые  люди,  горячо  поздравляли,  жали  руки.  Некоторые

по-хорошему завидовали.

    Но никто не знал, как тяжело приходилось мне в эти  дни.  Пожалуй,

больше, чем предстоящее галактическое путешествие, меня мучил  вопрос:

что я скажу Лиде? В глубине души я сознавал, что  поступил  не  совсем

по-товарищески, внезапно уехав в Академию  Тяготения.  Но  ведь  я  не

знал, увенчается ли успехом моя поездка.

    Вот уже пятый день, как я возвратился в Космоцентр, с болью  думая

о разлуке.  К  Лиде  я  боялся  заходить,  иначе  не  смог  бы  с  ней

расстаться. Едва я начинал думать о встрече, как все мужество покидало

меня.

    Как  разрешить  эту   мучительную   проблему,   встававшую   перед

космонавтами с тех пор,  как  начались  первые  межзвездные  перелеты?

Жненный опыт, накопившийся за истекшие века межзвездных путешествий,

указывал лишь два  разумных  выхода:  либо  обоим  бирать  профессию

звездоплавателя, либо астронавту не вторгаться в жнь земной девушки.

Волей обстоятельств я оказался в безвыходном  положении.  Неужели  эта

светлая девушка должна будет страдать?  Ночи  напролет  я  проводил  в

мучительных раздумьях, терзаясь и укоряя себя.

    Академик,  поглощенный  подготовкой  к  полету,  ни   о   чем   не

догадывался.  Мой  унылый  вид  он  принимал   за   сосредоточенность,

неразговорчивость - за скромность.

    - Подумай только, как нам повезло, - говорил он, почти с нежностью

глядя на меня. - Ты увидишь то, чего  не  видели  самые  прославленные

астронавты земли.

    Встреча, которой я так боялся, проошла, как  это  часто  бывает,

совершенно неожиданно: я чуть не столкнулся с  Лидой  под  аркой  Дома

Астронавтов - так внезапно она вышла -за колонны главного входа.

    - Лида... - выдохнул я и замолчал.

    Я ожидал слез, упреков, умоляющих взглядов. Плохо же я  знал  свою

подругу!

    Лида приветливо улыбнулась и как ни в чем не бывало взяла меня под

руку. Она была спокойна!

    - Здравствуй, Виктор... Или ты лишился дара речи?

    - Лида... - снова начал я.

    - Не надо, - мягко остановила она меня. - Я знаю,  что  ты  хочешь

сказать.

    - Лида! - воскликнул я. И ты...

    - Да, я горжусь тобой, - быстро закончила она,  хотя  я  собирался

пронести совсем другие слова.

    Я был сбит с толку, чувствуя себя сентиментальным идиотом.

    - Но...

    - Зачем ты усложняешь?  -  упрекнула  меня  Лида.  -  Разве  я  не

понимаю?.. - Она  ласково  коснулась  моей  руки.  -  Полет  к  центру

Галактики стоит любых  жертв...  Повторяю:  я  горжусь!  Тебе  оказана

величайшая честь.

    Я смотрел на нее, широко раскрыв глаза, словно видел в первый раз.

Вероятно,  у  меня  был  настолько  глупый  вид,   что   Лида   громко

рассмеялась. Однако этот смех показался мне не таким уж искренним.

    - Не будем больше говорить об этом. Пойдем лучше в Парк Молодости.

- Она махнула рукой в ту сторону, где пышно разрослись  березы,  липы,

клены. Зеленую стену  рассекали  прямые  стрелы  стартовых  колонн,  у

подножия  которых  располагались  "космодромы"   детских   прогулочных

"ракет" и "гравипланов".

    ...Последние дни, проведенные с  Лидой,  остались  в  моей  памяти

самым ярким воспоминанием.  По  молчаливому  уговору  мы  не  касались

больше предстоящего галактического путешествия.  Мы  просто  брали  от

жни все, что она могла дать и, соединив руки, плыли по  шумной  Реке

Жни,   с   гордостью   всматриваясь   в   цветущие   берега   Страны

Осуществленных Надежд.

    Втайне я не переставал восхищаться выдержкой  и  стоицмом  Лиды.

Она была настоящей дочерью Нового  Мира,  Женщиной  с  большой  буквы.

Почти с  ненавистью  вспоминал  я  свои  гамлетовские  терзания.  Лида

оказалась сильнее меня! Впрочем, может быть я преувеличиваю? Возможно,

и в ее душе бушует море противоречивых чувств и она так же мучается  и

грустит? Кто знает! Все мои попытки проникнуть  в  ее  душу  неменно

разбивались о броню приветливости, завидного самообладания,  какого-то

высокого духовного спокойствия.

    Лишь однажды в словах Лиды прозвучал слабый намек на боль, которую

прочинила ей весть о нашей разлуке.

    - Вскоре я покину Космоцентр, - медленно промолвила она.  -  Здесь

все... - спохватившись, она умолкла. Потом закончила твердым  голосом:

- Меня давно привлекает Меркурий.

    Я понял ее невысказанную мысль. Она не  останется  в  Космоцентре,

где все напоминало бы ей о днях нашего счастья.

    - Но почему именно Меркурий? - удивился я.

    - Там не хватает радиооператоров, - спокойно пояснила она.  От  ее

минутной слабости не осталось и следа. - Фотоэлементный энергоузел  на

дневной поверхности Меркурия строят тысячи роботов  и  кибернетических

механмов.  Чтобы  управлять  ими,   нужны   операторы   на   пунктах

радиотелеуправления.

    Я вспомнил свой первый полет на Меркурий,  посадку  в  Пограничном

Поясе, разделяющем дневную и  ночную  стороны  Меркурия,  и  внутренне

содрогнулся.   Перед   глазами   встали   необычные   ландшафты   этой

завороженной  Солнцем  планеты.  Черно-фиолетовое  небо,  на   котором

яростно пылает  огромный  косматый  диск  вечно  незаходящего  Солнца;

подавляющее зрелище рек и озер расплавленного  олова;  горящие  черные

равнины; мрак ледяных пустынь на ночной стороне, долины и плоскогорья,

засыпанные слоем смерзшихся газов.

    - Только не на Меркурий! -  поспешно  воскликнул  я.  -  Борьба  с

природой завороженной планеты под силу лишь мужчинам...

    Лида гневно взглянула на меня, словно осуждая за недооценку сил  и

способностей женской половины человеческого рода.

    - Я знаю причину твоей позорной отсталости, -  насмешливо  сказала

она. - Ты слишком много времени провел в Космосе... и не уловил  новых

веяний в жни общества.

    Мы принялись ожесточенно спорить. Я долго убеждал Лиду,  что  льды

на земных полюсах, где полным ходом шел монтаж термоядерных солнц, или

просторы  Гренландии,  половина  ледяного  щита   которой   уже   была

растоплена, - не менее грандиозное поле  для  приложения  сил,  нежели

фотоэлементная стройка на Меркурии.

    В конце концов она согласилась со мной.

    Дни летели стремительной чередой. Как будто вчера мы вошли с Лидой

в Парк Молодости... Я  искренне  удивился,  когда  обнаружил,  что  до

отлета на Луну осталось немногим больше недели.

    Впоследствии,  когда  мы  долго  блуждали  в   центральной   части

Галактики и беспощадный Космос, казалось, готов был раздавить  нас,  я

всегда ощущал великую моральную поддержку при воспоминании о  Лиде.  Я

всегда вызывал в памяти один последних вечеров с ней.

    Мы сидели в причудливой беседке, прилепившейся у  высокого  обрыва

речного берега. Волга, серебрившаяся в лунном свете, с  тихим  рокотом

катила свои воды на юг,  в  Большое  Море.  Где-то  вну  раздавались

фырканье, смех любителей  ночных  купаний.  Изредка  по  стрежню  реки

проносились ярко освещенные гидролайнеры, почти  бесшумно  скользя  на

подводных крыльях.

    Лида  напряженно  смотрела  в  пространство,  словно  разглядывала

что-то в сумраке заволжской стороны. Молчание  прочно  соединяло  наши

сердца и мысли.

    - Я хотела бы раствориться в бесконечности, - внезапно  заговорила

она. -  Превратиться  в  астральную  субстанцию,  вечно  следовать  за

"Уранией". Но не совсем перейти в бесплотное состояние, а  так,  чтобы

вы ощущали мое присутствие... не забывали бы земную родину.

    - Ни один космонавт-межзвездник еще не  забыл  отчны  даже  ради

самых лучших миров Вселенной, - возразил я. - Он  оставляет  на  Земле

самое дорогое...

    - Не забывай же... - она не  закончила  фразы,  но  я  все  понял,

встретив бесконечно любящий взгляд.

    Я молча обнял ее и поцеловал.

 

 

                                * * *

 

 

    Незадолго до отлета на Луну,  где  нас  ожидала  "Урания",  Высший

Совет по освоению Космоса  устроил  в  Космоцентре  прощальный  вечер.

Огромный зал со сферическим куполом,  уставленный  столами  с  легкими

напитками,  яствами  и  цветами;  тысячи  оживленных  лиц,  друзья,  с

которыми  расстаешься  навсегда;  музыка,  дети,  по  давнему   обычаю

пришедшие пожелать нам благополучного возвращения.

    Вступительные речи проносились в наше отсутствие: мы с Лидой  не

успели к началу, с трудом пробившись сквозь  массы  людей  заполнивших

Площадь Астронавтов. Перед телевионным экраном во всю  стену  стояли

тысячи космонавтов, не сумевших поместиться в зале.

    Наконец мы добрались до входа в Зал Совета и заняли свои места.

    И вовремя! Выступал академик Самойлов.

    - Мы счастливы! - начал академик, и я невольно расправил плечи.  -

Да, мы счастливы, что именно нам выпало счастье... - Тут он  запнулся,

сообразив, очевидно, что слишком много получается счастья. - Мы  рады,

что первыми людей полетим туда, где  человечеству  откроются  новые

горонты познания. Еще Циолковский сказал...

    Я  так  и  предполагал,  что   академик   не   умеет   проносить

торжественных речей, и облегченно вздохнул, когда он принялся отвечать

на записки. Первая них, смятая в комок, спикировала с галерки,  где

сидели молодые слушатели Академии Звездоплавания.  Самойлов  развернул

записку, прочел и торжественно поднял палец.

    - Вопрос по существу, - объявил он. - Чувствуется, что  его  задал

мой  студент.  (Протестующие  возгласы  сверху.)   Почему   к   центру

Галактики, а не ближе? Видите ли, планетные  системы  в  тех  областях

много старше нашей, и именно  там  мы  рассчитываем  найти  не  просто

органическую жнь, но и древние цивилации. Не случайно  намечена  и

конкретная цель: желтая звезда, совершенно идентичная нашему Солнцу, с

планетной системой. Несомненно, что там отыщется  хоть  одна  планета,

подобная нашей Земле.

    - Каким  принципом  вы   руководствовались   при   выборе   вашего

астронавигатора?

    Это  было  сказано  неокрепшим   мальчишеским   басом   (вероятно,

первокурсник Академии Звездоплавания). "Да, да!", - подтвердило сверху

множество голосов. Начальник Космоцентра,  сидевший  справа  от  меня,

привстал со стула, прокашлялся и зазвонил в колокольчик.

    - Извольте, отвечу, - отпарировал Самойлов  и  успокаивающе  повел

ладонью в мою сторону. - Мне импонирует, что Виктор  Андреев  высокого

роста и не придется в продолжение долгих лет смотреть на  него  сверху

вн.

    Мальчишеский бас не унимался:

    - Это не ответ!.. Все хотят лететь!

    - Да, да! Мы тоже высокого роста.

    - Увы, - академик развел руками. - Приятно видеть  ваш  энтузиазм,

но вместе с тем и прискорбно. Всех желающих не возьмешь!  Мой  спутник

имеет еще  одно  неоспоримое  преимущество:  он  молод...  (Возглас  с

галерки: "Я тоже молод!") Это заметно, - немедленно отозвался Самойлов

под общий смех. - Он молод, но, несмотря на это, налетал уже  триллион

километров.

    Наконец слово предоставили мне. Я не стал подниматься на  кафедру,

чтобы не усугубить  впечатления,  проведенного  речью  академика,  а

встал у стола в позе, которая казалась мне  наиболее  естественной.  И

вдруг я непровольно поднял руку, повторяя жест академика:

    - Мы счастливы...

    Галерка разразилась ироническими аплодисментами.

    Поправляться было уже поздно, и я с мужеством отчаяния продолжал:

    - Да, да... Я  горжусь  оказанным  мне  доверием.  Вы  увидите,  я

оправдаю его.

    - Мы не увидим, - заметил чей-то голос. - Когда вы вернетесь,  нас

уже давно не будет в живых.

    - Виктор имел в виду человечество в целом, - вмешался профессор.

    Я готов был провалиться сквозь землю! Утешало лишь то,  что  рядом

со мной была Лида.

    Несмотря на неудачные упражнения в ораторском искусстве, академика

и меня вынесли  на  Площадь  Астронавтов,  как  древних  триумфаторов,

передавая с рук на руки. Люди,  стоявшие  на  площади,  встретили  нас

бурей приветствий.

    Меня  чуть  не  раздавили  в  своих  объятиях  слушатели  Академии

Звездоплавания. Я потерял  Лиду  в  толпе  и  тщетно  осматривался  по

сторонам.

    Толпа на площади была так густа, что мы с  Лидой  до  тех  пор  не

могли  найти  друг  друга,  пока  космонавты  не  начали  расходиться.

Оказалось, что Лида стояла в трех шагах от меня.

    Вскоре отыскался и академик. Он внимательно  посмотрел  на  нас  с

Лидой и вдруг нахмурился - я, кажется, угадал почему.

    - Это... Лида, - начал я и запнулся, не решаясь продолжать.

    Петр Михайлович  долго  жал  ей  руку.  Вероятно,  он  понял  все.

Поговорив с нами несколько минут, Самойлов  заторопился,  ссылаясь  на

неотложные дела в Совете.

    На другой день  академик  вызвал  меня  по  видеофону    Сектора

Межзвездных Проблем. Лицо его было мрачно.

    - Вы давно вместе? - сразу ошарашил он меня.

    - Давно, - промямлил я. - Вы имеете в виду Лиду?

    - Конечно, не центр Галактики! - ни с того ни с сего вспылил  Петр

Михайлович. - Почему ты раньше не сказал мне о ней?

    Я опустил голову. Что я мог ответить ему?

    Молчание продолжалось целую вечность. Петр  Михайлович  о  чем  то

размышлял, редка взглядывая на меня и сердито шевеля бровями.

    - Если бы было  возможно  взять  ее  в  путешествие,  -  задумчиво

пронес академик.

    А почему невозможно? - наконец решился я подать голос. -  Вот  уже

свыше полувека женщины участвуют в космических полетах.

    - Нет,  нельзя,  -  пожал  он  плечами.  -  Не   позволят...   без

специальной подготовки, без профессиональных навыков.  Я  для  себя-то

еле  добился  разрешения  Совета  Тружеников.  Однако  что  бы   такое

предпринять?..

    Забыв обо  мне,  Петр  Михайлович  быстрыми  шагами  направился  к

выходу. С тоской и надеждой проводил я  взглядом  его  широкую  спину.

Экран связи медленно угас.

 

 

                                * * *

 

 

    Чаще, чем нужно, я поглядывал на зеленый циферблат. Его гигантский

круг с черными цифрами и  красными  стрелками  четко  проецировался  в

бледной лазури неба. До старта рейсовой ракеты "Земля-Луна" оставалось

сорок три минуты. А Лиды все не было. Неужели не придет? Вероятно, она

была  права,  когда  вчера  упорно  отказывалась  присутствовать   при

сегодняшнем старте: "Это было бы слишком тяжело".

    Необъятное   поле   Заволжского   космодрома   заполнено   толпами

провожающих.  Из  всех  стран  съехались  сюда   ученые,   астронавты,

инженеры,  конструкторы  межзвездных  ракет,  корреспонденты  Всеобщей

Связи и просто энтузиасты освоения  Космоса.  Многие    них  полетят

вслед за нами, чтобы на  Главном  Лунном  космодроме  наблюдать  старт

первой гравитонной ракеты. Всемирный Научно-Технический Совет разрешил

столь  массовый  перелет   на   Луну   лишь   ввиду   исключительности

предстоящего события: ведь это был первый полет к центру Галактики  на

невиданной ракете, способной развить суперсветовую скорость. Предстоял

полет в такую грандиозную даль, по сравнению  с  которой  все  прежние

межзвездные экспедиции казались легкой загородной прогулкой.

    В последний раз я вгляделся в марево,  струившееся  на  западе,  -

там, где медленно катила свои воды воспетая в поколениях  Волга,  река

моего детства. И вдруг отчаянно заколотилось  сердце:  в  этом  мареве

возникла крохотная темная точка, на глазах превращаясь в  машину.  Это

она!.. Забыв обо всем на свете, я побежал навстречу Лиде.

    И вот я снова увидел  ее  глаза.  У  меня  вдруг  пропало  желание

лететь. Сказочный  астролет,  ожидающий  нас  где-то  в  Море  Дождей,

померк, съежился, растворился в воздухе.

    - Лида... как хорошо, что ты все-таки пришла!

    Она молчала, не сводя глаз с циферблата Мировых Часов на небе.

    Мы взялись за  руки.  Я  не  смог  пронести  не  слова  и  будто

окаменел. Разве могут слова - этот условный код - передать все, что  я

чувствовал тогда?

    - Ни о чем не жалей... дорогой, -  тихо,  с  расстановкой  сказала

Лида.

    Я лишь крепче сжал ее руки. Она все-таки приехала! Я смотрел в  ее

родные глаза. Вероятно, она крепилась последних сил. Как и  раньше,

внешне она была спокойна, ее голос звучал ровно и  твердо,  но  взгляд

был красноречивее слов.

    - Скажи же что-нибудь, - тихо пронесла она.

    - Будь счастлива... Всегда... - я хотел сказать на прощание что-то

значительное и важное для нас обоих, но,  взглянув  на  Мировые  Часы,

ужаснулся: до старта оставалось едва пять минут!

    Возле нас  никого  не  было,  кроме  вахтеров.  Из  лунной  ракеты

выглядывал Петр Михайлович и отчаянно жестикулировал, прывая меня на

место. Не выпуская Лидиной руки, я  опрометью  пустился  бежать  через

поле космодрома. От стремительного бега мы оба прерывисто дышали и  не

могли вымолвить не слова. У корабля нас остановил дежурный,  преградив

дорогу  Лиде.  Тревожно  прогудела  стартовая   сирена.   Тогда   Лида

приблила свое лицо к моему.

    - До свидания... Мой дорогой!..

    "Почему "до свидания", когда "прощай"? - удивился я. - Ведь ее  не

будет в живых, когда мы вернемся!" Потом  уже,  не  думая  ни  о  чем,

прильнул губами к ее теплой ладони.

    К нам быстро подошел начальник Космоцентра и легко  дотронулся  до

моего плеча:

    - Пора, Виктор! Сейчас дадут третий сигнал. Прощай!  И  он  крепко

обнял меня.

    Со звоном лязгнул автоматический  люк,  закрывшись  за  мной.  Все

кончено...

    Академик  ожидал  меня  в  шлюзовом  отсеке.  На  его  лице   было

беспокойство.

    - Ты неаккуратен! - только и  сказал  он.  Еще  минута,  и  мне  в

одиночку пришлось бы лететь на Луну...

    Он с силой потащил меня  к  противоперегрузочному  креслу,  ибо  в

третий и последний раз мощно загудела стартовая сирена-автомат.

    Я хотел ответить академику,  но  в  радиотелефоне  раздался  голос

пилота:

    - Готовы?

    - Да, да, - торопливо ответил Самойлов.

    - Готов! - крикнул я.

    Дрогнула и понеслась вн Земля. На  экране  стереотелевора  она

вскоре приняла отчетливо сферическую  форму,  только  не  выпуклую,  а

вогнутую.  Все  предметы  на  ней   получили   неясные,   расплывчатые

очертания. Одновременно краем глаза я  следил  за  экраном  инверсного

проектора,  преобразующего  импульсы  мощных  радиолокаторов  наземных

станций управления. На экране  было  видно,  как  наша  лунная  ракета

серебристо-голубой молнией скользнула по вечереющему небу  Земли.  Вот

она заметна уже в виде  туманной  звездочки:  ее  обшивка  раскалилась

вследствие трения о воздух. Через несколько секунд звездочка померкла.

Астролет вырвался за пределы  атмосферы,  стал  быстро  охлаждаться  и

меркнуть.

    Мерно  гудел  атомный  жидкостно-реактивный  двигатель.  Его   гул

насыщался все  более  мощными  басовитыми  нотами,  словно  торжествуя

победу  над  косной  силой  земного   тяготения.   Свинцовая   тяжесть

навалилась на плечи, вдавила в сиденье. Ни  вздохнуть,  ни  пошевелить

рукой...

    Я  осторожно  посмотрел  на  Самойлова.  Академик  почти  лежал  в

соседнем кресле и, полузакрыв глаза, наблюдал  за  мной.  Его  надутое

лицо показалось мне смешным. Насколько это было возможно, я постарался

принять необходимое (защитное, как  говорят  астронавты)  положение  и

смог, наконец, вздохнуть воздух. Спустя две минуты перегрузка исчезла:

ракета перешла на инерциальный  полет,  достигнув  первой  космической

скорости.

    - Слишком  поспешно  делаете  выводы,  -  заметил   я,   продолжая

разговор, прерванный взлетом ракеты с космодрома. - Я  даже  не  успел

как следует попрощаться с Лидой.

    Академик отбросил мои оправдания решительным жестом  и  разразился

длиннейшей тирадой, которой  я  понял  только,  что  он,  Самойлов,

никогда не взял бы меня в полет, если бы вовремя узнал, что я оставляю

на Земле такую чудесную девушку. Я опять хотел возразить  ему,  но  он

сердито воскликнул:

    - Отправляйся в отсек пилота! Там тебя ждут!

    Удрученный, я перешел в кабину пилота: по традиции  я  должен  был

помогать  вести  ракету   вплоть   до   лунного   космодрома.   Пилот,

черноволосый молодой индус с орлиным  взглядом,  дружески  кивнул  мне

головой и указал глазами на кресло рядом. Я стал машинально следить за

точностью совпадения радиосигналов станции сопровождения с показаниями

приборов управления. Хотя мое бренное  тело  со  скоростью  пятнадцати

километров  в  секунду  летело  к   Луне,   сердце,   мысли,   чувства

возвращались на поле космодрома, к подножию  стартовой  эстакады.  Там

осталась Лида. Я закрыл глаза и увидел ее - спокойную, мужественную, с

напряженной улыбкой на лице и затуманенным взглядом.

    Такой она и осталась у меня в памяти.

 

 

                           Глава четвертая

                               "УРАНИЯ"

 

 

    Ракета приближается к Луне. Настраиваюсь на Лунный радиоцентр:  он

передает торжественную музыку, очевидно, в нашу честь. Впоследствии  я

прочел очерк корреспондента Всеобщей Связи о нашем прибытии. Вот он:

    "Ваш корреспондент Сергей Назаров находится в диспетчерской  башне

Главного Лунного космодрома, место в  котором  ему  любезно  предложил

главный диспетчер. Прекрасные телевионные  установки  позволяют  мне

быть поистине вездесущим. Вот я переношусь в подлунный город.

    - Сейчас прибывают! - сообщил дежурный диспетчер Главного  Лунного

космодрома, вбегая в зал, где собралось около ста  человек,  одетые  в

тяжелые белые скафандры с прозрачными шлемами.

    Все вскочили с мест и устремились к подъемникам.  Через  несколько

минут зал опустел. Подъемники вынесли ожидающих подземного (вернее,

подлунного) города на поверхность Моря Дождей. Это  были  инженеры,

техники, рабочие особой комиссии Всемирного Научно-Технического Совета

- наладчики, контролеры и инспекторы, готовившие  гравитонный  корабль

"Уранию" к полету.

    Целых  полгода  они  придирчиво,   с   невероятной   тщательностью

выверяли, выстукивали, прощупывали  лучениями  всю  сложную  систему

ракеты - до последнего контакта, до последнего транзистора. Теперь они

с нетерпением ожидают прибытия с Земли отважных астронавтов.

    Лунный пейзаж всегда  поражает  воображение...  Насколько  хватает

глаз, расстилается пустынная, голая равнина Моря Дождей -  "моря"  без

всяких прнаков влаги. Дно "моря" слагают темные  горные  породы.  На

юго-востоке вздымаются черные громады  Лунных  Карпат  со  сверкающими

вершинами самых высоких пиков. С  юго-запада,  запада  и  юга  равнину

окружают Апеннины, Кавказ,  Альпы,  образуя  нечто  вроде  крепостного

вала.  Прямо  на  севере  виднеется  пологая  холмистая  гряда   Цирка

Архимеда. И лишь башни радиотелескопов, установленные на вершине  горы

Пико,  да  многочисленные  служебные  сооружения   космодрома   вносят

странный диссонанс в ландшафт лунного мира.

    Над головой раскинулось  густо-черное  небо  с  ослепительно-ярким

пылающим Солнцем и  крупными  немерцающими  звездами.  Неправдоподобно

резкие  тени,  отбрасываемые  неровностями  лунной  поверхности,  лишь

подчеркивают мертвую безжненность пейзажа. Сейчас пора полноземелия,

и в западной части небосвода  висит  огромный  сверкающий  шар  Земли,

заливая окрестности голубоватым светом.  Земной  диск  почти  недвижно

стоит в небе  Луны,  всегда  на  одном  месте.  Позади  него  медленно

скользят звезды. Если долгое время наблюдать за равниной, то  увидишь,

как редка взметнется  столб  пыли  и  камней:  это  ударил  в  почву

метеорит. Здесь нет газовой подушки атмосферы, как на  Земле,  надежно

прикрывающей от метеоритной бомбардировки.

    Дуга гигантской эстакады уходит своим верхним концом в направлении

на  Цирк  Архимеда.  Гравитонный   астролет   загадочно   просвечивает

зеленоватой обшивкой  корпуса  сквозь  ажурное  плетение  конструкций.

Вокруг него еще работают люди, заканчивающие  последние  предстартовые

операции.

    У  броневых  куполов  космопорта  собрались   почти   все   жители

подлунного города. Они то и дело поглядывают на северо-восток,  откуда

должна  появиться  первая  ракета  "Земля-Луна"  с   членами   экипажа

"Урании".

    - Когда назначен старт "Урании"?

    - Да  ты  что,  с  Земли  свалился?  Вчера  вечером  объявляли  по

городской сети.

    - При  чем  тут  свалился,  да  еще  с  Земли,  -  обиделся   Леня

Гилязетдинов, наладчик электронных машин, не поняв шутки. - Я как  раз

был в астролете. Показалось, что шалит электронный регулятор приемника

равновесия, провозился с ним до глубокой ночи.

    Узкие  черные  глаза  Гилязетдинова  неприязненно  посмотрели   на

Анатолия Кулика, контролера ядерной сварки.

    - Прости,  я  не  знал.  Старт  состоится  восемнадцатого  мая   в

двенадцать дня.

    Помолчали.

    - А ты здесь давно работаешь?

    Гилязетдинов  с  недоверием  смотрит  на  Кулика,  ожидая   нового

подвоха, и настороженно спрашивает:

    - А что?

    - Да ты не обижайся, друг.

    - Полтора года. А ты?

    - Пятый год уже  здесь...  Да-а!..  -  Кулик  любовно  смотрит  на

отливающий умрудным блеском корпус астролета. - Пришлось  поработать

над этой игрушкой. Знаешь, что такое ядерная сварка нейтронитных швов?

    - Слышал.  -  Гилязетдинов  иронически  усмехается.   -   Это   не

диковинка.  Академик  Самойлов  в  центр  Галактики  летит  и  то   не

хвастается...

    - И везет же людям! - с завистью проносит Кулик. - Ты полетел бы

с ним?

    - Еще бы!

    - Путешествие не блких, - заметил кто-то за их спиной, видимо

желая принять участие в разговоре.

    Но в это время на диспетчерской засиял зеленый сигнал.

    Почти одновременно раздался возглас:

    - Вот они!

    Все как по команде повернули головы  на  северо-восток:  в  черной

бездне  неба  ослепительно  горит  точка.  С   каждой   секундой   она

увеличивается в размерах, на глазах превращаясь  в  подобие  хвостатой

кометы. Все ближе, ближе... Вот уже отчетливо виден серебристый корпус

ракеты. Повернувшись дюзой к Луне, она начинает торможение. Лунный мир

- это мир безмолвия. Поэтому  странно  видеть,  как  в  полной  тишине

содрогается корпус ракеты, медленно опускающейся  на  огненном  столбе

реактивной струи.

    Вскоре  в  той  же  стороне  небосвода  вспыхивает  еще  несколько

подобных звездочек. До  конца  дня  на  космодроме  царит  необычайное

оживление:  через  каждые  полчаса  премляется  ракета  с  очередной

партией провожающих. Бурлящее море дюдских голов в  прозрачных  шлемах

заполнило до краев площадь перед зданием космопорта".

 

 

                                * * *

 

 

    Реальность гравитонного астролета  как-то  сразу  успокоила  меня.

Вплотную я с ним стал знакомиться  на  другой  же  день  после  нашего

прибытия на Главный Лунный космодром. Грандиозная  стартовая  эстакада

потрясла мое воображение: ее длина равнялась двенадцати километрам,  а

выходная арка оканчивалась на высоте восьми  километров,  опираясь  на

самый высокий пик Апеннин. Трехсотметровое тело "Урании", напоминающее

ископаемого рыбоящера, покоилось на тридцати шести стартовых тележках.

Обычные атомные жидкостно-реактивные  двигатели  сообщают  тележкам  в

конце разгона скорость, равную трем километрам в секунду. Эта скорость

вполне достаточна для отрыва  "Урании"  от  Луны.  Дальше  вступает  в

действие гравитонный прожектор астролета.

    По сравнению с  громадами  фотонных  ракет,  на  которых  я  летал

прежде, "Урания" кажется малюткой. Но я  уже  знал,  что  эта  малютка

тяжелее старинных  дредноутов.  Восемьдесят  две  тысячи  тонн  -  вот

сколько весит  ее  ящная  конструкция!  При  сравнительно  небольших

размерах ракеты этот вес показался мне неправдоподобно громадным.

    Академик Самойлов разрешил мое недоумение:

    - Столь колоссальный вес придал астролету нейтронит. Ты ведь о нем

слышал: этот металл занимает в таблице Менделеева особое место.  Атомы

нейтронита содержат только нейтроны и другие электрически  нейтральные

частицы.  Нейтронит  во  всех  отношениях   является   чудо-элементом.

Нейтронит - это как-бы веха, разделяющая мир обычного вещества  и  мир

антивещества, плюс-материи и минус-материи. Свойства его  фантастичны.

Он страшно тяжел: один кубический сантиметр  нейтронита  весит  четыре

тонны! Это самое твердое, самое плотное, самое  инертное  вещество  во

Вселенной. Для него  не  страшны  звездные  температуры,  так  как  он

плавится  лишь  при  двенадцати  миллионах  градусов.  В  нейтронитном

скафандре  можно  жить  на  Солнце!   Нейтронитная   броня   астролета

выдерживает удар даже крупных метеоров,  не  пропускает  самых  мощных

космических лучений.

    Это же замечательно! Надеюсь,  для  нас  готовлены  нейтронитные

скафандры?

    - К сожалению, нет, - ответил академик. - За десять последних  лет

вся атомная промышленность Восточного полушария при полном  напряжении

мощностей  смогла  синтезировать   лишь   семнадцать   тысяч   кубиков

нейтронита, так как его проводство чрезвычайно сложно и  энергоемко.

Этого количества едва хватило на постройку "Урании". Будем  надеяться,

что к моменту нашего возвращения  нейтронит  будет  добываться  так-же

легко, как и титан.

    - Семнадцать  тысяч  кубических  сантиметров  нейтронита   -   это

примерно два ведра, если, конечно, можно было бы налить его  в  ведра.

Хватило ли этого количества на обшивку корпуса ракеты? - усомнился я.

    - Вполне достаточно.  И  даже  осталось  для  покрытия  внутренних

поверхностей  гравитонного  реактора,  квантового  преобразователя   и

канала дюзы. Ведь толщина  нейтронитной  обшивки  "Урании"  невероятно

мала: всего одна сотая доля миллиметра.

    Я бегло прикинул в уме: если один кубик  нейтронита  весит  четыре

тонны, то "два ведра"  -  шестьдесят  четыре  тысячи  тонн.  Вес  двух

крупных океанских судов,  вместившийся  в  тончайшей  пленке,  которая

покрывает ракету!

    Запасы гравитонного топлива составляли  около  восемнадцати  тысяч

тонн. На долю механмов, приборов, деталей и конструкции  приходилось

всего сто тонн веса, так как они были готовлены сверхлегких  и  в

то же время сверхпрочных сплавов.

    - По расчетам Академии Тяготения,  -  сказал  Самойлов,  -  запаса

гравитонов хватит на десятикратный разгон корабля до скорости света  и

на  обратное  торможение  до  обычной  скорости,   равной   пятидесяти

километров в секунду. Фотонная ракета должна быть длиной от Москвы  до

Нью-Йорка, чтобы заменить нашу "Уранию".

    - Так мы можем на ней лететь хоть до края Вселенной! -  воскликнул

я.

    - И даже дальше, - пошутил академик.

 

    Месяц,  отведенный  для   ознакомления   с   "Уранией",   пролетел

незаметно. Академик весь  этот  месяц  провел  в  бесконечных  научных

совещаниях,  обсуждая  с  провожающими   нас   учеными,   астрономами,

конструкторами и инженерами детали полета к центру  Галактики,  режимы

ускорений и замедлений, способы  ориентировки  и  нахождения  обратной

дороги к Солнцу. Его постоянно  окружали  математики  и  программисты,

переводившие  решения  ученых  в  строгие  цифры  программ-команд  для

электронных машин и роботов. Я учал внутреннее устройство астролета,

приборы управления и функции роботов. В этом чудесном корабле все было

так необычно и интересно, что я  уже  ни  о  чем  не  жалел.  Особенно

полюбился  мне  небольшой  уютный  салон,  служивший  одновременно   и

столовой и спальней. Одна стен салона напоминала пчелиные  соты:  в

глубоких   узких   ячейках,   прикрытых   пластмассовыми   прозрачными

створками, находилась особая питательная  среда  для  микроскопических

водорослей. Водоросли представляли собой искусственно  выведенный  вид

хлореллы - водоросли, обладающей огромной активностью фотосинтеза. При

микроскопических размерах каждой  особи  хлорелла  имела  максимальную

площадь соприкосновения с окружающей средой, а значит, поглощала много

углекислоты и выделяла в больших количествах свободный кислород. Кроме

того, эти водоросли, на худой конец, могли употребляться  астронавтами

в пищу.

    Противоположная стена, тоже ячеистая, служила информарием:  там  в

сотнях выдвижных ящиков хранились микрофильмы, в которых были  собраны

важнейшие  достижения  современной  человеческой  культуры,  науки   и

техники. Достаточно было вложить микрофильмы  в  проективный  автомат,

как на экране появлялись тексты научных книг, ображения  приборов  в

сопровождении голоса комментатора, цветные  картины  великих  мастеров

живописи, художественные фильмы или концерты выдающихся артистов.

    Сну стены выдвигались  две  складные  койки.  Посреди  салона

стоял  круглый  стол  с  креслами.  Дверь    салона  вправо  вела  в

лабораторию,   до   отказа   заполненную    приборами,    установками,

инструментами. В стены салона были ввинчены портреты  великих  ученых,

открытия которых позволили человечеству завоевать  Космос.  Среди  них

были Лобачевский, Лорентц, Циолковский, Эйнштейн. Тут я вспомнил,  что

у  меня  есть  небольшой  портрет  Лиды,  и  решил  повесить   его   в

лаборатории.

    Дверь налево вела в анабиозную комнату. Там были смонтированы  две

анабиозные ванны. В старых  конструкциях  анабиозных  ванн  применялся

обычный  переохлажденный  биологический  раствор  с  довольно   грубой

дозировкой лучений, что не позволяло находиться в них более пяти лет

кряду  без  обновления  среды.  В  наших  ваннах   применялся   особый

анабиозный раствор, в состав  которого  входил  дейтерий.  Живительные

свойства дейтерия были вестны еще в 50-х  годах  XX  века,  но  лишь

совсем недавно люди  научились  точно  дозировать  его  микрорастворы.

Дейтерий как бы "консервирует" органм  человека  на  той  стадии,  в

которой его застал. "Проспав" в дейтериевой ванне  пятьдесят-сто  лет,

мы  постареем  не  более  чем  на  два-три  года.  Особые   лучения,

пронывая  ванны,  вызывают  резонанс  колебаний  атомов  дейтерия  и

микроструктур тела, обеспечивая  сохранение  всех  функций  органма.

Реле времени, соединенное с радиевыми часами, по мере надобности будет

включать автомат пробуждения астронавта, лежащего в анабиозе.

    При   прежних   кратковременных   полетах   мне   не   приходилось

сталкиваться с устройством такого рода, и я спросил академика:

    - Верно ли сработает реле времени? Выведет ли оно нас состояния

"вечного сна"?

    - Думаю, что да, - коротко ответил Самойлов.

    Я   недоверчиво   покачал   головой.   Инженер    электрофиолог,

сопровождающий нас, рассмеялся.

    - Все выверено, - успокоил он меня. - Можете хоть сейчас  испытать

на себе.

    Мы  продолжили  осмотр.   Ближе   к   носовой   полусфере   ракеты

располагалось  важнейшее  помещение  корабля  -   небольшая   Централь

управления,  точнее  говоря,  штурманская  рубка   с   огромным,   как

концертный   рояль,   пультом    управления    и    широким    экраном

астротелевора.  Вместо  обычных  иллюминаторов  служили  радарные  и

инфракрасные локаторы. "Здесь мое будущее рабочее место", - подумал я,

с  удовлетворением  разглядывая  приборы.  Центральную  часть   пульта

занимал  искатель  траектории  -  электронный  прибор,  соединенный  с

вычислительной  машиной.  Он  имел   небольшой   экран,   на   котором

электронный луч во время полета ракеты  непрерывно  рисует  траектории

пути  -  вычисленную  и   действительную.   Траектории   автоматически

проецируются на подвижную звездную карту. Пока  траектории  совпадают,

прибор поет ровную  мелодию.  Но  как  только  траектории  расходятся,

искатель дает тревожный сигнал и автоматически включает  электронную

машину, которая тут же  вычисляет  поправку  и  дает  команду  роботу,

управляющему двигателем.

    Всю правую сторону рубки занимал УЭМК - Универсальный  Электронный

Мозг  для  космических  кораблей.  Его  панель   сверкала   множеством

разноцветных индикаторных лампочек.

    Академик Самойлов, в начале  осмотра  лаконичный  и  джентльменски

сухой, заметно подобрел, видя мое восхищение астролетом. Он подошел ко

мне, похлопал по плечу и одобрительно пронес:

    - Вот, кажется, и все...  Пойду  к  диспетчеру:  надо  согласовать

последние детали завтрашнего старта. А  ты,  если  хочешь,  оставайся.

Заодно еще раз проверишь действие  автомата,  создающего  микроклимат.

Привыкай к астролету... считай, что мы уже в пути.

    Но и без его советов я понимал,  что  теперь  надо  привыкать.  Об

экспериментальном  полете  гравитонной  ракеты  без   людей,   который

планировался  раньше,  сейчас  не  могло  быть  и   речи:   это   было

фантастически дорогое удовольствие! Из разговора  инженеров-атомников,

случайно услышанного вчера, я узнал, что -за строительства  "Урании"

и необходимости "наработать", как они выразились, двадцать шесть тысяч

тонн гравитонов пришлось резко свернуть монтаж  пяти  новых  спутников

Земли, всех межзвездных ракет, заложенных на верфях  Титана,  спутника

Сатурна,  и  временно  прекратить  "отапливание"   полярных   областей

термоядерными солнцами. Гравитонный запас ракеты  и  нейтронит  стоили

гораздо  больше,  чем  военные  держки   в   последних   в   истории

человечества мировых войнах XX века.

    Последние сутки я совсем не выходил астролета, еще  и  еще  раз

упражнялся в управлении системой автоматов, следил  за  размещением  и

креплением  грузов,  проверял  механмы.  Когда  за   мной   закрылся

массивный  автоматический  люк,  я  долго  не   мог   уснуть   в   эту

предстартовую  ночь.  Казалось,  Солнечная  система  осталась   далеко

позади, невероятно далеко. Словно ее не было вовсе.  Минуты  протекали

как вечность. Лежа без сна, я размышлял: "Неужели на целые десятилетия

я  запру  себя  в  этой  стремительной  гробнице!..  Пусть  для  меня,

погруженного в анабиоз,  они  пролетят  как  мгновения.  А  замедление

Лорентца? Вернувшись, я все равно не застану в  живых  ни  друзей,  ни

Лиды - никого современников. И буду доживать свой  век  в  зоопарке

энного тысячелетия, словно ихтиозавр,  воскрешенный    небытия?  Или

вернусь  на  Землю  к  настоящим  живым  стегозаврам   и   рыбоящерам?

Интересно, как в  таком  случае  я  протяну  миллионы  лет,  дожидаясь

современной мне цивилации?..

    Временами  я  высокомерно  представлял  свое  возвращение   не   к

допотопным ящерам, а к первобытным предкам, которые непременно  сочтут

меня богом. А может быть, боги прошлого  и  впрямь  были  космонавтами

других миров, обогнавшими время? Например, Озирис с его птичьим лицом?

Возможно,   что   он   некогда   прилетел   на   Землю   с   неведомой

внегалактической планеты. Я тяжело засыпал, чтобы вновь переживать  во

сне несуразицу.

 

 

                             Глава пятая

                      МЫ УХОДИМ В БЕСКОНЕЧНОСТЬ

 

 

    Великий день настал.

    Лихорадочно посматриваю  на  хронометр,  висящий  в  зале  Лунного

космопорта. Сейчас одиннадцать десять. Через пятьдесят минут -  старт.

Зал набит битком. Опоздавшие  примостились  на  площадках,  лестницах,

даже на опорных балках.

    Уже было все: бесконечные поздравления, пожелания, советы,  тысячи

вопросов, на которые невозможно  ответить.  Прощальная  речь  Анатолия

Кулика, молодого парня с рыжим чубом,  бригадира  сварщиков  тончайших

нейтронитных листов.

    Принимайте,  товарищи  астронавты,  звездолет!  Сделан   по   всем

правилам - по  проекту  академика  Самойлова.  Летите  хоть  в  другую

Метагалактику или в Антимир [Антимир - область  Вселенной,  в  которой

астрономы и фики предполагают наличие звездных систем, состоящих 

антивещества,  античастиц,  антиатомов.].  Не  подведет  машина!  Жаль

только, что летят вдвоем... все-таки трудно одним. А то возьмите меня,

не пожалеете... не подведу! - Зал смеется, аплодирует. - Вот  почетная

грамота Всемирного Научно-Технического Совета... Возьмите! Ну, нельзя,

так нельзя. Но мы всегда с вами! Шлите вести центра Галактики!

    ...Торжественно  звучит  Гимн   Освобожденного   Мира.   Последние

рукопожатия, последние слова.

    - Прощайте, друзья... Счастливого путешествия!..

    Большинство провожающих спускается вглубь подлунного города, чтобы

там, перед телевионными экранами, наблюдать исторический  старт.  Ни

одна живая душа не уцелеет на поверхности Луны, когда  заработает  наш

гравитонный прожектор: сверхмощные лучения тяжелых  электромагнитных

квантов  испепелят  человека  в  мгновения  ока,  а  чудовищной   силы

реактивная струя раздавит его в лепешку.

    И вот  мы  остались  одни  со  своим  астролетом.  Далекие  звезды

бесстрастно сияют в черном небосводе.

    Со   звоном   захлопывается   тяжелый   люк.   Я   сразу   включаю

астротелевор   и   инверсионный   проектор.   Параболические    чаши

радиотелескопов, словно насторожившись, повернуты в нашу  сторону.  Их

задача - создать в пространстве узкую зону направленных радиоволн,  по

которой будет двигаться "Урания" на первом этапе взлета с Луны.  После

включения гравитонного прожектора  они,  несомненно,  будут  разрушены

действием реактивного луча.

    Над диспетчерской башней вспыхивает огромный красный шар -  сигнал

старта. Одновременно на экране возникает лицо главного диспетчера.

    - Старт!

    Корпус астролета содрогнулся.  Громоподобно  заревели  сверхмощные

двигатели стартовых тележек.  Говорящий  автомат  монотонным  железным

голосом начал отсчитывать ускорение:

    "Двадцать  метров  в  секунду  за  секунду...  тридцать  метров...

восемьдесят..."

    Рев стартовых двигателей  достиг  наивысшего  напряжения  и  резко

оборвался. Мы отчетливо увидели, как  разгонные  тележки  срываются  с

края выходной секции эстакады и,  кувыркаясь,  беспорядочно  падают  в

глубокие ущелья и пропасти южного склона  Апеннин.  Они  сделали  свое

дело. Вихрем пронеслись под нами котловины лунных цирков, стремительно

уменьшаясь с каждой секундой.

    Снова возникло лицо диспетчера.

    - Переключение! - прокричал он.  Это  значит,  что  пора  включать

гравитонный прожектор. - Прощайте, друзья! Счастливого пути!

    Только теперь я ощутил величие минуты. Первая  гравитонная  ракета

уходит в бесконечность. Вот также  волновались,  должно  быть,  первые

звездоплаватели двести лет тому назад. В памяти всплывает  Центральный

космодром Титана, крупнейшего спутника Сатурна, колоссальный  обелиск,

круто вонзающийся в синее небо Сатурновой Луны,  и  золотые  буквы  на

нем, скупо и строго возвещающие всем будущим поколениям:

    "В две тысячи шестидесятом году отсюда стартовала к Альфе Центавра

первая в истории человечества  межзвездная  эскадра  "Циолковский".  И

дальше - славные имена первых звездоплавателей,    которых  я  помню

лишь одно имя: Иван Руссов.

    Я осторожно потянул рубильник на  себя,  и  стрелка  акцелерографа

качнулась вправо. Меня тотчас вдавило в кресло,  перехватило  дыхание,

мертвенный холодок разлился по лицу.  Кровь  отлила  к  затылку,  губы

мгновенно  пересохли.   Впрочем,   это   были   давно   знакомые   мне

фиологические симптомы при перегрузке.

    "Девяносто метров в секунду за секунду... сто двадцать метров ..."

- бесстрастно отсчитывал автомат.

    Самойлов страдальчески морщился: вероятно, ему приходилось тяжелее

чем мне. Все-таки я привык к перегрузкам. А  Самойлов,  насколько  мне

было вестно,  участвовал  всего  лишь  в  двух-трех  экспедициях  на

заурановые планеты.

    - Как там сейчас, на  Луне?  -  обратился  я  к  академику  спустя

некоторое время.

    Петр  Михайлович   загадочно   усмехнулся   и   стал   настраивать

инверсионный проектор. На  продолговатом  экране  возник  лунный  шар,

окутанный пыльным мерцающим облаком.

    - Что это за туман вокруг Луны? - поразился Я.

    Поразмыслив, ученый неуверенно проговорил:

    - Вероятно, вихри "Урании" подняли на Луне пыльные бури...

    Он оказался прав. Через  некоторое  время  нас  нащупал  Памирский

радиоцентр Земли. Молодой оператор радиоцентра  восторженно  передавал

по  мировой  радиосети:     северном   полушарии   Луны   происходят

грандиозные  явления:   бушуют   пыльные   смерчи   невиданной   силы!

Деформировался  весь  горный  хребет  Апеннин!  Часть  лунных   цирков

разрушена!  Из  подлунного  города  нам  сообщают,  что  вся   планета

содрогается;  ощущение  такое,  будто  Луна  вот-вот  расколется.   Из

Пулковской обсерватории только что передали: зарегистрировано заметное

смещение  Луны  с  орбиты.  На  Земле   разразилась   магнитная   буря

необычайной силы.  По  Мировому  океану  прокатилась  приливная  волна

десятиметровой высоты!.. К счастью, жертв и разрушений не было".

    - В Академии Тяготения  не  сумели  точно  рассчитать  последствия

взлета  "Урании",  -  тихо  заметил   Самойлов,   прослушав   передачу

Памирского радиоцентра. - Развязаны  силы  невероятного  могущества...

Теперь ясно, что  старты  следующих  гравитонных  кораблей  необходимо

проводить подальше от  системы  Земля-Луна,  во  всяком  случае,  не

ближе, чем со спутников Сатурна.

    Мы не ощущали привычной вибрации астролета, свойственной  фотонным

ракетам.  Бесшумно  работал  гравитонный  двигатель.   Ни   полыхающих

протуберанцев света, характерных для фотонных ракет, ни оглушительного

рева ионных кораблей. В реакторе  удивительно  равномерно  распадались

гравитоны,  выделяя  колоссальное  количество  энергии.  В   квантовом

преобразователе  внутригравитонная  энергия  превращалась  в   тяжелое

электромагнитное лучение высокой  частоты.  Магнитные  поля  большой

силы отбрасывали  лучение  на  параболоид  гравитонного  прожектора,

который сверхмощным параллельным пучком отражал его в пространство. Из

дюзы  "Урании"  рвался  невидимый  реактивный  луч,  создавая  тягу  в

миллионы тонн. Мы могли бы  сбить  с  орбиты  любой  спутник  Юпитера,

Сатурна или Урана размером  меньше  Луны  -  например,  Мимас,  Диану,

Оберон или Нереиду, - если бы стартовали с них.

    Траектория нашего движения совпадала с обычными путями космических

кораблей. Яркие немигающие зрачки звезд, казалось, пристально  следили

за мной с экрана астротелевора. Блестящий,  как  серебряный  поднос,

диск  Луны  с  оспинками  кратеров,  занимавший  вначале   пол-экрана,

медленно сползал вправо. Все отчетливее вырисовывались на  нем  резкие

ломанные тени гор, а края казались выщербленными. Наконец он  исчез.

Скорость непрерывно нарастала. В мерцающем овале  искателя  траектории

дрожал маленький силуэт астролета, и карта неба над  ним  смещалась  к

орбите Марса. Время отлета было рассчитано так, чтобы пересечь  орбиту

вбли  планеты.  При  гигантской  мощности   гравитонного   двигателя

притяжением Марса можно было пренебречь, а в Высшем Совете по освоению

Космоса  хотели,  чтобы  марсианская   научно-исследовательская   база

наблюдала и в последний  раз  сфотографировала  астролет  в  движении,

прежде чем он умчится в межзвездные дали.

    Марс постепенно заполнял весь экран. Пустынная  жалкая  планета  с

чахлой растительной жнью! Года два назад я пробыл здесь только месяц

и чуть не умер от скуки. Со-фиолетовые и  голубоватые  лишайники  да

карликовые деревья по берегам "каналов"... Ученые древних лет были  бы

страшно разочарованы при виде их.

    Не отхожу от экрана. Вот они, знаменитые "каналы" Марса! Я смотрел

на них, точно ехал по знакомым местам. Сколько хлопот причинили они  в

свое время ученым! Сколько  бумаги  исписали  безвестные  ныне  авторы

фантастических романов! Людей прошлых эпох  больше  всего  смущало  то

обстоятельство, что "каналы" расположены в меридиональном направлении,

наиболее удобном для стока вод со снеговых шапок полюсов.  Умея  в  то

время  соединять  лишь  блкие  русла  рек  и   прорезать   неширокие

перешейки, они, унижая  род  человеческий,  населили  красную  планету

умнейшими    существами    с    головами     больше     туловища     и

конечностями-щупальцами. И в  подобных  вот  марсианок  влюблялись  их

герои. Бр-р-р!... Я вспомнил Лиду, ее красивые руки, маленькие сильные

кисти.

    Восторженным   сердцам   наших   предков    были    милее    самые

сногсшибательные гипотезы, нежели нормальные умозаключения. Куда проще

было бы сообразить, что раз уж каналы расположены сообразно  суточному

вращению Марса, то устроены они самой природой - самым незатейливым  и

мудрым фокусником.

    Из задумчивости меня  вывели  резкие  повторяющиеся  радиосигналы:

сотрудники  марсианской  базы  посылали  нам  прощальный   привет.   Я

торопливо повернул рукоятку  резкости.  Очертания  планеты  на  экране

померкли, зато появилось лицо молодого человека с рыжеватыми  усиками.

Я тотчас узнал его:  однокурсник  по  Академии  Звездоплавания  Володя

Сквиров, отличный партнер по шахматам и отчаянный выдумщик.  Из  любой

туристкой прогулки (еще в студенческие годы) он возвращался начиненный

историями о схватках с медведем, или о том,  как  он  ловил  за  хвост

барса в Восточных Саянах, или о нависших скалах, бездонных пропастях и

охотничьих тропах. Где он все это выкапывал на нашей исхоженной  милой

Земле, ума не приложу!

    Сейчас он улыбался и размахивал руками, точно встреча проошла на

улице.

    Какие новые небылицы привезет он с Марса?  Кому  их  теперь  будет

рассказывать? Мне взгрустнулось. Никогда больше не встречусь с ним,  а

может быть, и вовсе не вернусь на нашу маленькую уютную Землю.

    - Прощай, Володя! - крикнул я.

    - Прощай, друг! - как эхо, откликнулся он.

    Впервые я увидел, как помрачнело его открытое веселое лицо.

    После Марса траектория "Урании" резко искривилась: мы  пошли  выше

плоскости эклиптики [Эклиптика - плоскость, в которой движутся планеты

и  астероиды  вокруг  Солнца.],  чтобы  бежать   неприятного   пояса

астероидов и нежелательных  встреч  с  этими  космическими  снарядами.

Могучая сила все убыстряла  движение  "Урании".  Я  включил  указатель

скорости.

    "Девяносто  тысяч  километров  в  секунду",  -   доложил   автомат

монотонным голосом.

 

 

                                * * *

 

 

    Оказывается, Петр Михайлович ведет дневник! Я узнал об этом только

вчера, случайно наткнувшись на раскрытый блокнот академика, забытый им

среди книг в нашей библиотеке.  Мой  взгляд  невольно  остановился  на

ровных строчках.

    "...Марс остался далеко позади. На экранах астротелевора  быстро

уменьшается его огромная вогнутая чаша, на глазах превращаясь в чайное

блюдечко. Через пять минут Марс уже не больше копейки. Виктор сидит  у

штурманского пульта и сосредоточенно смотрит на акцелерограф.  Штурман

нравится мне все больше и больше. Выбор  спутника  по  величайшему 

путешествий был правильным.

    - Смотрите, как нарастает ускорение! - воскликнул Виктор. - Каждую

секунду мы увеличиваем скорость на один километр  в  секунду.  Никогда

еще я таким темпом не набирал ускорения!

    Видно, что он восхищен высокими качествами гравитонного корабля, а

ведь он не новичок в межзвездных путешествиях.

    - Стократная перегрузка, - заметил я. - Сейчас каждый нас весит

семь-восемь тонн!

    Виктор с  уважением  потрогал  кнопки  своего  антигравитационного

костюма. А костюм стоил  уважения:  он  легко  нейтраловал  действие

ускорения,  при  котором  собственный  вес  давно  раздавил  бы   нас.

Пятнадцать лет разрабатывал и совершенствовал его конструкцию Институт

Антитяготения.

    Как он работает? - спросил Виктор.

    Мне нравится его любознательность, и я стараюсь  как  можно  проще

объяснить ему  принципы  действия  аппаратов,  построенных  на  основе

сложнейших теорий новейшей фики.

    - Антигравитационный  костюм  -  это  как  бы   волшебный   экран,

прикрывающий нас от  действия  силы  тяжести.  Но  чудес  тут  нет:  в

обыкновенный космический скафандр вмонтированы гравитонные лучатели,

которые преобразуют энергию электричества в энергию противотяготения и

нейтралуют перегрузку.

    Замечательно! - воскликнул штурман. - В этих костюмах можно лететь

с любым ускорением! Я практик, и уж я-то знаю, что значит ускорение...

Однажды  звездолет  африканского  Космоцентра,  посланный  в   далекую

разведку, попал в поле тяготения звезды Койпера, притяжение которой  в

четыре миллиона раз сильнее, чем земное. В  борьбе  с  ее  притяжением

астролет расходовал  все  аварийные  запасы  энергии  и  даже  часть

основного. А ведь основной был нужен для разгона  корабля  в  обратный

путь. Оставшейся энергии  астронавтам  едва  хватило  для  разгона  до

девяноста   пяти   тысяч   километров   в   секунду,   так   как    их

противоперегрузочные кресла не позволяли  развить  ускорение  большее,

чем шесть "жи".

    Виктор помолчал и тихо закончил:

    - Они летели к Солнцу ровно тысячу лет и не дожили до конца  пути.

У них ведь не было и анабиозных ванн. Вот если бы они  могли  набирать

скорость таким же темпом, как мы, тогда они были бы спасены.

    Я часто наблюдаю за работой штурмана, любуясь  его  смелым  лицом,

высокой, сильной  фигурой,  поразительной  быстротой  реакции.  Вот  и

сейчас  глаза  Виктора  вдохновенно  светятся:  вероятно,   для   него

многоголосое  пение  астронавигационных  приборов  -  открытая  книга.

Внезапно он насторожился: радиолокатор-робот  дал  тревожный  резкий

звук.  Звездолету  угрожало   столкновение   с   крупным   метеоритом.

Радиоимпульс, отразившийся от метеора, был воспринят роботом,  который

мгновенно рассчитал прицел и включил  носовую  лучистую  пушку.  Пушка

"выстрелила" в метеор мощным пучком электрически  заряженных  молекул.

Немного отклонилась от своего пути "Урания", немного -  метеор,  и  их

траектории разошлись.

    К исходу первых суток мы миновали Юпитер,  Сатурн,  Уран,  Нептун.

Звездолет достиг границ Солнечной системы. Впереди лежали  необозримые

межзвездные  дали,  terra  inkognita...  Родная   Солнечная   система,

колыбель человечества, осталась позади. Мы молча проводили зеленоватый

диск Плутона - последней планеты семьи Солнца. На  миг  на  экранах

проекторов засветились Магеллановы Облака - ворота  Вселенной.  Виктор

проверил по этим  спутникам  нашей  Галактики  местоположение  и  курс

"Урании".

    Вдруг вспыхнул экран астротелевора, и на нем проступило  суровое

лицо  невестного  мне  человека.  Он  долго  всматривался  с   моего

штурмана, потом его губы раздвинулись в скупой улыбке.

    - Это Николай Глыбов, - обернувшись, пояснил Виктор.  -  Начальник

космодрома межзвездных ракет на Плутоне, гроза всех нарушителей режима

космических полетов.

    В  голосе  штурмана  звучало  уважение  к  прославленному  деятелю

Космоса.

    Глыбов поднял  над  головой  руки  в  крепком  рукопожатии,  и  мы

услышали его взволнованный голос:

    - Счастливого плавания, братья! Вас  приветствуют  все  астронавты

Системы! Научных побед и благополучного возвращения!

    ..."Урания" все дальше уходит  в  межзвездные  просторы.  В  рубке

царит  полумрак,  прорезаемый  вспышками  индикаторных   лампочек   да

миганием звезд на боковых экранах.

    Виктор положительно не дает мне покоя. В  этом  человеке  заключен

неисчерпаемый  запас  зоркой  наблюдательности,   предприимчивости   и

энергии, бьющей через край. Я подумал, что таким, очевидно,  и  должен

быть  профессионал  звездоплаватель,  видевший  то,   что   недоступно

большинству землян: неведомые планетные системы, жнь, не похожую  на

земные  формы,  необычные  состояния  вещества  и  переходы   энергии,

удивительные цветные солнца  и  звездные  катастрофы...  Пусть  он  не

теоретик-ученый, но его разум, поднявшийся над  ограниченными  земными

представлениями,  жадно  вбирает  бесконечную  мудрость  Вселенной.  Я

убедился, что он достаточно эрудирован в основных отраслях  знания,  и

это  понятно:  длительные  сроки  межзвездных   перелетов   заставляли

астронавтов  превращать   свои   корабли   в   своеобразные   летающие

университеты, где учились все, чтобы не сойти с  ума  от  томительного

однообразия межзвездного полета.

    Вот и сейчас Виктор ходит за мной по пятам, мешая проаналировать

показания приборов, регистрирующих параметры гравитонного распада.

    - Скорость  достигла  ста  пяти  тысяч  километров  в  секунду,  -

вкрадчиво говорит он за моей спиной.  -  Через  тридцать  с  половиной

часов достигнем порога скорости света.

    Мне понятна его наивная попытка привлечь внимание.

    - Очень может быть, - спокойно отвечаю я и хочу скрыться от него в

сектор УЭМК.

    - Подождите, Петр Михайлович, - он осторожно берет меня  за  плеча

железными пальцами. - Я давно хотел спросить вас о разных вещах, да вы

все были заняты...

    Хорошо, - сдался я, зажатый в угол.

    - Я до сих пор восхищаюсь гравитонной ракетой, - продолжал  он.  -

Это как в сказке.

    - Что же тут сказочного?

    - Почти  все...  Хотя  бы  возможность  достижения   суперсветовой

скорости.

    - Конечно, это необычно. Вообще говоря, я сам до конца не  уверен,

возможно ли будет победить скорость света. По теории как будто да.  Но

пока нет экспериментальных подтверждений, ученый должен сомневаться.

    - Ну, хорошо. Я опять возвращаюсь к старому разговору...  Помните,

в Академии Тяготения?  Допустим,  мы  превысили  скорость  света.  Что

проойдет с массой корабля, с пространством и временем?  Ведь  старик

Эйнштейн строго доказал,  что  при  скорости  света  масса  бесконечно

возрастает, пространство сжимается до нуля, а  время  останавливается.

Неужели время потечет вспять?

    Его лицо выражало удивление  перед  великими  вопросами  познания,

которые - увы! - не были еще до конца ясны и мне.

    Посмотрим, что будет в действительности, - осторожно ответил я.  -

Пока моя уверенность основана на твердо установленном факте - на  том,

что   скорость   гравитонов   больше    скорости    света.    Продукты

внутригравитонного  распада   также   имеют   сверхсветовую   скорость

истечения, следовательно, реактивная тяга "Урании" должна позволить ей

превысить скорость света.

    - Каким же  образом  достигается  в  двигательной  системе  ракеты

сверхсветовое истечение материи? - продолжал допытываться Виктор.

    - Довольно просто. Как тебе вестно, "Урания" представляет собой,

в  сущности,  огромную  летающую  трубу,  на  передней  части  которой

смонтирован  купол  с  нашим  салоном,  рубкой,  анабиозными  ваннами,

небольшой оранжереей, где осуществляется круговорот веществ, и складом

материалов.  Для  чего  сквозная  труба  в  корпусе?  Помнишь  древние

прямоточные  воздушно-реактивные  двигатели?  Они  засасывали  в  себя

набегающий воздух,  он  сжимался  до  большого  давления,  затем  туда

впрыскивалось топливо и происходила  вспышка,  дающая  начало  газовой

реактивной струе. ВРД как бы прогонял воздух через себя.  В  какой  то

мере аналогично построена и наша  ракета.  Только  у  нас  прогоняется

через трубу  межзвездная  среда:  пылинки,  частицы,  атомы  водорода,

гелия, кальция. При субсветовой скорости они,  влетев  в  нашу  трубу,

вызывают   ядерные   реакции,   которые   становятся   дополнительными

источниками энергии для  нашей  ракеты.  Как  видишь,  эта  совершенно

даровая  энергия,  практически  неисчерпаемая,   заключена   в   самом

пространстве. Но  главную  роль  играет,  конечно,  истечение  тяжелых

квантов,  порожденных   распадом   гравитонов.   Гравитонный   реактор

находится в средней части корпуса, сразу после  складов  горючего.  По

сорока восьми волноводам  в  него  поступают  гравитоны,  а  про  двум

каналам в дне впрыскивается каталатор  -  каппа-частицы.  Невероятно

бурно, но не бесконтрольно  освобождается  внутригравитонная  энергия.

Точнейшие автоматы регулируют реакцию с помощью электромагнитных полей

гигантской напряженности; причем сами эти поля создаются за  счет  той

же энергии внутригравитонного распада. Они направляют продукты распада

в  квантовый  преобразователь,  где  рождаются  тяжелые   кванты.   По

спиральным тоннелям в кормовой части астролета кванты  направляются  в

фокус  гравитонного  прожектора,  а   последний   отбрасывает   их   в

пространство. В районе  же  фокуса  прожектора  начинаются  и  ядерные

реакции влетевших в звездолет  межзвездных  частиц.  Происходит  новый

мощный всплеск энергии, и реактивная  струя  вергается    дюзы  со

сверхсветовой скоростью.

    - А чем вы меряли скорость истечения?

    Его вопрос поставил меня в тупик. Действительно, все это  вестно

теоретически. А где  же  приборы,  меряющие  сверхсветовую  скорость

истечения?.. Их нет... Невозможно сконструировать  в  земных  условиях

такой прибор, ибо в любом электронном или электромагнитном  мерителе

сигналы по цепи передаются со скоростью света и ни в  коем  случае  не

выше.

    Я  с  интересом  взглянул  на  Виктора.  Он  оказался   не   таким

дилетантом, каким представлялся мне вначале".

    Академик зашевелился и, младенчески почмокав губами, повернулся на

другой бок. Я быстро закрыл блокнот и положил его на место.  По-моему,

Петр Михайлович уж слишком расписал меня!

    Прошло семь суток с  тех  пор,  как  мы  распрощались  с  Николаем

Глыбовым. Академик безвылазно сидит в салоне и колдует над  книгами  и

микрофильмами, время  от  времени  сердито  ворча.  Что  означает  это

ворчание, я еще не научился отгадывать. Иногда это, видимо, недоумение

перед математическим парадоксом, а чаще - восхищение, если не  восторг

по     поводу     эквилибристических     рассуждений     какого-нибудь

фика-теоретика.

    Делать почти нечего: электронные автоматы и роботы  с  безупречной

точностью ведут корабль  по  курсу.  Откидываюсь  в  кресле,  закрываю

глаза.

 

 

                             Глава шестая

                        ЗА ПОРОГОМ НЕВИДИМОГО

 

 

    Скорость блилась  к  световой.  Академик  разбудил  меня,  чтобы

сообщить эту весть. Лицо его сияло. Я отвернулся  к  стене,  собираясь

снова уснуть. Мозг,  еще  окутанный  дурманом  сна,  не  осознал  всей

важности  сообщения.  "Зачем  будить?"  -  сквозь  сон  подумал  я.  -

Торопиться некуда".

    - Алло,  Виктор!..  Звездоплаватель-первооткрыватель!..  Не  узнаю

прежнего энтузиаста! Неужели тебе не интересно  взглянуть  на  картину

мира при суперсветовой скорости?

    Наконец я проснулся и встал потягиваясь. Едва я протер глаза,  как

тут же забыл об усталости. Главный экран  и  все  остальные  проекторы

были включены. Звездное небо  переливалось  всеми  цветами  радуги.  Я

никогда раньше не видел такой  волшебной  картины.  Начал  проявляться

эффект Допплера, то есть менение  длины  световых  волн,  идущих  от

звезд, при субсветовой скорости относительного движения. Мы  настолько

блко подошли  к  порогу  скорости  света,  что  цвет  звезд  менялся

буквально на глазах. Те звезды, к которым мы летели, как бы  уменьшали

длину волны своего лучения. Они вначале голубели, синели,  а  затем,

вспыхнув зловещим темно-фиолетовым светом, потухали вовсе, так как  их

лучение смещалось  для  нас  в  невидимую  ультрафиолетовую  область

спектра. Из бесконечной дали на смену  "потухшим"  появлялись  мириады

новых, проходя ту же гамму цветов. И так без конца.

    Звезды, от которых "Урания"  удалялась,  представляли  собой  иную

картину: их цвет менялся в сторону красного конца спектра.

    В течение ряда часов я  наблюдал,  как  наше  Солнце  -  крохотная

желтая звезда в левом углу экрана  -  последовательно  превращалась  а

оранжевую, красную, багровую, темно-вишневую звезду; затем оно погасло

для нас потому, что стало лучать невидимый инфракрасный свет.

    Самойлов пожевал губами. Я уже знал  эту  характерную  привычку  -

прнак сильного волнения. Еще бы! Впервые в жни не умозрительно,  а

в действительности наблюдал он субсветовую картину Вселенной. Куда  не

взглянешь, всюду дрожат, мерцают и переливаются всеми  цветами  радуги

небесные светила.

    В свете этой величественной иллюминации мы плотно  пообедали  (или

позавтракали, как угодно. Обычный  земной  распорядок  суток  для  нас

просто не имел смысла). Электронный автомат-повар готовил пищу гораздо

лучше, чем шеф повар "Гранд-отеля" в Космоцентре.

    Звездолет буквально пожирал пространство.  Теперь  мы  мчались  по

заполненной межзвездным  туманом  великой  Галактической  дороге.  Так

назвали астрономы Земли орбиту, по которой движется большинство звезд,

в том числе и наше Солнце,  вокруг  центра  Галактики,  завершая  один

оборот в двести миллионов лет. Мы давно отставили окрестности  Солнца,

которое плелось по той же дороге где-то позади. Его скорость -  двести

семьдесят километров в секунду - смешно даже было сравнивать с  нашей,

ибо мы вплотную приблились к  самому  порогу  световой  скорости,  к

"эйнштейновскому" порогу, как скептически  сказал  Самойлов,  намекая,

очевидно, на то, что ему первому людей дано переступить его.

    Меня точно завораживала стрелка автомата - указателя скорости. Она

предательски дрожала у самого индекса "С" - "Скорости света". Перейдет

или нет?.. Академик тоже уже не пытался казаться  невозмутимым.  Он  в

который  уж  раз  включал  автомат,  неменно   докладывающий   своим

нечеловеческим бесстрастным голосом одну и ту же скорость движения:

    "299 795 и одна десятая километра в секунду..."

    - Подумать только - нервно шептал он. - На оставленной нами  Земле

время течет в тысячу двести раз быстрее, чем в нашем астролете!

    Значит, полчаса, проведенные нами за  едой,  равны  двадцати  пяти

земным суткам. Почти месяц! Следовало, видимо, торопиться с  подобными

житейскими  мелочами.  А  то  как-то  не  по  себе  становится,  когда

подумаешь, что, вздремнув в анабиозной ванне астролета четверо  суток,

одновременно просыпаешь полтора десятилетия в истории Земли.

    Космическая  иллюминация  стала  угасать.   Позади   потухли   все

багровые, красные и вишневые светила. Ни единой звездочки, ни  единого

проблеска и светового луча. Сплошной мрак! Впереди же невообразимой

дали тускло мерцали инфракрасные звезды,  ставшие  видимыми  благодаря

все тому же эффекту Допплера. Лишь светила,  пересекавшие  направление

движения  "Урании",  по  временам  вспыхивали  голубым  светом,  чтобы

вскоре, заалев,  также  исчезнуть  в  черноте  звездной  ночи.  Вокруг

астролета  бушевали  радиоактивные  лучения,  в  тысячи  раз   более

опасные,  чем  самые  мощные  космические  лучи.   Наружные   бортовые

ионационные   счетчики   показывали   предельную   для   их    шкалы

интенсивность лучений, а звуковые индикаторы, выведенные  на  панель

управления, непрерывно трещали.  Эти  лучения  возникали  вследствие

того, что астролет, мчавшийся почти  со  скоростью  света,  непрерывно

сталкивался с частицами межзвездного тумана. Однако нам можно было  не

бояться. Десятиметровой толщины защитный  экран,  расположенный  между

нейтронитной броней и внутренней обшивкой ракеты, надежно охранял  нас

от  радиации.  Гораздо  страшнее  было  бы  теперь   какое-нибудь  

бесчисленных полей тяготения. Небежное при полете в  поле  тяготения

искривление прямолинейной траектории "Урании" увеличило  бы  кажущийся

вес астролета и всего находящегося в нем в десятки тысяч раз! Не помог

бы никакой антигравитационный костюм.

    - Нет  ли  на  нашем  пути  потухших  звезд   или   газово-пылевых

туманностей, глобул? - спросил я Самойлова.

    - Кто знает? Кто знает?.. - пожал он плечами.

    Оба мы думали, очевидно, об одном и том же, напряженно вслушиваясь

в тревожную песнь гравиметра,  чудесного  прибора,  чувствующего  поля

тяготения  на  большем  удалении  от   астролета.   Гравиметр   связан

электронной схемой  с  роботом,  управляющим  двигателями  торможения.

Иногда ровная мелодия гравиметра повышалась - и наши сердца  сжимались

от страха. Но потенциал гравитации был невелик, и страх отпускал нас.

    А стрелка указателя скорости продолжала деваться над  нами.  Она

судорожно вибрировала почти  на  красной  черте,  отмечающей  скорость

света. Происходили странные вещи:  акцелерограф  неменно  показывал,

что ускорение равно одному километру в секунду за секунду, а  скорость

не возрастала.

    "Двести девяносто девять  тысяч  семьсот  девяноста  пять  и  одна

десятая километра в  секунду",  -  точно  смеясь  над  нами,  повторял

автомат.

    - Мы настолько блко подошли к порогу скорости света, -  объяснял

мне Самойлов, - что в  каждую  следующую  секунду  скорость  астролета

возрастает на все более  малую,  если  не  сказать  бесконечно  малую,

величину. Это и вызывает вибрацию стрелки указателя скорости, так  как

он не проградуирован  на  такое  ничтожное  приращение  скорости,  как

сейчас.

    Впрочем, я и сам уже догадался о причинах  странного  явления.  Но

все-таки! Ускорение-то было громадное - один  километр  в  секунду  за

секунду! Наш земной опыт, логика  и  здравый  смысл  явно  оказывались

бессильными.

    Я задал  роботу  программу  почти  на  полный  режим  гравитонного

распада. Если раньше двигатель работал бесшумно, то сейчас он  давал

тонкий мелодичный звук. Все  нарастая,  этот  звук  перешел  в  мощное

нкое   гудение.   По   экрану    кормового    перископа    разлилось

розовато-фиолетовое сияние: начал светиться  холодный  поток  энергии,

вырывающийся дюз.

    Прошло два часа. Предательская стрелка никак не хотела шагнуть  за

красную черту. Решительно взмахнув рукой, Самойлов вдруг сказал:

    - Включай на все сто процентов! Запаса энергии у нас хватит!

    Я  дал  роботу  соответствующую  команду.  Гравитонный   двигатель

заревел.  Даже  сквозь  толстые  защитные  экраны  и  звукопоглощающие

перегородки его гул властно лез в уши.

    Экраны астротелевора не показывали ничего - полный мрак,  словно

все светила Вселенной давно погасли. И вдруг стрелка микроскопическими

рывками стала подползать к индексу "С". Теперь-то я знал,  что  каждый

такой бесконечно малый рывок к скорости света давался ценой  огромного

расхода энергии, равного биллионам киловатт на  тонну  массы  корабля.

Вот стрелка точно зацепилась за левый  край  красной  черты.  Ну!..  И

академик и я привстали в креслах, хотя самое разумное, что  мы  сейчас

должны сделать, - это распластаться в них,  приняв  на  всякий  случай

защитное положение. Было совершенно неясно, можно ли в таких  условиях

надеяться на наши чудесные антигравитационные костюмы.

    - Свершилось - воскликнул Самойлов. Он улыбался и довольно потирал

руки. - Об этой минуте мечтали сотни лет все  фики-теоретики  Земли.

Как жаль, что с нами нет сейчас Эйнштейна!

    Пока как будто не происходило ничего  особенного:  наши  массы  не

возросли до бесконечно большой величины, с пространством тоже все было

в порядке. Я посмотрел на Самойлова, он - на  меня.  Казалось,  ученый

был разочарован. Я украдкой прикусил кончик языка  -  больно.  Нащупал

пульс: он бился, может быть, немного учащеннее,  чем  обычно,  но  это

легко объяснялось волнением.

    Часы!.. Что с ними?! - вскрикнул вдруг Самойлов.

    С универсальными часами, отсчитывающими темп времени для астролета

и для Земли, явно творилось что-то несуразное: если верить им,  то  на

Земле истекало тысячелетие, а в астролете - всего лишь  минута.  Затем

стрелка часов падала к началу отсчета, и время на Земле шло  назад.  Я

встряхивал головой, проверяя, не сплю ли я?

    Все  приборы  точно  сошли  с  ума.  Стрелка  акцелерографа  вдруг

завертелась с такой быстротой, что совершенно пропала глаз и нельзя

было понять, в каком  направлении  она  вращается.  В  овале  искателя

траектории бешено метался силуэтик ракеты. Мелодия до-мажор гравиметра

перешла в какое-то дикое  хрипение.  Электронный  регулятор  приемника

равновесия сыпал сплошной пулеметной дробью,  прерывающейся  щелкающим

треском.  В  одно  мгновение  стройная   симфония   астронавигационных

приборов сменилась душераздирающей  какофонией.  Я  выключил  телефоны

шлема, боясь оглохнуть.

    Вдруг по  корпусу  корабля  прошла  гигантская  волна  мучительной

вибрации. Все вокруг нас - стены,  предметы  обихода,  столы,  диваны,

части оборудования -  сразу  зазвучало,  заглушив  искаженную  мелодию

приборов. Астролет болтало.

    - Что творится?! - прокричал я прямо в лицо Самойлову.

    Не отвечая, он  включил  механм,  сдвигающий  массивные  щиты  с

иллюминаторов.  Я  отшатнулся,  пораженный  фантастическим   зрелищем:

вместо прежнего непроглядного мрака в астролет  хлынули  целые  океаны

ослепительного света. Небесная сфера пылала тысячами  радужных  полос,

спиралей, шаров. Из глубин пространства прямо на нас, точно к  единому

центру, мчались мириады пылающих лохматых солнц и  бешено  вращающихся

Галактик. Вся Вселенная, казалось,  сжалась  в  небольшую  сферу,  или

конус, по внутренней поверхности которого  мы  стремительно  описывали

спирали. На мгновение даже показалось, что я  завертелся  в  "чертовом

колесе" под куполом какого-то фантастического цирка, где  огни  люстр,

разноцветные одежды зрителей, блеск стекол биноклей, ярко-желтый песок

арены с брошенным на него впопыхах алым клоунским плащом  сменялись  с

быстротой молний; и казалось, что весь  этот  калейдоскопический  хаос

красок ринулся, чтобы смять, раздавить меня.

    Внезапно я почувствовал, что слабею, и безвольно опустил голову. В

отяжелевшей голове бились беспорядочные мысли.

    "Мы существуем, или нас уже нет?.." - хотел я спросить  Самойлова,

но вместо слов вырвалось лишь невнятное бормотание. Последнее,  что  я

успел заметить, была рука академика,  слабо  шарившая  бл  аварийной

кнопки, включающей тормозные двигатели.

    ...Очнулся я уже на койке в салоне. Было тихо.  Во  рту  ощущалась

приятная горечь препарата "ВГ". Самойлова в салоне не было. Жив ли он?

Я окликнул его.

    - Ну что, дружок, - отозвался он лаборатории. - Очнулся? Знаешь

ли ты, что проошло? - оживленно заговорил он,  входя  в  салон,  как

будто ничего не проошло. - При приближении к гравитонной скорости (я

отметил  этот  новый  для  меня  термин)  начался  распад  материи  на

гравитоны - именно то, что происходит все время в двигателе ракеты.  Я

пытался проверить эти  новые  данные  математически.  Считай,  что  мы

открыли новую страницу в науке.

    - И как подвижники науки, едва не пожертвовали для этого жнью, -

слабо усмехнулся я.

    - Стоило! Стоило, брат! Наука требует жертв! Не правда ли? - и  он

снова удовлетворенно потер руки.

    - Но кто сообщил бы об этом открытии людям? - напомнил я ему.

    - Ах, да... ты прав.

    Самойлов вдруг сделался серьезным.

    Лишь теперь я отчетливо вспомнил все, что видел, теряя сознание, и

сильно встревожился за академика.

    - Вы очень бледны. Вам плохо? - спросил я.

    - Пустяки! А как ты себя чувствуешь?

    Я попытался  встать  и  не  смог.  Это  было  скорее  не  мышечная

слабость, а безотчетная апатия, неумение сосредоточить волевое  усилие

на механическом движении мышц. Я сказал об этом Самойлову.  Он  кивнул

головой:

    Этого следовало ожидать. Нервная  ткань  наиболее  восприимчива  к

малейшим менениям. Распад ничтожной доли ее - и вот...

    Он замолчал, присел в кресло и потер ладонью лицо.

    - А вы?.. Как же вы? - снова спросил я.

    - Очевидно, у меня больше нервной массы, устойчивее мозг. Да ты не

расстраивайся,  -  ободряюще  улыбнулся  академик.  -  Вероятно,  твой

органм быстрее подвергается внешним менениям, но он так же  быстро

сможет восстановиться, а вот мой старый  органм  трудно  вывести 

строя, но зато и восстановить нелегко.

    - Вам нужно прилечь, - потребовал я.

    - Я еще могу продержаться, - возразил  он  тоном,  не  допускающим

возражений. - Поправляйся скорее. - И нетвердой походкой тяжело прошел

в Централь управления.

    После ухода Самойлова я попытался подняться. Но это было  нелегко.

Я сосредоточил свое внимание на том, что мне  необходимо  опустить  на

пол правую  ногу,  затем  левую.  Чтобы  опустить  на  пол  обе  ноги,

потребовалось нечеловеческое усилие. Прошло  немало  времени,  пока  я

смог сесть. Наконец, собрав последние силы, я поднялся и, цепляясь  за

стены, двинулся за Самойловым.

    В штурманской рубке все  было  по-прежнему.  Успокоительно  мерцал

овал искателя. Стрелка указателя скорости стояла левее красной  черты.

Акцелерограф показывал отрицательное  ускорение,  то  есть  замедление

движения. Наш сумасшедший полет был приостановлен  аварийным  роботом.

Повинуясь руке академика, нажавшей кнопку,  робот  привел  в  действие

тормозную систему. Сейчас "Урания" летела по инерции. Лишь после того,

как УЭМК уточнил программу торможения, я заметил,  что  Самойлов  едва

держится на ногах.

    - ляжем в анабиозные ванны, - вяло пронес он. Его  усталые

глаза  лихорадочно  блестели  сквозь  стекла  сильных  очков.  -  Пока

скорость  "Урании"  упадет  до  заданной  величины,  надо   хорошенько

отдохнуть.

 

 

                                * * *

 

 

    Я с трудом открыл глаза. Слабо мерцал  голубой  огонек  сигнальной

лампочки реле. Циферблат  показывал,  что  прошло  восемнадцать  суток

местного времени. Анабиозная жидкость, булькая,  уходила  в  резервуар

консервации. Тело сладко ныло, возвращаясь  к  обычному  ритму  жни.

Сознание  заработало  четко  и  ясно.  Я  быстро  совершил   процедуру

пробуждения и пошел в рубку. Еле слышно пели силовые  поля  квантового

преобразователя. Убедившись, что астронавигационные  приборы  работают

нормально, я погрузился в учение траекторий на экране  ориентировки.

Ощущение какой-то неправильности в их расположении слегка  обеспокоило

меня.

    Вдруг за моей спиной неслышно появился  Самойлов;  он  тоже  успел

пробудиться и был озабочен. Вероятно,  он  также  почувствовал  что-то

неладное.

    - Встал уже? - улыбнулся он и тут же перешел  на  деловой  тон.  -

Что-то неладно у нас с  траекторией.  -  Он  беспокойно  посмотрел  на

экраны обзора, где ярко сияли чужие звезды, потом озадаченно вгляделся

в карту Галактики под силуэтом  ракеты-искателя.  -  Нужно  определить

наше местоположение.

    Прибор звучал как-то глухо, а носик ракеты показывал в...  никуда.

Мы переглянулись. У академика вытянулось лицо.

    - Как, по-вашему, - испуганно спросил я, -  где  мы  можем  сейчас

находиться?

    - А я тебя хотел спросить. Где угодно, даже в соседней Вселенной!

    - Не шутите...

    - К сожалению, я  не  шучу.  Перейдя  порог  скорости  света,  мы,

вероятно, сбили всю вычисленную заранее траекторию движения  к  центру

Галактики. Как можно скорей надо определиться в пространстве  и  снова

задать программу электронному вычислителю.

    Битый  час  мы  напряженно  сверялись  с  проектированной   картой

Галактики,  но   ничего   не   могли   понять:   на   небе   не   было

звезд-ориентиров. Да, да, их не было!

    Внезапно Самойлов тихо свистнул:

    - Вот  оно  что!..  Знаешь,  где  мы  теперь?  В  межгалактическом

пространстве!

    - Не может быть! - Я бросился к пульту и включил сразу все экраны,

проекторы и открыл иллюминаторы.

    Вид звездной сферы был ужасен: мы находились  в  центре  огромного

мрачного полого шара. Куда девались бесчисленные  светлячки  звезд!  Я

видел лишь мрак и черноту. Где-то далеко, невообразимо  далеко  -  или

это только мерещилось  мне?  -  чуть-чуть  светились  белесоватые  или

золотистые пятна. С большим трудом я осознавал,  что  каждое    этих

пятен является Галактикой, Млечным Путем, то  есть  огромным  звездным

островом,  содержащим  миллиарды  и  десятки   миллиардов   солнц.   Я

ужаснулся. Где же наша Галактика? С какой стороны ее искать?

    Я с мольбой посмотрел на Самойлова.

    - Взгляни в том направлении. - сказал он, указывая в задний  левый

иллюминатор.

    В  бездонной  глубине  пространства  четко  рисовалась  гигантская

раскручивающаяся  спираль,  истекая  брызгами  звездного  молока.   На

некотором расстоянии вокруг спирали, как  бы  обрамляя  ее,  светились

яркие сферические облака - шаровые звездные скопления.

    - Это наша Галактика! - радостно воскликнул я.

    Мы  долго  смотрели   туда,   где   миллиарды   звезд,   сгущаясь,

образовывали сплошное облако. То был центр Галактики. И где-то  там  -

планета Икс, которую мы должны разыскать.

    - Мы первые люди, которым выпало огромное счастье  наблюдать  свою

Галактику мирового пространства, - с гордостью сказал  Самойлов.  -

Сделаем как можно больше снимков и надежно их сохраним: на  Земле  нам

за это поставят золотой памятник благодарные астрономы.

    И он поспешил в  фотолабораторию.  Вскоре  я  увидел,  как  ученый

направил широкий как жерло вулкана, телеобъектив  кинофотоаппарата  на

далекую Галактику.

    - Да, но сколько же световых лет до нее? - крикнул я через дверь.

    - Сейчас узнаем.

    Некоторое время раздавался лишь треск электрического  интегратора.

Закончив вычисления, Самойлов вдруг выбежал лаборатории и склонился

над звездной картой.

    - В чем дело? Что случилось? - спросил я, ничего не понимая.

    - Эти непонятные возмущения пространства,  которые  появились  при

суперсветовой скорости, забросили нас черт знает куда, - глухо  сказал

он. - Оказывается, наш астролет поднялся над уровнем звездного  колеса

Галактики более чем на двести тысяч парсеков. Следовательно, до центра

ее теперь не менее миллиона световых лет, то есть  триста  семь  тысяч

парсеков!

    - То есть в  тридцать  раз  дальше,  чем  в  тот  день,  когда  мы

стартовали с Луны, - в тон ему закончил я.

    Самойлов озадаченно потер лоб.

    Воцарилось угрюмое молчание.  Неведомый  страх  перед  грандиозным

расстоянием охватил меня. Триста семь тысяч парсеков! Если  лететь  со

скоростью обычных фотонных ракет, нужно двести четыре тысячи лет! Я  с

благодарностью посмотрел на Самойлова, вспомнив, что именно ему и  его

сотрудникам    Академии  Тяготения  обязано  человечество   чудесной

машиной  пространства-времени.  Она-то  не  будет   преодолевать   это

расстояние две тысячи веков...

    Двадцать три дня мы расходовали драгоценное  гравитонное  топливо,

погашая световую скорость  почти  до  нуля,  чтобы  иметь  возможность

повернуть "Уранию" обратно к звездам,  свету,  жни  -  к  Галактике.

Скучать  не  приходилось,  все  это  время  мы  кропотливо  составляли

программу для электронного вычислителя. Еще два месяца пришлось ждать,

пока  машина  вычислила  траекторию  обратного  пути,   режим   работы

двигателя и другие данные.

    И вот снова заработал главный двигатель.  Спустя  восемьдесят  два

часа "Урания" развила скорость,  только  на  одну  сотую  километра  в

секунду меньшую скорости  света.  Робот  с  бесконечной  осторожностью

перевел ракету на инерциальный полет.

    - Ну что ж... - облегченно вздохнул академик. - Теперь мы довольно

быстро долетим до центра Галактики.  Автоматика  работает  безупречно.

Расстояние, равное одному миллиону световых лет, астролет  покроет  за

двенадцать лет.

    Еще раз проверив работу  приборов,  мы  погрузились  в  анабиозные

ванны.

 

 

                            Глава седьмая

                           ВЗРЫВ СВЕРХНОВОЙ

 

 

    Третий год мы блуждали в центральной  зоне  Галактики,  разыскивая

таинственную планетную систему. Самойлов почти  не  спал,  осунулся  и

побледнел. Хмуря клочковатые жесткие брови, он без конца вычислял  все

новые и  новые  варианты  траекторий,  не  давая  отдыха  электронному

вычислителю. Но все было  безрезультатно:  на  экранах  сияли,  словно

смеясь над нами, незнакомые  звезды,  сплетаясь  в  узоры  никогда  не

виданных созвездий.

    - Мы  расходовали  восемьдесят  процентов  топлива,  -   упавшим

голосом доложил я  академику,  проверив  интегральные  кривые  расхода

энергии.

    Петр Михайлович ничего не ответил, а только ниже опустил голову, в

который  уже  раз  подбирая  траекторию  движения,  выводящую  нас   в

планетную систему желтой звезды  типа  Солнца  в  юго-восточной  части

Змееносца. Если, конечно, верна его  гипотеза,  разработанная  еще  на

Земле...

    Три года мы окружены этим сверкающим калейдоскопом цветных  солнц,

которые густо  усыпали  небесную  сферу.  Как  хочется  снова  увидеть

ласковый земной небосвод! Именно небосвод, а  не  этот  черный,  точно

сажа, полый шар, в центре которого мы как будто  помещены.  Внутренняя

поверхность шара усыпана  блестящими  шляпками  звезд,  число  которых

бесконечно  больше  числа  звезд,  видимых  с  Земли.  Каким   мертвым

представляется   галактическое   небо,   блестящие   звезды   которого

совершенно неподвижны, как золотые звезды в церковных куполах! Они  не

мерцают и видны предельно отчетливо. Кое-где  чернота  позолочена  или

посеребрена - это туманности и Млечный  Путь,  яркой  широкой  полосой

идущий по большому кругу внутри черного небесного шара.  Из  бортового

иллюминатора видно сияющее золотое облако - центр Галактики.

    Досадно,  что  нельзя  развить  б'ольшую  скорость  движения:   не

позволяют чудовищно сильные поля тяготения,  окружающие  нас  со  всех

сторон.

    Вот и "сегодня"  меня  разбудил  тревожный,  все  нарастающий  вой

гравиметра.   Сомнений   не   было:   астролет   вошел   в   неведомое

гравитационное поле. Но почему это проошло  так  неожиданно?  Почему

прибор безмолвствовал несколькими часами раньше, хотя  он  должен  был

подать сигнал еще сутки назад, судя  по  силе  встретившегося  поля?..

Может быть, мы опять перешагнули какой-нибудь порог недозволенного?

    Но ничего подобного  не  было.  Стрелка  акцелерографа  показывала

замедление, скорость держалась на уровне девяноста тысяч километров  в

секунду. Прибор продолжал выть.

    - Ничего не понимаю, - пожал плечами Петр  Михайлович.  -  Похоже,

будто это поле тяготения  было  окружено  какой-то  стеной,  а  мы  ее

внезапно пробили.

    Я включил экраны. Та же  черная  полая  сфера.  Но  в  левом  углу

бокового  проектора  мы  заметили  необычно  огромное   солнце-звезду,

расположенную к нам явно ближе всех остальных.

    Половина светового года, сказал  я  Самойлову,  определив  до  нее

расстояние.

    - Вероятно, это потухающая.

    Неожиданно  все  экраны  астротелевора  вспыхнули  ослепительным

иссиня-фиолетовым светом причудливых оттенков. Интенсивность  лучистой

энергии была столь велика, что три экрана мгновенно потухли:  очевидно

у них вышли строя преобразователи лучений. Ничего не  понимая,  я

смотрел на это пррачно-фиолетовое лохматое светило. Словно неведомый

великан взглянул на нас своим  огромным  зловещим  оком.  Звезда  была

величиной с купол Исаакия! Ее видимый диск был в  десятки  раз  больше

солнечного,  наблюдаемого  с  Земли.  В   довершение   всего   светило

увеличивалось, распухало на глазах. Во все стороны  от  него  тянулись

огромные газовые струи.

    - Вспышка Сверхновой, пронес  Самойлов  напряженным  голосом.  Я

видел, что он находится в состоянии сильнейшего волнения.

    О Сверхновых звездах я знал лишь по учебникам астронавигации,  где

они вскользь упоминались,  и  не  придал  большого  значения  волнению

академика. Временами часть поверхности звезды мутнела,  заволакивалась

клубящимися газовыми вихрями, и казалось, что звезда подмигивает нам.

    С трудом разбираясь в необычном узоре созвездий, я определил,  что

астролет  на  пути  к  созвездию  Змееносца.  Это  было   утешительно:

траектория не слишком уклонилась  от  недавно  намеченной  Самойловым.

Значит, все в порядке? И я вопросительно повернулся к ученому.

    - Проклятая звезда! - с досадой заговорил он. - Она закрывает  нам

путь  к  желтой  звезде.  Мы  должны  пойти  на  сильное   искривление

траектории. А это уменьшит  нашу  скорость  до  черепашьего  хода,  мы

потеряем массу времени и энергетических ресурсов, так как в результате

вспышки Сверхновых звезд вокруг них образуются гигантские  туманности,

состоящие раскаленной  материи.  Они  имеют  размеры  в  пять-шесть

световых лет.

    - Мне это вестно, - вставил я.

    - Но это еще не все, и даже не самое главное, -  продолжал  он.  -

Эти раскаленные газовые массы несутся наперерез нам со скоростью шести

тысяч километров в секунду.

    - По сравнению с нашей это ничтожная скорость.

    - Неужели? - с иронией возразил академик. - А мы не знаем, сколько

времени они уже в пути... И потом ты забываешь о  поле  тяготения. 

невольно прислушался к зловещему гулу гравиметра.) Если  оно  искривит

прямолинейную   траекторию   корабля,   нас    не    спасут    никакие

антигравитационные костюмы. Смерть живого существа будет небежна.

    Значит, нужно развить максимальную скорость самым бешеным  темпом,

на пределе допустимого  ускорения.  Свернуть  в  сторону  "Урания"  не

может: при скорости в  девяносто  тысяч  километров  в  секунду  можно

двигаться только  по  линии  светового  луча.  Нужно  проскочить  зону

вспышки Сверхновой прежде, чем раскаленная материя перережет нам путь.

С помощью электронного аналатора я быстро  прикинул:  газовые  вихри

пройдут оставшееся до нас расстояние за два с половиной часа.  Медлить

было нельзя. Я бросился включать главный двигатель.

    Прошло полчаса.  Экраны  заволокло  туманной  дымкой,  пронанной

ярко-синими и  бело-голубыми  газовыми  вихрями.  Я  все  подбавлял  и

подбавлял  мощности.  Гравитонный  двигатель  ревел,  сотрясая  корпус

"Урании". Я неотрывно  следил  за  стрелкой  акцелерографа.  Монотонно

бормотал автомат:

    "Двести метров в секунду за секунду... пятьсот... девятьсот..."

    - Представляешь, какие грандиозные процессы совершаются  сейчас  в

недрах этой Сверхновой! - с хорошо знакомым мне  воодушевлением  начал

вдруг Петр Михайлович. Как видно, его  ничто  не  смущало,  даже  наша

возможная гибель, которую он только что предрекал. - Сверхновые звезды

- это особый вид неустойчивых, самовзрывающихся  звезд.  Родившись  на

заре времен, они затем проходят путь превращения от звезды,  состоящей

атомных ядер, в нейтронную звезду.  Как  это  происходит?  В  конце

своей жни звезда "сожжет"  в  термоядерных  реакциях  весь  водород,

который в ней содержался.  В  этот  момент  в  ее  недрах  развивается

температура, равная миллиардам градусов, и чудовищное давление в сотни

миллиардов атмосфер! Под действием давления электроны "втискиваются" в

ядра атомов и нейтралуют электрический заряд  протонов.  Ядро  атома

превращается в скопление нейтронов. Силы электрического отталкивания в

атомах исчезают, и начинается мгновенное сближение нейтральных  теперь

ядер атомов. Звезда сжимается с  огромной  скоростью,  и  сразу  бурно

освобождается энергия тяготения. Сверхновая вспыхивает  с  гигантской,

страшной  силой,  превращаясь  в  сверхъяркую,  сверхгромадную  звезду

величиной  с  нашу  Солнечную  систему!  Температура  ее   поверхности

достигает пятисот тысяч градусов - почти в сто  раз  выше  температуры

поверхности Солнца! Избыток светового лучения срывает со  звезды  ее

"одежды", внешние слои, которые с огромной скоростью уносятся прочь, в

мировое  пространство.  Остаток  звезды  спадает  к  ее  центру,   как

карточный домик, и утрамбовывается  до  плотности  нейтронов.  Диаметр

звезды уменьшается до десяти да-да!  -  всего  до  десяти  километров!

Утрамбовывание настолько плотное, что  наперсток  с  веществом  звезды

весит сто миллионов тонн!

    - Не увлекайтесь, предупредил я ученого. - Нам пора сцепить зубы и

распластаться в креслах, ибо ускорение все нарастает.

    "Девятьсот девяносто пять..." - подтвердил говорящий автомат.

    Академик  умолк,  с  трудом  переводя  дух.  Вскоре  нельзя   было

шевельнуть  ни  рукой,  ни  ногой...  Тысяча  "жи",  то  есть   десять

километров в секунду за секунду. Тысячекратная  перегрузка  веса!  Это

был предел защитной мощности антигравитационных костюмов. Мы и так  до

отказа  вывели  гравитонные  лучатели.   Выйди   сейчас      строя

антигравитационная защита - и конец, ибо при таком ускорении каждый

нас весил  семьдесят-восемьдесят  тонн!  Нас  мгновенно  раздавила  бы

собственная тяжесть.

    Истекал второй  час.  Больше  не  выдержать  перегрузки.  "Урания"

развила за эти сто двадцать минут скорость с девяноста  тысяч  до  ста

шестидесяти тысяч километров в секунду.  "Кажется,  проскочили",  -  с

облегчением сказал я себе, когда турбулентные  вихри,  сквозь  которые

пррачно проступало  лохматое  светило,  стали  медленно  сползать  с

экрана.

    Едва мы отдышались после этой бешеной гонки,  как  Самойлов  снова

заговорил о Сверхновой:

    - Я ложил только одну теорий процессов, вызывающих гигантскую

космическую  катастрофу,  вспышку   Сверхновой.   Более   обоснованной

является радиоактивная теория вспышек.  Установлено,  что  спустя  сто

дней после вспышки Сверхновая  достигает  максимума  блеска,  а  через

пятьдесят пять дней лучает половину всей энергии. Эта закономерность

говорит о радиоактивном распаде в  ядре  звезды,  которое  состоит 

бериллия, стронция и калифорния - самого тяжелого элемента  в  таблице

Менделеева. Грандиозная энергия, выделяющаяся при  вспышке  Сверхновой

звезды, получается за счет  образования  в  ее  недрах  калифорния 

железа.

    Я заинтересовался.

    - Из железа? Но как  это  происходит?  Ведь  для  синтеза  тяжелых

элементов требуются невероятные температура и давление.

    - Все  это  имеется  в  глубинах  Сверхновой.   До   вспышки   она

представляет себя  старую,  "отжившую"  свой  век  звезду,  которая

потеряла почти весь свой  водород.  Все  легкие  элементы  в  ней  уже

образовались. Но звезда  -  запомни  этот  важный  факт!  -  сохраняет

первоначальное количество железа, возникшее в ней еще в дни  рождения.

Бериллий и стронций при радиоактивном распаде испускают большой  поток

нейтронов.  Ядра  атомов  железа  жадно  захватывают   эти   нейтроны,

"поедают"  их  и  быстро  растут  до  тех  пор,  пока  не   образуется

калифорний, ядро атома которого содержит уже двести  пятьдесят  четыре

протона и нейтрона. Калифорний начинает возникать  постепенно  во  все

более глубоких слоях Сверхновой. Изотоп неона  превращается  в  отоп

натрия, а отоп натрия тут же испускает ливень радиоактивных частиц и

превращается в  другой  отоп  неона.  В  результате  этих  процессов

образуется около двухсот нейтронов на каждое ядро атома железа, что  и

требуется для "рождения" калифорния. При рождении  калифорния  внешняя

оболочка звездных недр нагревается до ста миллионов градусов! При этой

температуре  легкие  ядра  начинают  поглощать  нейтроны,   освобождая

чудовищные количества энергии. Часть энергии расходуется  на  световую

вспышку, которую мы наблюдаем, а  другая  часть  переходит  в  энергию

расширения, сообщающую  газовым  вихрям,  от  которых  мы  только  что

убегали, скорость в шесть тысяч километров в секунду...

    - Петр Михайлович! - взмолился я. - Пощадите... Мне все это хорошо

вестно!

    - До вспышки оболочка Сверхновой  имеет  сто  тысяч  километров  в

диаметре, - продолжал Самойлов, словно ничего не  слышал.  -  А  после

вспышки - десять километров! Вспышка происходит в течение восьмидесяти

секунд! Представляешь, какой получается эффект от выделения энергии  в

столь малый отрезок времени?

    - Представляю, представляю...

    Ученый усмехнулся и снисходительно пронес:

    - Ну, хорошо. Закончим беседу о Сверхновых звездах в другой раз.

    Описывая сложную кривую, "Урания" с малой скоростью огибала  океан

бурлящей раскаленной материи, детище Сверхновой звезды. Меня мучило то

обстоятельство, что, идя в обход Сверхновой, мы затратим годы и  годы,

так как  нельзя  развить  скорость  больше  пяти  тысяч  километров  в

секунду. Интересно, сколько времени протекло на  Земле?  Универсальным

часам после их странного поведения при  суперсветовой  скорости  я  не

доверял.

    За очередной едой академик сказал мне:

    - А эта Сверхновая - старая знакомая ученых: первую ее вспышку они

наблюдали на Земле еще в 1604 году.

    - Скажите, - перебил я Самойлова, а сколько лет мы уже в  пути  по

земному времени?

    - Не знаю, - был ответ. - И прнаться,  это  меня  не  беспокоит.

Земля,  безусловно,  вертится,  а  человечество   наверняка   достигло

высочайшего развития цивилации. И мы по-прежнему молоды.

    - Положим, не так уж молоды, - намекнул я.

    - Это еще как сказать, - бодро отпарировал академик.

    Однако через минуту он помрачнел.

    - Прожить  бы  еще  тысячу  лет,  -   задумчиво   промолвил   Петр

Михайлович. - Я до конца использовал бы эти годы для учения  свойств

материи.

    - И скитались бы по Вселенной без родины, без  блкого  человека,

одержимые лишь манией познания?

    - Нет, я постарался бы  обрести  блкого  человека.  И  отлучаясь

надолго, ну, скажем, как мы, - оставлял  бы  его  в  анабиозной  ванне

нестареющим...

    Лида как живая встала у меня перед глазами.

    - ...а ты забыл об  этой  великолепной  возможности  новой  науки!

Другим пришлось взять на себя трудную задачу устройства Лиды в Пантеон

Бессмертия. Если ты вернешься на Землю через миллион лет, все равно ее

возраст не  будет  сильно  отличаться  от  твоего...  Да  оставь  свои

медвежьи благодарности! Задушишь!

    Но я не слушал академика и пустился, пританцовывая, по салону.

    Самойлов с веселым любопытством следил за мной.

    - Дорогой мой Петр Михайлович! Вы вернули меня к новой жни.

    Он поморщился:

    - Избегай говорить напыщенно. От этого предостерегал наших предков

еще Тургенев.

    Я остановился, чтобы возразить ему, но потом махнул рукой и  снова

пустился в пляс.

    - Странное  существо  любящий  человек...   -   задумчиво   сказал

академик, наблюдая за мной.

    Я просидел потом несколько часов перед портретом Лиды. Милый  Петр

Михайлович! Как отблагодарить его за эту услугу? Величие  души  сухого

на вид академика еще ярче вырисовывалось передо мной.

    Анабиозные   ванны,   установленные   в   усыпальнице,   позволяли

бранникам совершать чудесное путешествие в будущее: если,  например,

великий  ученый  или  Герой  Земли  желал  увидеть  последствия  своих

открытий или деятельности в любом далеком будущем, он мог лечь в  свою

ванну еще  при  жни,  то  есть  как  бы  "умереть"  досрочно.  Перед

усыплением служители Пантеона настраивали реле времени  ванны  на  тот

век будущего, в котором он хотел проснуться.

    Лида сладко спит и ждет нашего возвращения. Никто  не  нарушит  ее

сна: шифр ее пробуждения  вестен  только  счетчику  времени  и  нам.

"Двадцать восемь дробь сто двенадцать", - в упоении твердил я заветные

цифры.

    - Виктор! - окликнул академик, пробуждая меня к  действительности.

- Очевидно, тебе хочется вернуться на Землю не  слишком  старым?  Хотя

бы, скажем, в моем возрасте?

    - Моложе, - потребовал я.

    - Так скоротаем же время в анабиозе. Пусть протекут годы, не старя

нас!

    - Не говорите напыщенно, - напомнил я Самойлову.

    Он виновато улыбнулся.

    Однако  прежде  чем  погрузиться  в  анабиозные  ванны,   пришлось

проделать бездну работы: в сотый раз кропотливо проверяли  и  уточняли

программу  для  робота-пилота,  определяли  с   помощью   электронного

вычислителя новую траекторию полета и режим ускорений. Дважды за время

нашего сна скорость должна автоматически падать до сорока километров в

секунду,  чтобы  астролет  мог  безопасно  описать   ряд   кривых   на

значительном удалении от Сверхновой и по  прямой  устремиться  к  ядру

Галактики.

 

 

                                * * *

 

 

    Наконец мы были почти у цели:  как  показывала  карта,  от  желтой

звезды Самойлова нас отделяли уже не десятки тысяч парсеков,  а  всего

лишь сотни миллиардов километров.

    Перед последним погружением в ванну академик спросил:

    - Ты не забыл умыться, почистить зубы и принять препарат МЦ?

    Я хотел воспринять  вопрос  как  шутку,  но  сразу  вспомнил,  что

бактерии  и  вирусы,   отнюдь   не   шутя,   могут   продолжать   свою

разрушительную работу в то время, как  мы  находимся  в  анабиозе,  не

ощущая  самих  себя.  Микроцидный  препарат  предохранял  органм  от

бактерий и вирусов.

    Пришлось проделать утомительную и сложную процедуру.

    Уже  в  ванне,   включив   автоматическую   подачу   растворов   и

биолучения, я, как всегда делал, чтобы уснуть, начав считать:  "Раз,

два, три..."

    Под закрытыми веками замелькали фиолетовые круги, проплыло  чье-то

знакомое лицо... Затем наступило небытие.

 

 

                            Глава восьмая

                             ПЛАНЕТА ИКС

 

 

    Мне казалось, что это обычный сон. Встану  сейчас,  открою  дверь,

окно, и в комнату ворвется прохладный ветерок утра. Потом я  вспомнил,

что окна не открыть - его вовсе нет, понял, что  меня  разбудило  реле

времени, а значит,  протекли  годы  и  годы  с  момента  погружения  в

анабиоз. Интересно, где мы сейчас находимся?

    Я  едва  дождался  конца  цикла  пробуждения  и,  накинув  одежду,

выскочил  в  рубку.  На  экранах,  почти  рядом  -  рукой   подать   -

ослепительно сиял центр Галактики. Небесную сферу густо усеивали яркие

крупные звезды.

    - А где наша  желтая?  -  спросил  я  Петр  Михайловича,  который,

вероятно, давно находился в рубке.

    - Прямо по курсу. И всего в полумесяце пути.

    Искатель уверенно нацелился в желто-белую звездочку. Она светилась

ярче остальных и уже показывала маленький  диск.  Очевидно,  в  мощный

телескоп можно было бы разглядеть ее поверхность.

    - Где-то теперь наше солнце?..

    - Даже не ищите. Где-то на заброшенной окраине Галактики. Мы уже в

центре ее, в столице,  так  сказать.  Что  нам  за  дело  до  каких-то

окраинных обитателей!

    Ровно пел свою мелодию гравиметр.  Скорость  держалась  на  уровне

пяти тысяч километров в секунду. Да,  здесь  не  разгонишься!  Повсюду

мощные гравитационные поля, и вместо нужной нам  желтой  звезды  можно

набрести на какую угодно другую. Интересно, есть ли жнь  на  здешних

планетах? А  может  быть,  вообще  органическая  жнь  в  этой  части

Вселенной существует только на двух-трех  маленьких  островках  вокруг

захолустного Солнца?

    Я поделился с Петром Михайловичем своими сомнениями.

    - Чушь, - уверенно  сказал  он.  -  Если  Вселенная  бесконечна  в

пространстве-времени, бесконечно и число обитаемых  миров,  пусть  они

разделены даже биллионами парсеков!

    - Но в ближайших к Солнцу  звездных  системах  ведь  не  оказалось

разумных существ? И это  несмотря  на  упорные  поиски  астронавтов  в

течение последних двухсот лет?!

    Самойлов на минуту задумался.

    - Это  нисколько   не   противоречит   философии   диалектического

материалма, - сказал он. - Действительно, в окрестностях  Солнца  не

оказалось  разумных  существ,   хотя   и   обнаружена   богатая   зона

органической жни в экосфере [Экосфера - область пространства  вокруг

звезды,  в  которой  имеются   условия,   необходимые   для   развития

органической жни.] Сириуса, Шестьдесят Первой звезды Лебедя и  Альфы

Центавра.

    ...Но кто сказал, что  разумные  существа,  высший  цвет  материи,

должны быть именно в ближайших к Солнцу планетных системах?

    - Этого никто  не  утверждал,  -  согласился  я.  -  Скорее  всего

разумные существа не часто будут встречаться астронавтами Земли,  даже

если они обследуют все пространство вокруг Солнца радиусом  до  тысячи

парсеков. Неужели мы не встретим  их  здесь,  в  центре  Галактики?  И

будущим поколениям человечества придется лететь за  биллионы  световых

лет, чтобы увидеть, наконец, своих собратьев по разуму?

    - Сомневаюсь.  Это  все  равно,  что  на  Земле   искать   древнюю

цивилацию где-то в Антарктиде, а не в бассейнах великих рек  теплого

и умеренного климатов.

    - Они, конечно, немеримо выше нас по развитию? - предположил я.

    - Отнюдь нет! - живо  возразил  Самойлов.  -  Мы  явимся  к  нашим

предполагаемым   галактическим    собратьям    далеко    не    бедными

родственникам. Вот хотя бы наша "Урания"... Но поучиться нам,  видимо,

будет чему.

    - Похожи  ли  они  на  землян?  Неужели  какие-нибудь  медузы  или

насекомоподобные уродцы?

    Я не мог сдержать отвращения.

    - Вряд  ли  высокая  органация  живого  существа  совместима   с

подобным строением тела. Ты просто начитался  фантастических  романов.

Скорее всего  это  будут  существа,  подобные  нам.  Или  даже  лучше,

пожалуй.

    - Почему  лучше?  -  прнаться,  я  не  представлял  себе  ничего

гармоничнее, красивее человеческого тела, и последние слова  Самойлова

поколебали это мое представление.

    - Потому что Земля не есть лучший миров для  широкого  развития

разума, как сказал древний астроном Фламмарион.

    - Что-то непонятно, - сказал я.

    - Это очень просто объясняется. Дело  в  том,  что  царь  и  венец

творения - homo  sapiens  -  тратит  большую  часть  своих  усилий  на

приобретение средств к существованию.  По  астрономическому  положению

Земля - не  очень  выгодная  планета.  Ось  ее  вращения  наклонена  к

плоскости эклиптики под  острым  углом  в  двадцать  три  с  половиной

градуса,  обусловливая  резкую  разницу  в  климатах.  Это  не  совсем

благоприятно для развития человечества.

    Мне стало немного обидно за нашу прекрасную Землю.  Возвращаясь  к

ней после скитаний  в  холодных,  безжненных  просторах  Космоса,  я

всегда  испытывал  буйный  восторг,  погружаясь  в  ласковую,   теплую

атмосферу Земли, залитую солнечным светом, и вдыхая опьяняющий  воздух

ее просторов.

    Петр Михайлович  с  легкой  улыбкой  посмотрел  на  мое,  вероятно

обиженное лицо.

    - Чем продолжительнее годы и чем меньше отличаются друг  от  друга

времена года, тем условия  существования  животных  и  растений  более

благоприятны, - продолжал он тоном  лектора.  -  Если,  например,  ось

вращения планеты перпендикулярна к плоскости ее орбиты движения вокруг

звезды, - одно и то же время года будет царствовать везде.  На  каждой

широте будет своя, постоянно  одинаковая  температура,  а  дни  всегда

равны   ночи.   Можно   себе   представить,   как   плодородна   такая

привилегированная планета, как удобна для материальной и  нравственной

жни разумных существ! На такой планете жнь  должна  проявляться  в

высших формах, согласно большим удобствам обстановки.

    - Да есть ли такая планета где-либо в небесных пространствах? Ведь

все это пока теория...

    - Конечно, есть, - убежденно подтвердил Петр Михайлович. -  И  мне

кажется, что здесь, в центральных  зонах  Галактики.  Может  быть,  та

самая планета Икс, которую мы разыскиваем.

    - Как  интересно  было  бы  познакомиться  с   другими   разумными

существами! -  размечтался  я.  -  Намного  ли  они  опередили  нас  в

развитии? Легко ли дается им познание окружающего мира? Общим  ли  для

всех разумных существ является путь развития науки?

    - Вряд ли, - отвечал ученый. - Наш путь развития науки - не  самый

лучший. Для нас,  землян,  процесс  познания  есть  долгий  и  трудный

процесс. Такими  уж  создала  нас  природа.  Но  могут  быть  разумные

существа, которые обладают такими тонкими чувствами  и  таким  сильным

разумом, что чудеса и законы природы постигаются ими невольно и  почти

сразу.

    Я недоверчиво покачал головой.

    - Что же, у них будет восемь глаз или шесть рук?

    - Ну зачем так грубо... - Петр Михайлович поморщился. - А впрочем,

я уверен, что у них не пять органов чувств, как у нас, а больше...

    - Это уж сказки! - запальчиво возразил я. - Ведь  законы  развития

природы  общие  для  всей  Вселенной,  и  не   может   быть   каких-то

фантастических вундеркиндов!

    Их существование  не  противоречит  законам  природы,  -  возразил

Самойлов.  -  Большее  число  органов  чувств   немеримо   расширяет

возможности познания мира. Кроме  того,  их  наука  может  развиваться

совершенно иными путями, в то же время правильно  отражая  единые  для

Вселенной  законы  бытия.   Вот,   например,   математика   -   основа

человеческого знания.  Из  основных  аксиом  математики  мы  на  Земле

последовательно вывели все правила и  теоремы  арифметики,  геометрии,

алгебры, тригонометрии и высшего  анала,  начиная  с  первых  теорем

Евклида до тензорного анала. Однако это не  значит,  что  на  других

мирах разумные существа построили точно такое здание математики. Ничто

не доказывает, что наши методы счисления были единственно возможными и

что путь, пройденный нами в  науке,  был  единственным,  открытым  для

разума. Может случиться, что их математика дошла до  методов,  которые

мы себе и представить не можем...

    Я невольно заслушался. Петр Михайлович увлекся, его  голос  звучал

почти торжественно, глаза блестели: академик сел на любимого конька. У

меня в голове тоже стали зарождаться фантастические идеи.

    - Скажите,  -  робко  начал  я,  -   могут   ли   быть   существа,

воспринимающие  кривну  пространства-времени  так  же   наглядно   и

конкретно, как мы воспринимаем свет или пейзаж?

    Самойлов одобрительно посмотрел на меня.

    - Браво, браво!.. Ты начинаешь размышлять.  Это  очень  интересный

вопрос. По моему, такие существа возможны.

    Мы долго  молчали,  размышляя  о  затронутых  вопросах  каждый  по

своему. На экранах загадочно светились  далекие  и  блкие  миры,  на

одном которых, возможно, есть удивительные существа, воспринимающие

недоступные пока нам свойства материи.

    - А мне все-таки очень хочется посмотреть мир  вечной  весны...  -

нарушил молчание Петр Михайлович.

    - Скучный мир, - сказал я.

    - А вам нужны ураганы,  наводнения,  морозы?..  -  Он  скептически

усмехнулся.

    - Мне нужна жнь. Мне недостаточно только познавать мир.  Я  хочу

еще и помериться с ним  силами.  Земная  цивилация  возникла  не  на

райских островах, и первобытный человек, впервые взявший в руки дубину

и первым добывший огонь, чтобы спастись от голода и холода, стоит у ее

истоков... В конце концов мы открываем этих счастливых небожителей,  а

не они нас. Пока они нежились под своим  превосходным  небом,  человек

Земли  покорял  стихии,  пересекал  океаны  и  нехоженые   континенты,

проливал кровь и приносил неслыханные жертвы,  чтобы  построить  новый

мир и стать господином земной природы. И вот поднялся теперь к  центру

Галактики!

    После этого разговора  меня  почему-то  еще  сильнее  потянуло  на

Землю, пусть и не лучшую, как уверяет академик, планету,  но  где  все

соответствует моим понятиям о правде,  красоте,  разуме.  И  где  меня

ждут...

 

 

                                * * *

 

 

    Грандиозный путь блился к концу, но только к какому? Этого мы не

могли знать. Ракета приблилась  к  звезде-солнцу  Самойлова.  Затаив

дыхание я не отходил от астротелевора. Снив  скорость  до  обычной

космической - пятьдесят километров в секунду, - "Урания" мчалась прямо

к центральному светилу. Чужое солнце, ослепительно  яркое  и  горячее,

светило на правом экране. Оно было удивительно похоже на наше  Солнце.

Казалось даже, что мы, напрасно пространствовав в Космосе бездну  лет,

описали замкнутую кривую и возвратились к родным пенатам. Слева закрыл

четверть неба шар неведомой планеты, сияя холодным блеском.

    - Это она! - воскликнул я. Долгожданная планета Икс!

    Самойлов   улыбался.   Планета   Икс   оказалась   там,   где   ей

предназначалось быть по расчетам.  Это  была  победа  разума  ученого,

триумф тензорного анала и научного предвидения.

    Самойлов вдруг толкнул меня в бок.

    - Кажется, туземцы не подозревают, что их сейчас откроют.

    Серебристый диск  чужой  планеты  заполнил  все  экраны.  Самойлов

повернул масштабную ручку, и  сквозь  дымку  атмосферы  проступил  лик

планеты, ее материки и океаны непривычной конфигурации. Синева океанов

сгустилась, казалось, до фиолетового оттенка. Я выключил  гравиметр  и

искатель траектории, ненужное теперь гудение которых  лишь  отвлекало.

Вот и приборы показали неожиданный скачок температуры корпуса корабля:

очевидно, мы коснулись  атмосферы.  Я  плавно  развернул  астролет  на

полуэллиптическую орбиту и все  внимание  сосредоточил  на  уравнителе

скоростей.  Тормозные  двигатели  густо  пели  успокаивающую   мелодию

нормального режима замедления.

    Самойлов включил автоматический газоаналатор.

    - Атмосфера почти земного состава, -  обрадованно  сообщил  он.  -

Только больше, чем в земной, кислорода -  двадцать  пять  с  половиной

процентов. Довольно значительно содержание благородных газов.  Аргона,

например, около четырех процентов, а  водорода  полпроцента.  В  общем

жить можно!

    Вскоре "Урания" превратилась  в  искусственного  спутника  планеты

Икс, и мы начали ее широтный облет. Интересно, есть ли здесь жители? С

такой высоты еще ничего нельзя было рассмотреть. На  экранах  мелькали

какие-то расплывчатые,  смазанные  полосы.  Иногда  мерещились  группы

зданий, которые вполне могли оказаться  нагромождением  мертвых  скал.

Впрочем, планета под нами казалась такой  приветливой  и  уютной,  что

хотелось верить в лучшее.  Открытие  необитаемого  мира  или  планеты,

населенной жучками и  букашками,  было  бы  сомнительной  наградой  за

долгий и опасный путь.  Здесь  что-то  есть,  я  уверен.  Может  быть,

впервые  за  все  путешествие  я   почувствовал   радостное   волнение

галактического первооткрывателя.

    Я должен был проявить все свое профессиональное мастерство,  чтобы

правильно  выбрать  место  предстоящего  "премления".   Нужно   было

рассчитать посадку так, чтобы не причинить вреда  здешним  обитателям,

если они,  конечно,  есть.  Высаживаться  на  поверхность  планеты  мы

собирались отнюдь не  на  "Урании".  Ведь  у  нас  была  замечательная

миниатюрная  атомно-водородная  ракета  весом  в  двести  тонн,  уютно

покоившаяся пока в носовом ангаре. Она специально предназначалась  для

посадки на небесные тела. Вообще  говоря,  мы  могли  бы  посадить  на

планету и "Уранию". Но поднять потом в Космос восьмидесятитысячетонную

громадину - это не шутка. Для взлета пришлось бы  расходовать  ровно

половину всего гравитонного топлива.  А  еще  невестно,  удастся  ли

где-нибудь пополнить его запасы.

    Вдруг, почти пересекая наш  путь,  беззвучно  пронеслось  большое,

отсвечивающее в солнечных лучах эллипсоидальное тело.  Метеорит?  Нет,

это не мог быть метеорит: слишком правильная форма,  да  и  траектория

была иной, чем у метеора.

    - Видел!  Нет,  ты  видел?!  -  возбужденно  сказал  академик.   -

Спутник!.. Искусственный спутник! Их должны быть здесь  десятки,  если

так быстро встретился один них!

    Последние  сомнения  исчезали.  Здесь  есть   разумные   существа!

Необходимо  удвоить  осторожность:  невестно  еще,  как  нас  примут

неведомые собратья по разуму. Удастся ли вовремя  втолковать  им  цель

нашей миссии?

    Наконец при очередном пролете над экваториальной зоной  планеты  я

заметил обширную равнину, пригодную для посадки.

    Ну, что ж... - хриплым то волнения голосом сказа я и вопросительно

посмотрел на академика. - Будем собираться на планету?

    Он кивнул головой, торопливо рассовывая по  карманам  микрофильмы,

магнитофон,   электроаналатор   и   даже   портативную   электронную

вычислительную машину размером с саквояж.

    В последний раз мы  тщательно  проверили  программу  корректировки

орбиты, по которой "Урания" будет послушно вращаться  вокруг  планеты,

дожидаясь нас. В случае возмущений ее  орбиты  робот-пилот,  повинуясь

программе, возвратит астролет на правильную траекторию.

    - Пошли, - решительно пронес Самойлов и сделал несколько шагов к

люку, ведущему в ангар атомно-водородной ракеты.

    И тут началось непонятное. Астролет  вдруг  стал  резко  замедлять

движение, вследствие чего мы кубарем покатились  на  пульт.  Зазвенело

разбитое стекло прибора: я угодил в него головой. Хорошо,  мы  были  в

скафандрах! Вслед за тем страшный рывок сотряс весь корабль.  "Урания"

дважды перевернулась вокруг поперечной  оси  и  неподвижно  повисла  в

пространстве носом к планете.  Меня  больно  защемило  между  стойками

робота-рулевого.

    - Что это?! Что происходит с  нами?!  -  крикнул  я,  цепляясь  за

механические руки автомата и поручни пульта.

    Петра Михайловича швырнуло в угол - к счастью,  на  мягкую  обивку

стены. Он шарил по  стене  руками,  пытаясь  встать.  Его  "телескопы"

валялись у моих ног.  Однако  ученый  не  потерял  своего  неменного

спокойствия, и я услышал, как он пробормотал:

    - Нас, кажется, не желают принимать.

    Все  плыло  и  дрожало  перед   моими   глазами.   Я   лихорадочно

всматривался в экраны обзора, надеясь открыть  причину  происходящего.

Но экраны словно взбесились: они то пылали всеми  цветами  радуги,  то

потухали, и их  черные  зловещие  овалы  мрачно  давили  на  сознание.

Астролет продолжал висеть в пространстве. Странно, почему он не падает

на планету?

    - Куда же  пропало  тяготение  планеты?  -  глухо  спрашивал  меня

Самойлов, блоруко  всматриваясь    своего  угла  в  цветную  шкалу

гравиметра.

    В довершение ко всему, мы  не  только  не  падали  на  планету,  а

наоборот, стали удаляться от нее прочь, в мировое пространство. Что же

делать? Я раздумывал лишь одно мгновение. Потом  бросился  к  главному

сектору управления и включил гравитонный  реактор.  Из  дюзы  вырвался

сверхмощный сноп энергии. Но тщетно! Двигатель пронзительно  завжал,

словно ему что-то мешало в работе, а корабль ни на йоту не продвинулся

к планете. Я осторожно  переводил  квантовый  преобразователь  на  все

большую и большую  мощность  -  и  все  же  "Урания"  медленно  ползла

"вверх"! Мы походили на неумелых ныряльщиков, которых вода выталкивала

обратно.

    Тогда двигатель был включен  на  полную  мощность,  и  я  чуть  не

потерял сознание от сильнейшей вибрации. Академик совсем  ослабел:  он

сидел, уронив голову на грудь.

    Экраны  вдруг  "прозрели":  слева  стал   вырастать   колоссальный

ребристый  диск   километров   двадцати   в   диаметре   -   вероятно,

искусственный спутник. Чудовищная сила неумолимо влекла нас  к  диску,

словно смеясь над двигателем, вергавшим миллиарды киловатт  энергии.

Так продолжалось несколько часов...

    Внезапно наступила тишина: умолк громоподобный гул работавшего  на

пределе реактора. Я стоял, опустив руки, и с ужасом смотрел на стрелку

прибора, мерявшего запасы гравитонов. Она показывала ноль!  Астролет

опять перевернуло. Я не мог сообразить, диск ли наплывал на  нас,  или

мы притягивались к нему.

    Вот мне показалось, что сейчас неминуемо столкновение с диском - и

тотчас астролет отбросило назад: очевидно,  реактивная  тяга  "Урании"

долго сдерживала страшный энергетический напор вне.

    Дальнейшее  происходило  без  нашего  участия.   Астролет   описал

замысловатую кривую вокруг  диска,  перевернулся  еще  несколько  раз,

точно его перебрасывали гигантские руки, и, подчиняясь неведомой силе,

снова притянулся к диску. Только сейчас я разглядел,  что  поверхность

спутника не  ребристая,  а  безукорненно  отшлифована  и  прозрачна.

Словно в гигантском аквариуме, внутри спутника вырисовывались  длинные

переходы,   каюты,   лаборатории,   сложные   установки,   эскалаторы,

движущиеся между этажами. Как будто я рассматривал океанский корабль в

разрезе!..

    - Не вздумай включать двигатель, - хрипло шепнул пришедший в  себя

Самойлов. - Мы находимся в сильнейшем искусственном поле притяжения...

Астролет, кажется, хотят уложить в колыбель.

    Я открыл рот, чтобы  сказать  ему,  что  все  гравитонное  топливо

"вылетело в трубу" в результате неравного поединка с  чужой  техникой,

но Петр Михайлович вдруг вытянул руку:

    - Смотри, сейчас нас будут пеленать!

    Я увидел, как в днище диска раскрылись гигантские створки:  в  них

свободно уместились бы два таких астролета как  наш.  Словно  игрушка,

"Урания" была взята в створки, которые беззвучно сомкнулись  под  ней.

Наступила непроницаемая темнота.

 

 

                            Глава девятая

                          СОБРАТЬЯ ПО РАЗУМУ

 

 

    Не кажется ли вам, Петр Михайлович, что мы в плену?

    - М-да, - сконфуженно согласился  академик.  -  Туземцы  оказались

более расторопными, чем можно было ожидать. А ты заметил, какие у  них

энергетические возможности? Остановить "Уранию" в пространстве! Ни  за

что бы не поверил этому раньше.

    - Того ли еще  надо  ожидать,  -  угрюмо  предположил  я.  -  Если

когда-нибудь мы и выберемся    этой  космической  ловушки,  то  лишь

затем, чтобы попасть в здешний зоопарк. Представьте себе: клетка номер

один  -  академик  первобытной  цивилации  Земли   Петр   Михайлович

Самойлов!  Мне  придется  довольствоваться  соседней  клеткой,   менее

комфортабельной, сообразно моей широко распространенной  по  Вселенной

профессии звездоплавателя.

    - Ты слишком мрачно смотришь на вещи, - не  сдавался  Самойлов.  -

Никогда не  соглашусь,  чтобы  столь  высокий  интеллект  -  а  о  нем

свидетельствует уровень их техники - сочетался с подобным  варварством

в обращении со своими собратьями.

    - Можете не соглашаться. Это ничего не меняет в нашем положении.

    Вдруг  стены  астролета  стали  прозрачными,  и  в   него   хлынул

голубоватый  свет.  Я  быстро  выключил  освещение  салона.   Наступил

полумрак, но с каждой секундой он все более рассеивался. Наконец стены

точно растаяли, и мы увидели себя в центре огромного  цирка  не  менее

двух  километров  в  диаметре.  До  самого  купола  цирка  амфитеатром

поднимались ложи, заполненные существами, напоминавшими людей,  одетых

в  свободные  одежды  нелепой  для  нашего  глаза,  если  не   сказать

безвкусной, расцветки. Множество холодных  глаз  рассматривало  нас  с

оскорбительной бесцеремонностью. Я внутренне  возмутился,  но  тут  же

съежился, встретив взгляд высокого старика  с  черно-бронзовым  лицом.

Его   огромные   фиолетово-белесые   глаза,   беспощадно-внимательные,

учающие, спокойно разглядывали меня, словно букашку. Громадный череп

старика, совершенно лишенный волос, подавлял своими  размерами.  Лицо,

испещренное тончайшими морщинами, было бы вполне человеческим, если бы

не клювообразный, почти птичий нос  и  необычные  челюсти,  состоящие,

вероятно, всего   двух  костей.  Это  было  непривычно  для  земного

человека и отталкивало. Но  глаза!  Они  скрашивали  черты  его  лица.

Бездонные, как Космос, настоящие озера  разума,  в  которых  светилась

мудрость поколений, создавших эту высокую цивилацию.

    Я с удовлетворением отметил, что во всем остальном это были именно

люди. Однако "собратья"  сохраняли  странное  спокойствие,  молчали  и

сидели неподвижно, точно ваяния.

    - Попробуем представиться, - шепнул Петр Михайлович.

    Он с достоинством выпрямился и внятно пронес:

    - Мы  -  люди,  жители  Земли.  Так  мы  называем  свою   планету,

расположенную в конце третьего спирального рукава Галактики.

    И он включил карту-проектор Галактики на задней стене рубки.

    - Мы прилетели оттуда...

    Палец ученого пустился в путь от окраины Галактики к ее центру.

    Существа, как говорится, и ухом  не  повели.  Ни  звука  в  ответ.

Огромная аудитория продолжала молча рассматривать нас.

    - В конце концов, - рассудил Самойлов, - никто нас не  держит.  Мы

можем подойти к ним поближе и попробовать растолковать  что-нибудь  на

пальцах.

    Я тотчас решил сделать это и, выйдя    астролета,  направился  к

ближайшим ложам. Но в двух-трех шагах от астролета пребольно стукнулся

головой о невидимую стену. Чудо да  и  только!  Стена  была  абсолютно

прозрачная, но тем не менее существовала!  Теперь  я  понял,  что  все

привычные предметы вокруг нас стали  до  нереальности  прозрачными,  а

видимым остаются только центр рубки да салон со столом и креслами.

    - Да... это тебе не клетка, - растерянно пробормотал академик.

    - Чего они уставились на нас? - возмутился я.

    Академик покачал головой.

    - Странный  вопрос!  На  их  месте  мы  делали  бы  то  же  самое,

рассматривая на Земле внезапно появившихся собратьев.

    Внезапно на  куполе  амфитеатра  возникли  замысловатые  значки  и

линии.

    - Ага! - с удовлетворением  сказал  Петр  Михайлович.  -  С  нами,

кажется, пожелали объясниться.

    Несколько минут он  пристально  вглядывался  в  непонятные  знаки.

Потом широко улыбнулся.

    - Нам предлагают какую-то математическую  формулу  или  уравнение.

Судя по структуре, она напоминает закон взаимосвязи массы и энергии  -

этот универсальный закон природы.

    - Ну, не ударьте лицом в грязь, - взмолился  я.  -  Предложите  им

что-нибудь посложнее, чтобы и они прадумались.

    Самойлов  быстро  включил  проектор:   подчиняясь   его   команде,

электронный луч написал сложнейшее тензорное уравнение.

    В  ответ  замелькали  целые  вереницы  новых  знаков,   таких   же

непонятных, как и предыдущие.

    - Такие приемы объяснений ни к чему  не  приведут,  -  в  раздумье

сказал Петр Михайлович. - Ни мы их, ни они нас не  поймут...  Стой-ка!

Напишем им лучше нашу азбуку.

    И электронный луч принялся выписывать на экране алфавит.  Академик

отчетливо, громким голосом называл каждую букву.

    На   куполе   тоже   сменились   значки.   Они   стали   несколько

упорядоченнее. Очевидно, это была их  азбука.  Ничего  себе!  Букв  не

менее сотни - в два раза больше, чем в нашей азбуке.

    Значки под  куполом  поочередно  вспыхивали,  и  громкий  звенящий

голос, очевидно механический, отчетливо проносил звуки. Похоже было,

что мы сидим за школьными партами и учимся читать по складам.

    Затем купол померк, стерлись и лица сидевших  в  амфитеатре,  зато

явственно проступили очертания знакомой обстановки астролета. Мы снова

остались вдвоем в салоне, и родные стены сомкнулись вокруг нас.

    - Как вам нравится такая демонстрация? - сердито сказал он. - Homo

sapiens в роли приготовишки!..

    Но Петра Михайловича это не смутило.

    - Любопытно, как они достигают полной прозрачности предметов.

    Я пожал плечами.

    - откроем люки и выйдем    астролета,  внезапно  предложил

Самойлов.

    Включили экраны. Однако нас встретила непроглядная  тьма.  Где  же

амфитеатр и существа? Или это была галлюцинация?

    Приходилось пассивно ждать развязки событий.

    Время тянулось нестерпимо долго. О нас точно забыли.  Нельзя  было

даже определить, движется ли наша тюрьма,  или  повисла  неподвижно  в

пространстве.

    Вдруг  мы  ощутили  легкий  толчок,  будто   "Урания"   с   чем-то

столкнулась. Вслед за тем с экранов полился ласковый  солнечный  свет.

Мы остолбенели: оказывается, "Урания" была уже на поверхности планеты.

Как это случилось? Я  поднял  глаза  на  проектор  верхнего  обзора  и

увидел,  что  спутник-диск,  медленно  смыкая  створки  "колыбели",  в

которой незадолго до этого покоился астролет, по спирали уходил ввысь,

на прежнюю орбиту движения вокруг планеты.

    - Нет, ты представь себе только! -  поразился  Самойлов.  -  Какая

грандиозная сила должна быть приложена, чтобы свободно опустить нас на

поверхность  планеты!  Сколько  энергии  надо,  чтобы  удерживать  или

передвигать в любом направлении громадину спутника  в  поле  тяготения

планеты. Вот это, я понимаю, техника!

    Нам задали новую загадку. Астролет находился на огромной пустынной

равнине.  Она  поразительно   ровная   и   гладкая,   точно   зеркало.

Отполированная поверхность тускло отражала лучи солнца. Ясно, что  это

было искусственное поле - вероятно,  космодром.  Но  почему  не  видно

служебных и стартовых  сооружений,  эстакад,  матч  радиотелескопов  и

локаторов? И вообще как это нас не побоялись оставить одних?

    Я тщетно ломал голову, а чувства между  тем  впитывали  окружающий

мир. Чужое небо - нежно-фиолетовое, неправдоподобно глубокое и  чистое

- вызывало в моей душе целую  бурю.  Сами  посудите:  десятки  лет  мы

ничего не видели, кроме мрачной черной сферы. И  вдруг  это  ласковое,

почти земное, небо, удивительно напоминающее родину.

    Мы открыли нейтронитные заслоны всех иллюминаторов и,  прильнув  к

стеклам, жадно всматривались в даль. Искусственная равнина уходила  за

горонт, который здесь  был  чуть  ближе,  чем  на  Земле:  вероятно,

размеры планеты были несколько меньше земных. Далеко-далеко, там,  где

небо сходилось с "землей", неясно мерещились какие-то деревья - вернее

их причудливые кроны. Возможно - это был лес...

    - Надо начинать разведку, - сказал Петр Михайлович. - Хотя  состав

атмосферы благоприятен для жни, но кто его знает, может быть, в  ней

имеется какой-нибудь ядовитый  для  нас  компонент.  Выпустим  вначале

животных.

    И академик отправился в анабиозное отделение,  где  в  специальных

сосудах "грезили" в анабиозе кролики, мыши и даже шимпанзе.

    Через полчаса он "оживил" наш зоопарк,  подкормил  пару  мышей  и,

соблюдая все меры биологической защиты, выпустил их на волю.

    Мы прильнули к иллюминаторам,  наблюдая  за  "разведчиками".  Мыши

побегали,  побегали,  потом  остановились.   Их,   очевидно,   смущала

полированная "почва". Одна них подняла мордочку  вверх  и  деловито

понюхала воздух.

    "Сейчас лапки кверху и - конец", - предположил я.

    Но мышь как ни в чем не бывало побежала под корабль.

    Потом мы выпустили кролика и, наконец, шимпанзе.

    Вот кому  должны  по  праву  принадлежать  лавры  первооткрывателя

планеты Икс, - пошутил Петр Михайлович. - Они первые  вступили  на  ее

почву, а не мы.

    Шимпанзе, жадно  нюхавшая  воздух,  вдруг  опрометью  бросилась  к

входному люку астролета и, жалобно  крича,  стала  царапаться,  словно

просила впустить обратно.

    - Чего она испугалась? - удивился академик.

    Неожиданно  откуда-то  сверху  в  поле  нашего   зрения   появился

летательный аппарат, представлявший собой яйцо - да, огромное  яйцо  с

прозрачными стенками. Внутри него находилось  "человек"  пять  существ

весьма ученого вида.  Они  сидели  в  мягких  удобных  креслах  вокруг

овального стола, на котором стояли различные непонятные приборы. Часть

яйца была занята какой-то установкой, напоминавшей нашу высоковольтную

подстанцию  в  миниатюре,  -  очевидно,  это  был  двигатель.  Аппарат

неподвижно повис в полуметре от "земли".  В  нем  открылась  дверь,  и

существа не спеша вышли наружу.

    - Вот и хозяева, - сказал Петр Михайлович. -  А  мы  боялись,  что

оставлены на провол судьбы. Однако надо впустить бедную обезьяну,  а

то ее вопли испугают их.

    И  он  нажал  кнопку  автоматического  открывания   люка.   Вконец

перепуганная животное вихрем ворвалось в астролет. Дрожа  всем  телом,

обезьяна забилась в дальний угол.

    Итак, всемирно-историческое  событие  назревало:  впервые  за  всю

историю  человечества  сейчас  состоится  встреча  его   посланцев   с

собратьями по разуму! Мы бесстрашно вышли астролета.  Сила  тяжести

на поверхности этой планеты была, вероятно,  слабее  земной,  так  как

передвигаться   было   удивительно   легко.    "Собратья"    перестали

рассматривать "Уранию" и повернулись к нам.

    Некоторое время длилось общее молчание.

    - Петр Михайлович, а вот знакомый старикан: я запомнил его еще  на

диске-спутнике.

    Действительно, это  был  тот  самый  старик  с  фиолетово-белесыми

глазами. Он что-то сказал резким, отрывистым голосом, в котором как-бы

перекатывались металлические шары, и  тотчас  один    его  спутников

вернулся в аппарат и вынес оттуда небольшой ящичек с экраном. Судя  по

всему, старик был у них руководителем.

    - Интересно, что они собираются делать? Как вы думаете?

    - Да  это  же  ясно  как  день.  Сейчас  будут   преподаны   уроки

разговорного языка.

    Старик включил принесенную машинку. На зеленоватом экране возникли

буквы нашего языка, которые мы сообщили  им  еще  на  спутнике.  Потом

"собрат"  показал  жестами  -  вероятно,  универсальным  языком   всех

разумных  существ  Вселенной,  -  что  хочет  услышать  от  нас,   как

складываются буквы в слова.

    - Понимаю, - заметил Самойлов. - Достаточно нам назвать  несколько

предметов, как они по этим немногим словам  составят  представление  о

нашей грамматике и смогут программировать для электронного перевода  с

нашего на свой язык.

    Самойлов показал на себя и пронес: "Я - человек". Это прозвучало

несколько комично. Я тоже вытянул руку и сказал, указывая на астролет:

"Ракета". Показал на небосвод  и  назвал:  "Небо".  Потом  показал  на

старика и  сказал:  "Ты  -  непонятное  существо".  Тот  величественно

наклонил голову в знак согласия. Самойлов расхохотался.

    - Довольно, Виктор! Неси-ка лучше наш лингвистический аппарат.

    Вскоре мы вооружились серийной электронно-лингвистической  машиной

"ПГ-8" и звуковым  аналатором.  Попытки  объясниться  возобновились.

Старик продиктовал  и  воспровел  на  экране  свою  азбуку,  которая

состояла ста  двенадцати  букв,  напоминающих  наши  математические

символы и геометрические  обозначения.  Да!  Их  язык  был  немеримо

сложнее нашего. Это мы  почувствовали  сразу,  как  только  попытались

программировать для перевода. Старик  несколько  раз  назвал  нам  ряд

предметов, обозначил некоторые простейшие, очевидно,  понятия,  но  мы

никак  не  могли  уловить  грамматических  закономерностей  языка.   С

переводом  же  нашего  языка  на  свой  "собратья"  справились  легко.

Вероятно,  их  лингвистическая  аппаратура  была  гораздо  совершеннее

нашей.

    - Как тебя зовут? - спросил я старика.

    И тотчас на экране их  прибора  появились  фразы  местного  языка.

Старик понял мой вопрос и ответил:

    - Элц, - вот как прозвучало для моего уха его имя.

    Потом Элц, в свою очередь, задал  мне  какой-то  вопрос.  Звуковой

аналатор преподнес такой перевод:

    "Хар-тры-чис-бак..."

    - Дикая околесица, -  констатировал  Петр  Михайлович.  -  Значит,

составленная нами программа никуда не годится. Нужно еще долго вникать

в структуру их языка. Придется объясняться односторонне.

    Таким образом, мы оказались в положении спрашивающих,  которые  не

понимают ответов на свои вопросы.

    - Что ж, раз они превосходно понимают нас, расскажем о себе.

    И он вкратце рассказал "собратьям" о Земле, о человечестве, о цели

нашего прибытия на их планету. Они внимательно слушали. Лица  их  были

холодные, почти неживые, как у бесстрастных мраморных статуй. Однако в

глубине их глаз я уловил отблески интереса и удивления.

    - Земляне - ваши друзья и  собратья  по  разуму.  Мы  прилетели  с

единственной целью: познакомиться  с  вашей  цивилацией,  обменяться

опытом познания природы,  установить  постоянную  связь  между  нашими

мирами, - сказал  в  заключение  Петр  Михайлович.  -  Мы  очень  рады

встретить здесь высокоразвитых людей.

    Академик протянул Элцу руку, желая  обменяться  рукопожатием.  Но,

вместо того, чтобы пожать протянутую руку, старик взял  обеими  руками

кисть Самойлова и, поднеся ближе  к  своим  глазам,  стал  внимательно

рассматривать ладонь.

    - У них, вероятно, не  принято  пожимать  руку,  -  заметил  я.  -

Возможно, жестом приветствия здесь служит потирание лба.

    Элц прислушался к моему замечанию: ведь наш разговор был для  него

понятен, так как по экрану безостановочно бежали  ряды  слов.  Поэтому

после моей фразы Элц стал тереть свой лоб.

    Академик рассмеялся:

    - Он  неправильно  понял  твое  замечание.  Как  называется   ваша

планета? - спросил Самойлов вслед за этим.

    Мы услышали короткое слово, прозвучавшее как "Гриада".

    - Гриада? - переспросил я.  -  Красивое  название.  Значит  жители

планеты - гриане.

    - Что вы намерены делать с нами? Куда мы сейчас пойдем?

    Элц подал знак, и двое  гриан  показали  на  аппарат-яйцо,  видимо

приглашая куда-то лететь.

    Я отрицательно помотал головой.

    - Нет! Я никуда не пойду от  астролета.  Мы  уйдем,  а  они  потом

растащат "Уранию" по частям в свои музеи.

    Нам снова показали на аппарат.

    - Не упрямься, Виктор, - тихо посоветовал  Петр  Михайлович  -  Не

забывай, что они хозяева, мы в их власти. Делай, что говорят. Я думаю,

что  с  "Уранией"  ничего  не   случится.   Закроем   ее   шифрованной

комбинацией, ведь строители предусмотрели и это.

    Наспех забрав кое-какие  необходимые  вещи,  мы  в  последний  раз

окинули взглядом порядком надоевший, но  теперь  такой  родной  салон,

выключили все механмы и приборы в рубке, сбросили скафандры и  вышли

наружу.  Петр  Михайлович  набрал  шифрованную  комбинацию  на   своем

радиопередатчике и лучил ее  в  виде  радиоимпульсов.  Эти  импульсы

воздействовали на электронный  автомат,  закрывающий  люк.  Теперь  он

откроется только после вторичного лучения такой же комбинации.

    Едва мы вышли астролета, как почувствовали,  что  вокруг  царит

неимоверный зной. Нас буквально обожгло. Академик быстро посмотрел  на

наручный термометр и воскликнул:

    - Ого! Шестьдесят пять градусов жары!

    Дело  в  том,  что  в  первый  раз  мы  выходили    астролета  в

скафандрах,  внутри  которых   автоматически   поддерживалась   ровная

умеренная температура в любых климатических условиях.

    Однако несмотря на жару, воздух Гриады был  необычайно  живителен.

Грианский воздух вливался в легкие, словно живительный бальзам. Тем не

менее, едва мы ступили несколько шагов, как стали дышать, точно  рыбы,

выброшенные на прибрежный песок.  Нас  просто  оглушил  этот  льющийся

потоками зной.

    - Назад в астролет! - прохрипел я,  тяжело  отдуваясь  и  смахивая

катившийся градом пот.

    Академик чувствовал себя не лучше.

    Но гриане, заметив наше плачевное состояние, поспешили втащить нас

в яйцевидный аппарат. Сразу стало  легче:  внутри  яйца,  несмотря  на

открытый люк, было прохладно. Здесь работала охлаждающая установка.  В

то же время мы видели, что гриане прекрасно  чувствовали  себя  и  вне

яйца. Их органмы в результате  длительной  эволюции  приспособились,

вероятно, к необычно жаркому экваториальному климату Гриады.

    Яйцо-аппарат очень плавно приподнялось в воздухе метров на  десять

и медленно поплыло в юго-восточном  направлении.  Мы  смотрели  в  все

стороны и ничего не видели, кроме бескрайной полированной равнины.

    - Что  за  планета?  -  недоумевал   Самойлов.   -   Неужели   эта

неправдоподобно гладкая равнина - естественное образование?

    В ответ на его вопрос Элц образил на лице нечто вроде  улыбки  и

показал пальцем вн.

    - Троза, - сказал он. Показал вдаль и снова пронес уже  знакомое

нам слово: - Гриада.

    - Ничего не понимаю, - сказал я, посмотрев вн,  где  по-прежнему

тускло отблескивала полированная "земля".

    - Вдали что-то виднеется, - пронес академик.

    На горонте стали вырисовываться какие-то темные пятна,  и  вдруг

полированная равнина кончилась. Еще минута, и мы увидели далеко-далеко

вну леса,  водоемы  и  отдельные  сооружения.  Полированная  равнина

оказалась на одном уровне с нами,  а  затем  скрылась    глаз,  уйдя

куда-то вверх. И вот уже вместо полированной равнины мы видим слева от

себя уходящую в обе стороны  к  горонту  выпуклую  серебристо-желтую

стену.

    Смотрите, Петр Михайлович! Сквозь эту стену  я  различаю  какие-то

постройки, растения! Вот загадка...

    - Не может быть! - Самойлов стал пристально всматриваться,  но,  к

несчастью, стена быстро удалялась от нас.

    - Это какое-то грандиозное сооружение километровой высоты, но что,

не могу понять.

    Он повернулся к Элцу и спросил, указывая на стену:

    - Что это такое?

    Элц снова  порывисто  ответил:  "Троза",  как  в  тот  раз,  когда

показывал пальцем в "землю".

    - Сооружение называется Троза,  -  сказал  мне  Самойлов,  пожимая

плечами. - Но это ни о чем не говорит.

    Между тем вну разворачивался  красочный  пейзаж  Гриады;  спустя

секунду мы уже сидели как  зачарованные,  любуясь  природой.  Пылающее

белое  солнце,  чуть  больше  земного,  нестерпимо   ярко   горело   в

фиолетово-лазурной бездне  небосвода,  разбиваясь  мириадами  искр  на

поверхности многочисленных фиолетовых водоемов и  многоводных  рек,  в

красноватой листве деревьев, на цоколях и шпилях причудливых строений.

Спектр лучения  у  грианского  солнца  был  несколько  иной,  чем  у

земного. Он был  более  радостным.  Казалось,  вся  природа,  зажмурив

глаза,  блаженно   улыбается,   широко   раскрыв   объятия   навстречу

живительному потоку лучистой энергии. На  горонте  струилась  пелена

нежнейшей фиолетовой дымки, пронанной оранжевыми блестками.  И  куда

ни бросишь взгляд, везде многоцветное море садов,  парков,  лесов.  Но

самым необычным в пейзаже  было,  конечно,  звездное  сгущение  центра

Галактики. Оно сияло на небе в виде почти ослепительно белого  облака,

немного уступавшего по яркости  солнечному  свету.  Теперь  нам  стала

понятна чудовищная жара, царившая здесь: центр  Галактики  посылал  на

планету дополнительный мощный поток теплового лучения.

    На обширных пространствах красновато-зеленых лугов  паслись  стада

весьма диковинных животных, отдаленно напоминавших наших овец или коз.

Их заметно удлиненные  туловища,  без  шерсти,  на  очень  коротеньких

толстых ножках, перемещались в высокой густой траве.  На  сравнительно

маленькой голове сидели два огромных  глаза  и  пара  невысоких  тупых

шишек вместо рогов.

    Окруженные пышным раздольем растительности, искрились под  солнцем

ребристые крыши и стены красивых зданий, разбросанных на  значительном

удалении друг от друга. Однако мы нигде не заметили обитателей Гриады,

хотя аппарат снился до двухсот метров. На  северо-западе  до  самого

неба  возвышалась  та  самая  светло-золотистая  выпуклая  стена,  над

которой находилась только что покинутая нами полированная равнина.

    Мы с академиком редка перебрасывались  отрывочными  замечаниями,

поглощенные необычностью всего, что предстало нашим глазам. Часа через

два  полета,  на   расстоянии   примерно   восьмисот   километров   от

полированной равнины,  кончилась  культурная  растительность.  Аппарат

летел теперь на высоте пяти километров. На  западе  стала  шириться  и

расти фиолетовая полоса, над которой стояли громады кучевых облаков.

    - Море! - воскликнул я и привстал, чтобы лучше рассмотреть  водное

пространство.

    Вну обозначилась белая линия прибоя. Элц снил аппарат до самой

воды.

    - Ого! - послышался голос Петра Михайловича. - Вот это прибой!

    Действительно, волны, с гулом обрушивавшиеся на  пологий  песчаный

берег, были высотой не менее восьми метров. Отдельные гребни  чуть  не

задевали наш  аппарат.  Непомерная  высота  прибоя  легко  объяснялась

меньшей силой тяжести на планете. Морской простор, раскинувшийся перед

нами, был всех  оттенков  фиолетового  цвета.  Лазурно-синяя  у  линии

прибоя,  дальше  от  берега  вода  все  больше  насыщалась   глубокими

фиолетовыми тонами, переходя почти в  черно-фиолетовую.  На  горонте

виднелись скалистые острова.

    Все время, пока мы совершали это небольшое путешествие, гриане  не

проронили ни единого слова,  даже  не  шевельнулись.  Однако  за  этим

бесстрастием мы постоянно ощущали учающих, пытливых наблюдателей, не

спускавших с нас настороженного взгляда.

    Наконец  Элц,  видимо,  решил,  что  достаточно  ознакомил  нас  с

Гриадой, и дал знак повернуть обратно. Аппарат круто  пошел  вверх.  В

течение трех минут мы  поднялись  на  десятикилометровую  высоту  и  с

огромной скоростью полетели на северо-запад.

    Солнце  клонилось   к   закату,   но   не   было   того   ощущения

приближающегося вечера, которое испытываешь на Земле: центр Галактики,

игравший здесь  роль  никогда  не  заходящего  светила,  лишал  Гриаду

прелестей наших сумерек.

    Сомневаюсь, бывает ли здесь ночь... - проворчал Петр Михайлович  и

вопросительно посмотрел на Элца, словно ожидая ответа.

    - Вскоре под нами  открылось  удивительное,  никогда  не  виданное

сооружение. Я посмотрел в портативный стереотелескоп,  захваченный  на

астролете, и с  трудом  узнал  полированную  равнину,  на  которую  мы

опустились несколько часов назад. Оказывается  это  была  не  равнина,

а...

    - Это же крыша какого-то невообразимого по размерам цирка!

    - Крыша,  которая  могла  бы  накрыть  целую  область,  -  уточнил

Самойлов.

    Глазам предстало  грандиознейшее  сооружение,  очертания  которого

терялись за  горонтом.  Представьте  себе  цирк  диаметром  в  сотню

километров, крышей которого служила полированная  равнина.  Высочайшая

желто-белая стена, поразившая нас еще раньше,  оказалась  лишь  частью

круговой стены этого цирка высотой в полтора километра.

    - Это их город, - уверенно сказал Самойлов. -  Даже,  может  быть,

столица.

    - Видите, на крыше лежит что-то вроде огромного червяка, - перебил

я Петра Михайловича. - Это наша "Урания".

    Вдруг аппарат камнем стал падать прямо  на  полированную  равнину.

Она приближалась с невероятной быстротой. Мы невольно взялись за руки,

решив, что аппарат испортился и  мы  сейчас  разобьемся.  В  последнюю

минуту на крыше неожиданно открылся широкий конусообразный тоннель,  в

который мы и влетели. Взглянув вверх, я  заметил,  как  горло  тоннеля

снова закрылось. И еще одно открытие: крыша над городом была абсолютно

прозрачной. Над головой по-прежнему  сиял  центр  Галактики  и  горели

червонным золотом косые лучи грианского солнца, клонившегося к закату.

 

 

                            Глава десятая

                            В СЕРДЦЕ ТРОЗЫ

 

 

    Аппарат  премлился  (вернее,  пригриадился)  на  четырехугольной

платформе блестящего материала, напоминающего пластмассу. Платформа

оказалась просто крышей восьмигранного здания  этажей  в  восемьдесят.

Открылся люк, и мы вышли аппарата. Мне трудно выразить словами  то,

что я увидел и  ощутил.  Во-первых,  воздух.  Благоуханный  освежающий

нектар! Такой  воздух  бывает  на  горных  вершинах.  Ни  следа  зноя,

свирепствовавшего над Гриадой. Это  была  идеально  кондиционированная

газовая смесь атмосферных компонентов.  Несколько  больший  процент

кислорода  в  их  атмосфере  создавал  чудесный  жненный  тонус.   Я

почувствовал себя бодрым, полным сил и энергии.

    С   высоты   нашей   платформы    дальность    обзора    равнялась

двадцати-тридцати  километрам,  если  не  больше.  Перед  нами   лежал

гигантский  город  необычайной  архитектуры.  Колоссальные  уступчатые

громады  зданий  дугами  охватывали  центральную  часть  титанического

цирка,  своего  рода  арену,  шириной,  должно   быть,   в   пятьдесят

километров.  Повсюду  на  уступах  зданий  сверкали  великолепные   по

мастерству  исполнения  статуи.   Арену   занимали   обширные   парки,

тянувшиеся на десятки километров, с водоемами и бассейнами,  каскадами

искусственных водопадов, стадионами и бесчисленной сетью  своеобразных

эскалаторов, перевозивших десятки тысяч существ зданий на  арену  и

обратно. Парки, сады, бассейны и фонтаны были также на  крышах  многих

уступчатых громад, возвышавшихся вокруг, ниже и выше нас.

    Во всех направлениях на различной высоте по воздуху мчались тысячи

и тысячи гриан, и я удивился, как это они так легко и свободно парят в

пространстве, словно птицы. Некоторые штопором ввинчивались  в  высоту

и, подлетев к прозрачной крыше  города,  подолгу  рассматривали  сну

"Уранию", лежавшую километров в пятнадцати от  нашего  восьмигранника.

По всему видимому  "горонту",  образованному  уступчатыми  громадами

зданий, шла стена. Она также была совершенно прозрачной;  и  казалось,

что нет никакого "цирка", никаких стен,  а  просто  стоит  на  планете

город под фиолетовым небом, окруженный со всех сторон парками,  лесами

и реками. Прозрачными были и стены большинства зданий,  так  что  были

видны анфилады комнат, длинные залы, заставленные сложными приборами и

механмами, переходы и эскалаторы, движущиеся улицы и лифты. И  везде

множество людей. Все это вызывало легкое головокружение.

    Петр Михайлович тронул меня за руку:

    - Нас зовут. Смотри, сколько их собралось.

    Вероятно, весть о нашем  прибытии  на  Гриаду  мгновенно  облетела

Трозу, так как над платформой висели тучи гриан,  без  всякого  усилия

неподвижно держась на одном месте в воздухе.  Равномерный  гул,  точно

далекий шум моря,  раздавался  со  всех  сторон:  гриане  обменивались

замечаниями по нашему адресу. Целые толпы усеяли бллежащие  крыши  и

уступы.

    То и дело к нам  подлетали  гриане  и  бесцеремонно  разглядывали,

выпучив огромные глаза. Один них приблился ко мне почти вплотную.

Я приложил пальцы ко рту, давая понять ему, что хотел  бы  поговорить,

да жаль, не знаю грианского языка.  Элц,  стоявший  у  лингвистической

переводной  аппаратуры,  которую  настраивала  группа  ученых,  тотчас

заметил мой жест и истолковал его, как желание  закусить,  ибо  передо

мной, словно под  земли,  появился  нкий  столик    серебристой

пластмассы, уставленный треугольными сосудами и чашами.

    Яства гриан были довольно странными на вид. Я осторожно поднес  ко

рту коричневый кусочек какого-то желе и остановился.

    "Вот сейчас съем - и конец. Что хорошо для  них,  может  оказаться

ядом для земного органма", - в страхе подумал я. Однако все обошлось

благополучно. Коричневый ломтик так  и  таял  во  рту.  Вкус  его  был

непередаваем,  ибо  он  сразу  напоминал   три   наиболее   ысканных

тропических плода  Земли:  дурьян,  мангостан  и  пулассан.  Остальные

кушанья были так же замечательны. Мы быстро поглощали пищу тарелка  за

тарелкой, не обращая внимания на усиливавшийся гул: по-видимому, гране

были поражены нашим волчьим аппетитом.  Но  я  перестал  стесняться  и

почти забыл об окружении, так как рядно проголодался.

    Установленная  грианами  новая  лингвистическая  аппаратура   была

гораздо сложнее, чем та, которой  они  пользовались  около  астролета.

Битый час мы с  академиком  называли  различные  предметы  и  движения

гриан, а группа  операторов  усиленно  подбирала  программу  перевода.

Наконец, не веря своим глазам, я увидел, как на экране, перед  которым

говорил грианин, стали появляться осмысленные  фразы  прямо  на  нашем

языке.  Гриане  в  течение  часа  настолько  уловили  сущность   нашей

грамматики и основной лексики языка, что и мы стали понимать их  -  не

полностью, правда, но в объеме, достаточном для общения.

    Элц обратился к нам с речью:

    - Люди так называемой Земли! Ваш карантин закончен. Все то  время,

которое вы со своим космическим аппаратом находились в днище спутника,

вас интенсивно  обучали  бактерицидными  лучами.  Они  уничтожили  все

бактерии  и  вирусы,  гнездившиеся  в  ваших  телах  и  представлявшие

страшную опасность для нашего мира. Теперь мы готовы познакомить вас с

великой цивилацией Грады. Она развивается уже свыше  двадцати  тысяч

лет!

    Самойлов, внимательно следивший за световыми фразами на экране,  в

этом месте насмешливо улыбнулся и обернулся ко мне:

    - Чудеса, Виктор. Их цивилация развивается всего  лишь  двадцать

тысяч лет; в тот  момент,  когда  мы  улетали  с  Земли,  она  еще  не

существовала. Пока мы добирались сюда, в нашем корабле прошло  полтора

десятилетия, на Гриаде же, как  и  на  Земле,  в  тысячи  раз  больше.

Значит, земная цивилация  насчитывает  сейчас  свыше  десяти  тысячи

веков! Она немеримо выше грианской. Когда мы стартовали, предки этих

существ ходили нагишом...

    - Вернее, карабкались по деревьям, сбивая палкой плоды, -  уточнил

я. - Однако  мы  проспали  в  анабиозе  и  нашу  и  их  цивилацию  и

безнадежно отстали по развитию как то своих, так и от чужих. Нам будет

очень трудно, особенно вам.

    - А почему же особенно мне?

    - Вам не понять принципов грианской науки, - слегка уязвил я его.

    - Плохо разбираетесь  в  научных  принципах,  молодой  человек,  -

вспылил Петр Михайлович. - Законы природы едины везде...

    Я погасил улыбку сомнения, не желая обижать славного академика.

    Убедившись, что мы понимаем  их  язык,  гриане,  окружавшие  Элца,

буквально засыпали нас вопросами. Но этого ничего не вышло, ибо  на

экране  "переводчика"  появилось  так  много  фраз,   что   получилась

настоящая тарабарщина. Петр  Михайлович  стал  жестикулировать,  давая

понять, что мы ничего не понимаем. Элц знаком приказал всем умолкнуть.

Я заметил, что гриане беспрекословно слушаются его.

    "Что бы вы хотели сейчас делать?" -  спросил  нас  экран  (вернее,

Элц).

    - Спать, - буркнул я, ибо страшно устал; к тому же сильно  клонило

ко сну после плотного обеда.

    Самойлов удивленно посмотрел на меня, но потом согласился.

    Сопровождаемые толпами зевак, мы стали спускаться  по  бесконечным

эскалаторам внутрь восьмигранного здания, оказавшегося,  как  я  узнал

впоследствии, не то грианской Академией наук,  не  то  высшим  органом

власти. По-гриански этот дом назывался несколько  странно  -  "Кругами

Многообразия".

    Через два часа мы уже спали в отведенной нам  комнате,  утомленные

необычными впечатлениями.

    ...На другой "день" спозаранку нас взяли в работу ученые.  Я  беру

слово "день" к  кавычки,  поскольку  здесь  это  было  чисто  условное

понятие. День на Гриаде царил всегда. Если грианское солнце  регулярно

всходило и заходило, то второе светило - центр Галактики - вечно сияло

на одном и том же месте небосвода. Темноту же в своих жилищах и городе

гриане, вероятно, создавали  искусственно:  когда  мы  вчера  ложились

спать, один них нажал диск около двери, и  прозрачные  стены  нашей

комнаты сразу стали черными  как  сажа.  Наступила  глубокая  темнота,

располагающая ко сну.

    Едва мы позавтракали, как десяток гриан бесцеремонно вошли в  нашу

комнату и с помощью "переводчика" предложили нам идти на "занятия".

    - Какие занятия? - спросил я.  Это  слов  сразу  нагнало  на  меня

скуку, ибо я жаждал зрелищ и путешествий.

    - По грамматике и лексике языка, -  ответил  сухопарый  высоченный

грианин с густой  огненно-рыжей  шевелюрой  и  громадными  миндалинами

иссиня-черных  глаз.  Через  все  лицо  у   него   проходил   странный

раздвоенный шрам.

    - Эти занятия нам крайне необходимы,  -  сказал  Петр  Михайлович,

заметив гримасу недовольства на моем лице. - Чем  скорее  мы  овладеем

программированием, тем быстрее узнаем о вещах, которые нам,  возможно,

и не снились.

    Пришлось несколько недель  париться  над  составлением  простейших

программ перевода с  грианского  языка  на  наш.  Если  Самойлову  это

давалось  сравнительно  легко,  то  для  меня  представляло  настоящую

абракадабру; обучал  нас  сморщенный  старый  грианин  неопределенного

возраста: я убежден, что ему было двести или триста лет.

    Однажды нас привели в центральный  зал  Кругов  Многообразия,  где

сидело не менее  тысячи  гриан  в  странных  треугольных  ермолках 

голубой пластмассы.  Мы  снова  разместились  перед  экранами  больших

лингвистических машин еще более сложного устройства, чем  те,  которые

применялись на платформе в день  нашего  прибытия.  Потянулись  долгие

часы утомительных расспросов о  Земле,  о  ее  общественном  строе,  о

развитии науки и техники. Больше отвечал  Петр  Михайлович.  Он  сразу

нашел общий язык с учеными и,  сев  на  любимого  конька,  пустился  в

малопонятные  рассуждения  о   свойствах   пространства-времени,   так

любезного сердцу фика-теоретика.

    Академик  увлекся,   стал   вскакивать   со   стула,   возбужденно

жестикулируя и поминутно поправляя "телескопы". Я предпочитал молчать,

с интересом наблюдая  обитателей  этого  мира.  Строгие,  бесстрастные

фиономии, спокойные  позы,  короткие  отрывистые  фразы,  отдававшие

металлическим  звоном...   Гриане   были   предельно   уравновешенными

"сухарями". Ни разу  в  течение  многих  часов  я  не  заметил,  чтобы

кто-нибудь них сделал лишнее движение, жест  или  выразил  что-либо

похожее  на  эмоции.  От  всего  этого   собрания   веяло   невыразимо

торжественной скукой.

    - Как  вам  удалось  остановить  наш  астролет  в  пространстве  и

отбуксировать его на спутник? - спросил академик  у  Элца,  который  в

продолжение всей беседы молча сверлил нас  глазами,  о  чем-то  упорно

размышляя.

    Услышав  вопрос,  этот  неприветливый  старик   долго   размышлял,

взвешивая  что-то  в  уме.  Потом   заговорил   отрывистыми   фразами,

падающими, как удар молота:

    - Огромная концентрация тяжелой энергии...  перестройка  структуры

пространства  в  локалованном   объеме...   возникновение   силового

облака...  Варьируя  частоту  и  мощность  распада  мезовещества,   мы

передвинули ваш корабль на спутник.

    - Мы можем посещать свой астролет? - вмешался в  разговор  я,  так

как с тревогой обнаружил, что "Урании" на крыше Трозы не видно.

    Элц мельком посмотрел на меня:

    - Аппарат находится в музее Кругов Многообразия.

    - В музее?!! - разом воскликнули мы.

    В мозгу лихорадочно пронеслись мысли, навеянные книгами фантастов:

о вечном плене, о разумных, но бессмысленно жестоких существах  других

миров, о том, что придется навсегда  распроститься  с  надеждой  снова

увидеть Землю...

    - Вы не имели права распоряжаться чужим кораблем!  -  в  бешенстве

закричал я.

    Элц даже не пошевельнулся,  только  его  глаза  вдруг  засветились

холодно-холодно, словно  в  них  был  абсолютный  нуль  температур.  Я

бесстрашно глянул в глубину его белесых зрачков, и  мне  стало  не  по

себе.  Какие-то  непонятные,  но  отнюдь  не  доброжелательные   мысли

пробегали в этих чужих, неземных глазах.

    Стремясь  сгладить  впечатление  от  моего  резкого   тона,   Петр

Михайлович перевел разговор на другую тему:

    - Можно каким-либо образом сообщить о нашем пребывании  на  Гриаде

человечеству Земли?

    - Передать  сообщение?  -  повторил  Элц,  все  еще   пронзительно

разглядывая меня. - Конечно, можно. Но только... Какой в этом смысл?

    Я почувствовал, что Петр Михайлович внутренне напрягся:

    - Вы не хотите передать сообщение?

    - Не в этом дело, - безжненно улыбнулся грианин. -  Всепланетный

лучатель электромагнитной энергии отправит сигнал в любое время.  Но

ты сказал: до Земли девять тысяч двести парсеков, а  это  значит,  что

ваше сообщение получат только через тридцать тысяч лет. Есть ли  смысл

посылать?

    - Вот как... - Петр Михайлович разочарованно потер переносицу. - А

я предполагал, что вашей науке удалось преодолеть "световой предел"  и

овладеть скоростями передачи сообщений большими, чем скорость света.

    - Что ты называешь скоростью света?

    Самойлов долго и сложно объяснял грианину наше понятие о  скорости

света.

    Элц снова усмехнулся:

    - Неправильно выражаешь смысл этого свойства материи.

    - То  есть  как  это  неправильно?   -   сказал   академик   тоном

оскорбленного самолюбия.

    - Ваша скорость света - лишь усредненное значение другой величины,

которая  называется  скоростью  передачи  взаимодействия  во  всеобщем

мезополе [Всеобщее мезополе - единое силовое поле Вселенной. Тяготение

и  электромагнетм,  по  предположению  ученых,  являются  различными

формами  проявления  единого  мезополя.].   Эта   последняя   скорость

колеблется в некоторых пределах; одним   которых  является  скорость

распространения тяжелой энергии.

    - Нет, ты видел! - радостно обернулся ко мне Петр Михайлович. - Их

представления почти совпадают с теорией тяготения, разработанной  нами

в Академии!..

    Я с огромным интересом слушал Элца, ибо каждое  слово  грианина  о

всеобщем мезополе было для меня откровением. Да, вероятно, и для Петра

Михайловича.

    - Так вы  не  умеете  передавать  сообщения  со  скоростью  больше

скорости света? - еще раз переспросил Самойлов.

    - Нет, еще не умеем.  Хотя...  есть  возможность  научиться  такой

передаче с помощью...

    Элц внезапно умолк,  словно  спохватился,  что  сказал  лишнее.  В

воздухе повисла тайна, которую он не хотел открыть нам. Правда, в  тот

момент я не обратил особого внимания на  это  обстоятельство,  но  оно

четко  всплыло  в  памяти  впоследствии,  когда   мы   встретились   с

метагалактианами.

 

 

 

 

                             ЧАСТЬ ВТОРАЯ

                                ГРИАДА

 

 

                             Глава первая

                       "ЗОЛОТОЙ ВЕК" НА ГРИАДЕ

 

 

    Лениво покружив над восточной окраиной  Трозы,  аппарат  опустился

над площадку перед величественным уступчатым зданием, которое окружали

километровые  мачты  параболоидных  антенн.  Пошел  третий  месяц  (по

привычке считаю на земной лад) с тех пор, как  мы  в  Трозе.  Все  это

время  пришлось  провести  в  обществе  назойливых  грианских  ученых,

упражняться в программировании, отвечать  на  многочисленные  вопросы.

Все это интересно, но уже страшно надоело. А Самойлову хоть бы что: он

готов целыми сутками пережевывать с  грианскими  онфосами  (так  здесь

называют фиков) свою теорию пространства-времени-тяготения.

    Эта теория преследует меня даже во  сне.  Вчера,  например,  видел

сон: как будто  меня  посадили  в  клетку,  сплошь  унанную  острыми

зубьями. Стараюсь  сжаться  в  комок,  но  зубья  грозно  надвигаются.

Оказывается, это не  зубья,  а  ряды  тензорных  уравнений,  на  языке

которых академик  "слагает  стихи"  о  своем  любимом  тяготении.  Они

обвиваются вокруг меня, словно удавы, и душат...  душат...  Задыхаюсь,

пытаюсь крикнуть...  Все  пропадает,  но  тяготение  усиливается.  Что

такое? Вокруг меня - океаны ослепительно-белого огня. Где  же  клетка?

"Мы уже  не  в  клетке,  -  смеется  неведомо  откуда  взявшийся  Петр

Михайлович и подмигивает левым глазом,  -  мы  на  поверхности  белого

карлика. Я специально прилетел  сюда:  здесь  прекрасная  естественная

лаборатория для учения тяготения. Чувствуешь,  какая  гравитация?  В

миллион раз сильнее, чем на Земле". Чудовищная сила тяжести  прижимает

меня к раскаленной почве  и  неудержимо  влечет  к  центру  звезды.  Я

чувствую, что сейчас буду раздавлен в блин и... просыпаюсь в  холодном

поту.

    Ни о чем не спрашивая, послушно следуем за  своими  "опекунами"  и

вскоре  попадаем  в  сферический  зал,  где  во  всю   стену   высятся

телевионные аппараты. В полумраке замечаю приближающегося Югда.  Это

один помощников Элца, двухметровый детина. Он мне  не  нравится.  У

него  неприятные  глаза  и  огромный  нос,  вся  его   черно-бронзовая

фиономия проводит  отталкивающее  впечатление.  Убежден,  что  ему

незнакомы чувства, хотя бы отдаленно  похожие  на  человеческие.  Этот

грианин  -  олицетворение  голого  разума.  Странно  видеть  холодное,

безжненное  лицо  Югда,  пытающееся  образить  приветливость.  Оно

скорее напоминает маску, а  улыбка  -  гримасу.  Я  давно  понял,  что

грианам незнакомы улыбка и смех. Просто они пытаются подражать нам.

    - Здесь Главный телецентр планеты, - поясняет Югд.  -  Сейчас  вас

будет учать население Гриады.

    Слово "учать" неприятно  режет  слух.  Перехватываю  насмешливый

взгляд академика и зло шучу:

    - Подопытный кролик номер два - бывший  землянин  Виктор  Андреев.

Специально  проделал  путь  в  тридцать  тысяч  световых  лет,   чтобы

позировать здесь на задних лапках...

    - Повернитесь! - командует в этот момент Югд, делая оператору знак

переключить аппарат.

    Я упрямо стою на месте, не желая быть  для  них  заводной  куклой.

Академик выпячивает  нижнюю  губу,  собираясь,  вероятно,  уговаривать

меня. Но Югд  так  свирепо  смотрит,  что  по  коже  пробегает  мороз.

Послушно  поворачиваюсь,  сажусь,  встаю,  поднимаю  и  опускаю  руки,

подтрунивая над собой и академиком.

    Представляю  наши  глупо   улыбающиеся   фиономии   на   экранах

бесчисленных телеворов планеты, - говорю я Самойлову.

    - На Земле мы точно так же учали бы обитателей другого  мира.  И

ты первый стремился бы рассмотреть и получше.

    Петр Михайлович прав, и я молчу.

    После "учения" нам любезно предложили один телеаппаратов  для

обзора планеты.

    Шаг за шагом  знакомимся  с  необычайным  миром  Гриады.  Особенно

запомнилось мне  северное  побережье  Фиолетового  океана.  На  экране

нескончаемой чередой  плывут  огромные  города  под  такими,  как  над

Трозой, прозрачными крышами   особого  рода  поляроида  [Поляроид  -

прозрачный материал, пропускающий лучи света под  строго  определенным

углом.],  научные  центры,  роскошные   виллы,   стадионы   и   цирки.

Желтовато-белые здания все  той  же  странной  уступчатой  архитектуры

утопают в буйной тропической  растительности.  По-видимому,  побережье

служит местом отдыха. По роскошным аллеям прогуливаются группы  гриан;

на открытых террасах, спускающихся прямо к морю, гране загорают.  Они,

очевидно, хотят, чтобы их и без того черно-бронзовая  кожа  стала  под

палящими лучами солнца и центра Галактики еще темнее. Время от времени

гриане уходят под навесы. Видимо, даже  их  органм  не  может  долго

выдерживать  неимоверный  зной.  Иногда  мы  слышим   звуки   какой-то

странной, но довольно ритмичной  музыки.  Она  непривычна  для  нашего

слуха  и  утомляет  нагромождением  высоких  нот.  Ландшафт  побережья

рельефно выделяется на фоне неправдоподобно фиолетового моря,  простор

которого так и манит к себе.

    Передвигаю диск настройки аппарата, и побережье  исчезает.  Теперь

кругом расстилается безбрежная водная гладь. Продолжаю вращать  диски.

На экране  внезапно  вырисовывается  неведомый  материк  или  огромный

остров. Югд, тихо переговаривавшийся  в  это  время  с  оператором,  с

быстротой молнии бросается к пульту  и  рывком  выключает  аппарат.  Я

успеваю заметить лишь высокие пальмовидные деревья,  цепь  красноватых

гор за ними и  какую-то  необычную  серебристо-голубую  гору  огромной

высоты в виде шара.

    Резко оборачиваюсь, чтобы  узнать,  почему  он  выключил  аппарат.

Всегда уравновешенный, почти безжненный, Югд взволнован и смотрит на

меня враждебным взглядом своих неприятных глаз.

    - Нельзя... - проносит он. Металл так и звенит в его голосе.

    - Почему? - умленно спрашиваю я.

    Грианин молчит, он явно не  хочет  отвечать.  Очевидно,  мы  краем

глаза коснулись какой-то тайны. Медленно протягиваю руку снова к диску

включения и жду, что будет делать Югд. Самойлов предостерегающе  берет

меня за локоть.

    - Оставь,  -  мягко  говорит  он,  осторожно  косясь  на  Югда.  -

Вероятно, у него есть причины так поступать.

    - Нет, вы видели, Петр Михайлович!  Колоссальная  гора  правильной

геометрической формы! А какой чистый серебристо-голубой цвет!  Что  бы

это могло быть?

    - Я думаю, мы это вскоре  узнаем,  -  отвечает  академик,  понив

голос.

    Югд подозрительно вслушивается  в  наш  разговор,  но,  ничего  не

поняв, выходит в соседний зал, бросив оператору  какое-то  приказание.

Оператор полностью отключает телеаппарат.

    Присматриваемся  к  оператору.  На  первый  взгляд  он  ничем   не

отличается от тех гриан, которых мы встречали до этого; но  при  более

внимательном наблюдении я замечаю, что  в  отличие  от  Элца  и  Югда,

которые держат себя высокомерно  и  уверенно,  в  поведении  оператора

чувствуется какая-то подавленность, а в  глазах  не  горит  тот  огонь

знания, который так красит уродливые лица  гриан.  Внимательно  смотрю

оператору прямо в глаза. Он быстро опускает их. Глаза  у  него  как  у

ребенка: чистые  и  ясные.  Впечатление  такое,  что  по  развитию  он

недалеко ушел от новорожденного младенца.  Оператор  отворачивается  к

пульту  и  продолжает  работать  с  поразительной  быстротой,   словно

автомат,  безошибочно  ориентируясь  в  путанице  приборов  и  деталей

сложной радиосхемы. Его движения кажутся  заученными,  неосмысленными.

Вероятно,  это  результат   многолетней   однообразной   повторяющейся

практики.

    - Друг, - говорю я, - нельзя ли снова включить телеприемник?

    Оператор пугливо осматривается по сторонам и  отрицательно  качает

головой. Мы уже довольно свободно объясняемся  с  грианами  с  помощью

портативных   лингвистических   аппаратов.   Поэтому    я    продолжаю

допытываться:

    - Почему нельзя?

    Оператор смотрит на дверь зала, куда только что вышел Югд, и  тихо

роняет непонятные слова:

    - Я не знаю почему... Мы как в темноте... Нельзя нарушать  великий

распорядок жни... иначе - ледяные пустыни Желсы.

    - Что  за  великий  распорядок  жни?  -   удивленно   спрашивает

академик. - Какие ледяные пустыни?

    Вероятно,  Петр  Михайлович  поражен.   Высокая   техника   Гриады

автоматически  ассоциировалась   в   его   сознании   с   общественным

устройством типа государства Солнца древнего утописта Кампанеллы.

    - А какой у вас общественный строй?

    - Я не знаю, что такое общественный строй, - бесстрастно  отвечает

оператор.

    - Кто у вас управляет страной? - поясняю  я  вопрос  академика.  -

Кому принадлежит власть?

    В это время в зал быстро входят Элц, Югд и несколько других гриан.

Они, вероятно, слышали последнюю фразу. Элц подозрительно  смотрит  то

на меня, то на оператора. Последний дрожит  от  страха:  я  вижу,  как

побелело его лицо.

    - О чем он тебя спрашивал?

    Югд берет оператора за  руку  и  пристально  всматривается  в  его

глаза.

    Оператор еще  сильнее  бледнеет  и  бессмысленно  бормочет,  тряся

головой.

    - О чем же? - звенит металл неприятного голоса.

    - Я не понял... не знаю... Какой-то общественный строй...

    - Да, да! - вмешиваюсь я. - Я хотел спросить,  какой  общественный

строй на Гриаде.

    Элц подает знак, и Югд оставляет в покое несчастного оператора. От

страха тот не в состоянии выполнять свои заученные операции.

    Гриане холодно рассматривают меня с ног до головы, словно видят  в

первый раз. Элц что-то говорит своим спутникам. Они забирают оператора

и быстро уходят. Остаемся вчетвером: мы с Самойловым, Элц и Югд.

    - Общественный строй? - медленно переспрашивает  старик,  думая  о

своем. - Кто у власти?

    Он кивает  Югду,  и  тот  включает  экран,  на  котором  возникает

огромный сводчатый зал с роскошными ложами. В зале не менее трех сотен

таких же облезлых стариков, как и Элц.

    - Вот кто! - Элц выбрасывает указательный палец в сторону экрана.

    - Избранники народа? - пытается уточнить Самойлов.

    - Это Познаватели, потомки Хранителей Знаний, - отвечает Элц, и  в

глубине его зрачков вдруг загорается злорадство.

    - Объясните, пожалуйста, кого вы имеете в виду, - деликатно просит

Петр Михайлович. - Насколько мне вестно, люди  науки,  как  правило,

далеки от административного честолюбия.  У  нас  на  Земле  управление

поручено специальным людям - бранникам трудового человечества. У вас

же, по-видимому, техническая автократия?

    Теперь недоумевает Элц.

    - Гриада выполняет распоряжения Познавателей, - говорит  он  через

некоторое время. - Понятие "общественный  строй"  сохранилось  лишь  в

нижних слоях Информария.

    - Я что-то ничего не понимаю...

    - Это же просто, -  академик  напряженно  размышляет  над  словами

Элца. - В ответе грианина заложен большой смысл.  Скажите,  нельзя  ли

побывать в вашем Информарии? - обращается он к Элцу.

    Грианин  колеблется,  но  потом,  что-то   вспомнив,   соглашается

допустить нас в Информарий.

    - Только после того, как вас проверят в Секторе  биопсихологии,  -

добавляет он, обмениваясь с Югдом многозначительным взглядом.

    Чувствую  какой-то  подвох,   но   Петр   Михайлович   ничего   не

подозревает. Он уже загорелся желанием побывать в Информарии.

    - А эти гриане тоже потомки  Хранителей  Знаний?  -  спрашиваю  я,

указывая  на  молчаливых  операторов,  работающих  в  верхних   ярусах

Телецентра.

    - И эти? - поддерживает  мой  вопрос  Самойлов,  кивая  головой  в

прозрачный просвет стены: там, на  дальнем  конце  "арены",  копошатся

фигурки   гриан,   монтирующих   какое-то   причудливое    сооружение,

напоминающее гигантского паука.

    Элц враждебно меряет нас взглядом и ничего не отвечает.

    ...Ясно ощущаю, как незримо рассеивается мираж "золотого века"  на

Гриаде, который создали мы сами.

 

 

                                * * *

 

 

    Опьяненный свежим воздухом, ароматом диковинных цветов и деревьев,

я спал так крепко, что  никак  не  мог  проснуться,  хотя  сквозь  сон

слышал, что Самойлов тормошит меня.

    Невероятным  усилием  воли  открываю  слипающиеся  веки  и   слышу

негодующий голос академика:

    - Проснись, наконец!

    Я окончательно просыпаюсь. Три часа назад мы прибыли сюда, в  этот

громадный  сад,  окружающий  Энергетический  Центр  Гриады.  Ехали  мы

подземным  тоннелем,   по   которому   стремительно   мчатся   длинные

рыбообразные аппараты. Они  без  колес,  а  скользят  по  своеобразным

желобам совершенно бесшумно и с огромной скоростью: сто километров  мы

покрыли за пять минут.

    Энергетический Центр -  это  целый  комплекс  сооружений.  Размеры

Центра  поистине  циклопические:  диаметр  центрального   сферического

здания превышает десяток километров, высота - более пятисот метров. Из

середины его, пронзая прозрачную крышу, взмывает в небо цилиндрическая

колонна-волновод около километра в поперечнике.

    Петр Михайлович с трудом  добился  у  Элца  согласия  на  передачу

сообщения землянам о результатах нашего полета на гравитонной  ракете.

Мы прибыли в Центр в сопровождении Югда. Внешне мы  пользуемся  полной

свободой. Однако после памятного разговора с Элцем в  Телецентре  Югд,

кажется, выполняет при нас обязанности не то гида, не  то  соглядатая.

Смертельно  надоела  его  отталкивающая  фиономия.  Вот   и   сейчас

долговязый грианин  сидит  поодаль,  делая  вид,  что  учает  листву

деревьев.

    - Где-то сейчас наша "Урания"? - говорю я. - Разобрали,  вероятно,

на составные части. Хотя все равно в ней кончился запас гравитонов. Не

нравится мне что-то здесь... Была бы возможность - сейчас бы  вернулся

на матушку Землю. Все-таки, как вы ни говорите, а Земля  -  лучший 

миров.

    Петр Михайлович не слушает меня, а  о  чем-то  напряженно  думает.

Наверное, опять о природе кривны  четырехмерного  многообразия,  как

называют фики окружающий нас  мир.  Взгляд  академика  устремлен  на

волновод, виднеющийся в просвете живописной аллеи.

    - Двадцать километров, если не больше,  -  прикидывает  он  высоту

волновода. - Какой же гигантский луч энергии  может  быть  выброшен  в

Космос этим каналом? Вероятно, его мощность выражается астрономической

цифрой.

    - Триста семьдесят два биллиона киловатт, - раздается вдруг  голос

Югда.

    Мы оба  вздрагиваем  от  неожиданности.  Оказывается,  у  грианина

феноменальный слух, и он все время следит за нами.

    Лениво  созерцаю  легкие,  пушистые  облака,  послушно   огибающие

волновод: их отталкивает силовое поле огромной напряженности. Высоко в

небе  бесшумным  видением  проносится  гигантский  воздушный  корабль,

напоминающий дворец сказок Шахразады. Очевидно, он перемещается  за

счет  взаимодействия  с  электромагнитным  или  гравитационным   полем

планеты.

    Вдруг над кронами деревьев появляется грианин.  Сначала  он  круто

поднимается в высоту, а затем спускается вн по наклонной и  повисает

в пространстве почти над нашими головами.

    - Здорово придумано! - говорю я в восхищении.  -  До  сих  пор  не

пойму, где же летательный аппарат?  Хотя  на  груди  виднеется  что-то

похожее на тарелку или диск. Как работает аппарат?

    - Ничего сверхъестественного, - небрежно рекает Петр Михайлович.

-  Или  ты  забыл  о  земном  электрогравиплане,  который  помог  тебе

познакомиться  с  Лидой?  Здесь  тоже  используются   обычные   законы

электрогравики.

    Югд подает "птице" какой-то непонятный знак, и  она  летит  прочь.

Однако  я  успеваю  заметить  огромные  лиловые   глаза   существа   и

сравнительно  приятное  лицо.   Вероятно,   это   грианская   женщина.

Покружившись еще немного над садом, она опускается недалеко от  нас  в

густую чащу пальм.

    - Пора идти, - напоминает Югд, взглянув на окутанный  коронирующим

разрядом волновод. - Скоро начнется передача сообщений.

    Неожиданно -за поворота аллеи выходит высокая  ящная  девушка.

Она быстро идет к нам упругим,  свободным  шагом.  Жесткое  лицо  Югда

светлеет. Вероятно, их связывают какие-то родственные узы.

    - Виара, - бесстрастно проносит грианка, подойдя вплотную.

    Ее голос чист  и  звонок.  Словно  серебряные  монетки  падают  на

стальной  лист,  смешивая  свой  звон  с  ответным  звоном  стали.   Я

рассматриваю ее с большим  интересом.  Неповторимое  своеобразие  лица

грианки  оставляет  странное,  раздвоенное  впечатление.  Оранжевые  с

ярко-золотым отливом волосы неплохо гармонируют  с  лиловыми  глазами.

Широкие  дуги  черно-синих  бровей  подчеркивают  необычайную  чистоту

высокого лба и темно-алый румянец  щек,  проступающий  сквозь  светлую

бронзу кожи. Клювообразный нос, так резко выраженный у Югда  и  других

гриан, у  нее  почти  красив.  У  нее  непривычный  для  нашего  глаза

подбородок и длинная, гибкая шея.

    Тихо переговариваясь с Югдом, она пошла  впереди  нас.  Необычайно

легкая, почти воздушная ткань ее одежды при  малейшем  движении  четко

обрисовывала красивые, сильные линии тела.

    - Только  сотни  миллионов  лет   сложной   и   трудной   эволюции

бесчисленных живых существ  сделали  возможным  подобное  совершенство

форм, - услышал я знакомый голос лектора.

    Это Петр Михайлович, как всегда, дает свое  заключение  по  поводу

очередного объекта  познания.  Я  недоволен:  эстетическое  восприятие

обнаучено и сразу блекнет.

    Через двадцать минут мы подходим к главной арке Центра, украшенной

загадочной скульптурой. Величественное существо  трехметрового  роста,

совершенно не похожее на грианина, держит в  вытянутой  руке  странный

предмет - какую-то причудливую  модель.  Вдохновенное  лицо  статуи  с

незабываемыми, удивительно красивыми  чертами  озарено  доброй  мудрой

улыбкой.

    - Странное существо. Тип лица абсолютно чужд грианскому, - заметил

Самойлов, заинтересовавшись скульптурой.

    - Не пойму только, что за предмет у него на ладони?  Что-то  вроде

седла...

    - По моему, это модель Вселенной.

    Вот и вестибюль. Наши шаги гулко отдаются  под  высокими  сводами.

Стены вестибюля покрыты  умительной  по  выразительности  живописью,

рассказывающей о завоевании грианами Космоса. Мы видим устремленные  к

звездам причудливые корабли, астронавтов, высаживающихся  на  планеты,

которые напоминают то дантов ад,  то  райские  сады.  Среди  уродливых

деревьев выглядывают чудовищные морды зверей. Вероятно,  гриане  знали

какие-то новые методы ображения на плоскости: предметы  на  картинах

имели глубину, а люди и животные  казались  настолько  живыми,  что  я

невольно протянул  руку,  пытаясь  проверить  свое  впечатление,  и...

наткнулся на холодный камень стен.

    Самойлов рассмеялся. Виара и Югд, услышав его  смех,  необычный  в

этом мире, быстро обернулись и беспокойно посмотрели на нас.

    Проходим длинными залами, наполненными тихой музыкой:  это  звучит

мелодия тысяч приборов и аппаратов,  абсолютно  мне  непонятных.  Даже

Петр Михайлович,  по-видимому,  затрудняется  хотя  бы  приблительно

угадать их назначение.

    - Трудно понять мысль, ушедшую от нас  вперед  на  тысячу  лет,  -

задумчиво говорит он, словно виняясь. - Мы сейчас как неандертальцы,

попавшие в двадцать третий век...

    - Из которого мы прилетели сюда, - доканчиваю я.  -  А  я  все  же

надеюсь понять принципы управления  грианскими  астролетами  и,  может

быть, слетать на другую планету их системы.

    Наконец мы в полукруглом  зале  с  небольшим  пультом  посередине.

Здесь нас ожидают ученые-гриане во главе с Элцем.

    - Сейчас включают Космос. Попытайтесь передать свое сообщение... -

отрывисто бросает он фразу куда-то поверх наших голов.

    Поверхность свода озаряется бледным оранжево-зеленым сиянием. Ярко

вспыхивает кольцо в центре пульта. Где-то над нами (то ли  под  нами?)

разливается нкое рокочущее гудение.

    - Говорите вот сюда, в это кольцо пульта.

    Петр  Михайлович  осторожно  приближается  к  большому  кольцу 

матового металла,  по  которому  струятся  те  же,  что  и  на  своде,

оранжевые блики.

    - Земля! Земля!.. - От  волнения  голос  академика  дрожит.  -  Ты

слышишь  нас?  -  Он  усиленно  сморкается.  -  В  две  тысячи  двести

шестидесятом году мы - пилот Андреев и фик Самойлов -  стартовали  с

Главного Лунного космодрома к центру Галактики. Если верить  приборам,

нам удалось  превысить  скорость  света  и  достичь  скорости,  равной

верхнему  пределу  флуктуаций  электромагнитного   поля   в   пустоте.

Вследствие необъяснимых пока возмущений  была  потеряна  ориентировка.

Корабль вышел   под  контроля  автоматов.  "Урания"  прошла  шаровые

скопления  и  поднялась  на  двести  шестьдесят  тысяч  парсеков  выше

плоскости   звездного   колеса    Галактики...    Мы    очутились    в

межгалактическом пространстве.

    Элц внимательно вслушивался в слова передачи, сверяясь  с  экраном

лингвистического аппарата.

    - Когда удалось снить скорость до шестидесяти тысяч километров в

секунду, мы снова вычислили  траекторию  полета  к  центру  Галактики.

После  этого  "Урания"  повернула  обратно,  развила  скорость  меньше

световой всего на одну сотую километра в секунду  и  через  шесть  лет

полета (в собственной системе отсчета) достигла центрального  сгущения

нашей звездной системы. Планета Икс найдена!..

    Голос академика при этих словах становится торжественным:

    - Мы  открыли   здесь   общество   разумных   существ,   создавших

своеобразную цивилацию, более  высокую  по  технике,  чем  земная  в

двадцать третьем веке. Стараемся познать важнейшие  достижения  Гриан.

Сообщаю галактические координаты планеты: плюс ноль целых две  десятых

градуса северной галактической широты, минус четыре...

    Тут Элц мгновенно выбрасывает руку к  пульту  и  рывком  выключает

подачу энергии. Оранжево-зеленые волны, бегущие в кольце, гаснут.

    Самойлов вопросительно смотрит на Элца, и его глаза сталкиваются с

холодным-враждебным взглядом. Воцаряется напряженное молчание.

    - Я прошу дать мне возможность закончить передачу, - требует  Петр

Михайлович.

    "Передача  окончена!"  -  звенит  металлический  голос  переводной

машины.

    Я  невольно  делаю  шаг  к  Элцу,   но   останавливаюсь,   заметив

предостерегающий жест Виары.

    Элц сбрасывает переводной аппарат и, не сказав  ни  слова  больше,

идет к выходу. У самой двери он отдает короткое приказание. Югд, Виара

и все остальные вздрагивают и быстро выходят вслед за ним. Мы остаемся

одни.

    Операторы невозмутимо работают  у  пульта  и  индикаторных  щитов,

словно происходящее их не касается.

    Проходит несколько томительных минут.

    - Почему они не дали мне закончить  передачу  сообщения?  Не  вижу

никаких оснований... - И Самойлов в недоумении пожимает плечами.

    - Да все ясно как день, - говорю я. - Что же тут непонятного?  Элц

прервал передачу в тот самый момент, когда  вы  передавали  координаты

Гриады. Гране не хотят, чтобы земляне когда-либо вновь нашли  их  мир.

Недаром Элц так подробно расспрашивал вас об общественном строе землян

и о самоуправлении свободных трудящихся.

    - Но  у  них,  кажется,  тоже  не  эксплуататорское  общество,   -

возражает Петр Михайлович.

    - Это только так кажется. Мы еще многого не знаем.

    Резко щелкает входная дверь.  Это  возвратились  Югд  и  еще  двое

гриан. Мне показалось, что в  глазах  Югда  промелькнуло  нескрываемое

злорадство.

    - Подождите в саду, - говорит он, - пока будет  объявлено  решение

Кругов Многообразия.

 

 

                                * * *

 

 

    - Итак, только через тридцать тысяч лет наше  послание  придет  на

Землю, - грустно пронес академик, когда мы снова вышли в  сад.  -  А

есть ли какая-нибудь  надежда  дождаться  ответа?  Абсолютно  никакой.

Разве только лечь в анабиоз на шестьдесят тысяч лет? У гриан,  видимо,

есть анабиозные устройства,  подобные  нашим,  а  скорее  всего  более

совершенные.

    - Так они и положат нас в анабиоз! Непонятное раздражение охватило

меня. Сердце тревожно ноет, словно предчувствуя что-то недоброе. - Чем

ждать ответа, лучше попробовать вырваться  в  Космос  и  вернуться  на

Землю.

    - На чем? - иронически усмехается Самойлов.

    Надо захватить грианский астролет, - упрямо настаиваю я.

    - А ты его видел? Умеешь управлять  кораблем,  построенным,  может

быть, на совершенно иных принципах?

    Сзади раздались торопливые шаги. Нас догоняла слегка  запыхавшаяся

Виара.  Она  встревожена.  Оказывается,   у   женщин   Гриады   эмоции

проявляются более живо, чем у мужчин.

    Вопросительно смотрю на грианку.  В  руках  она  держит  набольшие

блестящие диски. Точно такой же диск был  у  нее  на  груди  во  время

полета над садом.

    - Земляне должны знать...  -  торопливо  заговорил  ее  переводной

аппарат. - Вначале опыты  по  обучению...  Потом  операция  в  Секторе

биопсихологии. Об этом говорил Югд. Я принесла вам диски...

    Быстрыми точными  движениями  она  прикрепляет  антигравитационные

аппараты на грудь каждого нас, показывает, как включать.

    Я нажимаю кнопку и... взлетаю  метров  на  тридцать  вверх.  Затем

переворачиваюсь и повисаю над  их  головами  в  нелепой  позе,  широко

раскинув руки и как бы пытаясь ухватиться ха воздух.

    Петр Михайлович  неудержимо  хохочет.  Виара  испуганно  переводит

взгляд с него на меня.

    - Поздравляю с удачным дебютом! -  кричит  Самойлов  сну.  -  Ты

забыл включить регулятор равновесия! Передвинь черный рычажок!

    После  нескольких  самых  нелепых  движений  в   воздухе   неловко

"премляюсь", вконец сконфуженный.  Страх  в  глазах  Виары  сменился

насмешливыми огоньками, на внешне она абсолютно спокойна  и  серьезна.

Грианку, как я  успел  заметить,  почему-то  особенно  интересует  моя

личность. Иногда я ловлю на себя ее внимательный, учающий взгляд.

    Мы почти забыли о ее тревожных, но непонятных словах.  Прнаться,

я  даже  не  обратил  на  них  особого   внимания.   Какой-то   Сектор

биопсихологии.   Вероятно,   Самойлов   будет   с   радостью   учать

биопсихологию или любую другую  "логию".  А  я  постараюсь  посмотреть

жнь Гриады, разобраться в ее непонятном общественном строе,  поближе

познакомиться с населением этой планеты.

    Тревожный голос Виары прервал мои мысли:

    - Вы должны уходить отсюда... Бойтесь биопсихологов...

    - Куда? И зачем? - удивляется Самойлов. - Я не вижу никаких причин

волноваться. Да и как уйдешь: на поверхности - адский  зной,  а  мы  к

нему не приспособлены.

    - Скоро начнется Цикл Туманов и Бурь, и зноя не будет.  Летите  на

Большой Юго-Западный Остров Фиолетового океана.

    - А что там? - Ее слова внезапно  заинтересовали  меня.  -  Другое

государство?

    Грианка  не  отвечает,  но  ее   взгляд   устремлен   на   фронтон

Энергоцентра.  Я  невольно  смотрю  в  том  же  направлении.  На  фоне

густо-фиолетового неба скульптура загадочного  существа  выделяется  с

неестественной резкостью. Она будит в душе неясное  стремление,  зовет

куда-то вдаль... Может быть, в бесконечные просторы Вселенной?  Или  к

недостижимым  вершинам  абсолютного  познания,   о   которых   мечтает

Самойлов?.. Загадка скульптуры волнует меня все больше.

    - Кто здесь ображен? Это ваш предок? Или он оттуда,  с  Большого

Юго-Западного Острова? - забрасываю я вопросами грианку.

    Она колеблется, как будто собираясь  ответить  и  в  то  же  время

чего-то опасаясь.

    - Нет, это не предок гриан... это...

    Из-за  поворота  аллеи   неожиданно   появляется   Югд   с   тремя

здоровенными грианами. Они молча подходят к нам и знаками  велят  идти

вперед. Виара уходит  в  здание,  опустив  голову.  В  этот  момент  я

незаметно прячу в карман диск, полученный от грианки.

    - В Трозу, - снова услышали мы знакомое название.

 

 

                             Глава вторая

                         ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ГРИАДА?

 

 

    Много  позже,  когда  все  треволнения   остались   позади,   Петр

Михайлович дал мне прочитать свои записи, которые он вел в  Информарии

Познавателей - вернее, прослушать их с магнитофона.  Я  не  удержался,

чтобы  не  перенести  их  в  свой  дневник.  Академик   начинал   свои

воспоминания описанием рокового для нас заседания Кругов Многообразия.

Итак, предоставляю слово Петру Михайловичу:

    "Я полагал,  что  Круги  Многообразия  будут  обсуждать  вопрос  о

различии и сходстве грианской и земной цивилаций,  а  также  способы

обмена  достижениями  науки,  техники  и  культуры.  Однако  предметом

обсуждения оказались мы с Виктором. Председательствовал Элц,  которого

я  считаю   сменным   диктатором,   бираемым,   вероятно,   какой-то

могущественной группой технократов. Сначала он кого-то ждал,  так  как

то и дело бросал взгляды  на  входную  арку.  И  действительно,  через

несколько минут в зале  появились  гриане  в  странных  оранжево-синих

одеяниях. Впереди шел грианин со шрамом, который нам знаком:  он  учил

нас программированию. Вошедшие полукругом  рассаживаются  перед  нами.

Все время чувствую испытующий взгляд человека со  шрамом    все-таки

называю  их  людьми  ввиду  блости  по  разуму   землянам).   Виктор

настороженно осматривается по сторонам.

    - Итак,  земляне  перед  вами,  -  нарушает  общее  молчание  Элц,

обращаясь к оранжево-синим. - Что вы предлагаете делать с ними?

    Человек со шрамом встает и, указывая на меня, говорит:

    - Этот  землянин  подходит  для  исследований  в  Высшей   Ступени

Познания. Из микрофильмов мы узнали, что он ученый. Это  то,  что  нам

нужно...

    - Что дадут Познавателям ваши исследования этого дикаря?

    Буквально так переводилось на наш язык  соответствующее  грианское

слово, как это ни неприятно было сознавать.

    - Мы подвергнем  его  биопросвечиванию,  чтобы  выяснить  механм

работы мозга. Специально  разработанная  программа  учения  позволит

биопсихологам разрешить давно интересующий вопрос: сможет ли  существо

другого мира,  с  иным  развитием  мозга  познать  законы  Великого

Многообразия (так гриане называют природу, как я узнал  впоследствии).

Эти опыты помогут Познавателям углубить методы Отражения Многообразия.

    - Хорошо, - сказал Элц. -  Этот  землянин  будет  отдан  в  Высшую

Ступень Познания. Ну, а другой?

    Он показал на Виктора.

    Человек со шрамом мельком осмотрел моего штурмана.

    - Этот землянин не подходит для Высшей Ступени  Познания.  У  него

примитивное  мышление,  которое  не  представляет  для   биопсихологов

интереса.

    Оскорбленный Виктор покраснел от возмущения и отвернулся. Я понял,

что грианские ученые каким-то  шестым  чувством  мгновенно  определяли

степень умственного развития  индивидуума.  В  этот  момент  встал  не

замеченный мною грианин в желто-красном одеянии и сказал:

    - Этим   землянином   интересуется    Сектор    усовершенствования

органма.  Он  обладает  давно  утраченными  на  Гриаде   качествами:

активной жненной силой, высоким энергетическим уровнем. В  землянине

сильна  чувственная  ступень  отражения   Великого   Многообразия.   В

древнейших слоях Информария сохранились записи о  том,  что  подобными

качествами обладали наши далекие предки. Восстановить их - цель нашего

Сектора. Холодный рационалм, зародившийся сорок пять  столетий  тому

назад, грозит окончательно поглотить общество Познавателей.

    - Ясно, - Элц наклонил голову. На его лице появился слабый отблеск

удовлетворения.   -    Второй    землянин    передается    в    Сектор

усовершенствования.

    Биопсихологи одобрительно загудели.

    Собственно говоря, пока не вижу в этом решении ничего угрожающего.

Напротив! В их  так  называемой  Высшей  Ступени  Познания  я  надеюсь

познакомиться   с   завоеваниями   грианского   разума   за   истекшие

тысячелетия. Не понимаю возмущения  Виктора:  нужно  радоваться  такой

возможности, а он недоволен.  Штурман  порывисто  встал  и  подошел  к

трибуне, где сидел Элц. Старик, кажется, испугался и подал  знак  двум

рослым служителям (или стражам) приблиться вплотную к трибуне.

    - Протестую против  экспериментов  над  представителями  разумного

мира, равного вам по развитию! - гневно  сказал  астронавт.  -  Требую

свободы передвижения по Гриаде, свободы общения с любыми  лицами!  Или

вы боитесь? Конечно, боитесь! Вы не хотите, чтобы гране узнали о жни

на Земле, узнали о принципах коммунистического человечества и стали им

следовать? Молчишь? Тогда верните нам "Уранию"  и  дайте  гравитонного

топлива! Мы возвратимся на родину!

    Элц слушал его  речь  с  безжненной  усмешкой.  А  биопсихологи,

окружив Виктора, наставляли на  него  различные  аппараты  и  приборы,

фиксировали телодвижения и жесты, выражение лица. Сразу видно, что это

люди дела: не теряя времени, они  уже  приступили  к  учению  нового

явления Великого Многообразия.

    Выведенный себя полным  равнодушием  Элца  к  его  требованиям,

Виктор резко повернулся и устремился к выходу. Но в  этот  момент  его

взяли под руки служители и потащили к выходу. Виктор яростно упирался.

А за ним почти торжественно двигалась вереница  биопсихологов,  быстро

переговариваясь.   Вероятно,   они   обменивались   впечатлениями    о

непривычном поведении "полудикого существа".

    Вдруг у самого входа Виктор вырвался рук служителей  и  выбежал

на площадку, где стояли летательные аппараты гриан.  Остолбеневших  от

умления служителей подстегнул резкий возглас Югда, и  они  бросились

вдогонку за беглецом. Но было уже поздно:  Виктор  взлетел  в  воздух.

Интересно, когда он научился управлять  грианским  "яйцом"?  Вероятно,

запомнил манипуляции гриан на пульте того  аппарата,  на  котором  нас

привезли в Трозу в день прибытия на планету.

    Но увы! Проошло примерно то же самое, что и с  нашей  "Уранией".

Не успел Виктор отлететь и километра, как его аппарат резко затормозил

в воздухе, словно его схватила рука невидимого  волшебника.  Некоторое

время аппарат висел над уступчатой башней, замыкающей группу зданий на

краю "арены", а затем очень плавно возвратился ко входной арке.

    Служители Кругов Многообразия втолкнули сопротивляющегося  Виктора

в кабину своеобразного лифта. Он махнул мне рукой и крикнул что-то. Из

его слов я успел расслышать только: "Ждите!.. Найду!"

    И исчез в хаосе городских конструкций.

    Но я почему-то спокоен за его судьбу и уверен, что он не  пропадет

при любых обстоятельствах.

    Оранжево-синие, оставшиеся со мной, по-видимому, опасались, что  я

тоже попытаюсь бежать, и устроили настоящий  коридор,  по  которому  и

сопроводили меня на площадку. А  там  погрузили  в  прозрачную  кабину

лифта, который помчал нас по бесконечным тоннелям и переходам. Сверху,

сну, с боков вихрем проносились этажи, залы, какие-то сооружения.  В

глазах рябило от попеременного  чередования  прозрачных  и  затененных

стен. Наконец лифт остановился в круглой выемке стены. Я осмотрелся  и

увидел  вну  огромный   зал,   где   около   причудливых   аппаратов

сосредоточенно работали гриане в  оранжево-синих  одеяниях.  Это  были

биопсихологи.

 

 

                                * * *

 

 

    ...Итак, вот уже третий день, как я нахожусь у биопсихологов.  Как

и   предполагал,   ничего   сверхъестественного    или    варварского:

оранжево-синие  оказались   довольно   корректными   субъектами.   Они

предоставили мне возможность беспрепятственно  работать  с  гигантским

Информарием,   где   сконцентрированы   миллиарды    микрофильмов    и

"запоминающих" кристаллов. Еще раз убеждаюсь, что пути развития  науки

разных миров в главнейших  чертах  не  могут  не  быть  сходными.  Это

положение подтверждает  и  способ  хранения  грианами  накопленных  за

тысячелетия знаний. Информарии - память человечества  -  появились  на

Земле еще за сто лет до нашего отлета к  центру  Галактики.  Тогда  же

была обретена так  называемая  целлюлорная  память.  Что  она  собой

представляла?    Своеобразные    кристаллы,     ансамбль     единичных

электромагнитных  клеточек   -   целлюл.   В   них   электромагнитными

колебаниями были записаны важнейшие достижения  человеческого  знания,

культуры,  искусства.   В   микроскопически   малом   объеме   целлюлы

записывался  любой  вид  информации:   книга,   картина,   театральное

представление,  кинофильм.  Электронные   быстродействующие   читающие

устройства развертывали и воспроводили на экранах эту запись в  виде

текста и цветных ображений, а динамики передавали звук.

    Так и на Гриаде, в колоссальном  Информарии,  точно  в  гигантских

сотах, покоились миллиарды запоминающих кристаллов, каждый   которых

вмещал в себе содержание нескольких тысяч толстых  томов.  Здесь  были

собраны  неисчислимые  сокровища  знаний,  накопленных   грианами   за

двадцать тысяч лет существования их цивилации.

    ...Глубокая тишина окружает меня. Но я знаю,  что  в  этой  тишине

непрестанно идет интенсивная работа. Потоки электромагнитных  сигналов

беззвучно   циркулируют   по   многочисленным   каналам    информации,

непрерывно, слой за слоем, укладываясь  в  запоминающие  кристаллы.  И

передо мной развертывается картина чужого мира, неповторимая  в  своей

истории,  во  многом  чуждая  земным  представлениям,  но   неожиданно

знакомая вследствие общности  естественноисторического  и  социального

развития разумных обществ во Вселенной.

    Гриада возникла вместе с центральным светилом и  остальными  тремя

телами их планетной системы семь миллиардов лет тому назад   единого

сгустка дозвездного вещества. Эволюция планеты  до  появления  на  ней

первых проблесков органической жни продолжалась пять миллиардов лет;

долгий, мучительно-сложный  путь  развития  живой  материи  от  первых

коацерватных капель - "зародышей" жни - до млекопитающих    отряда

клювоносых - прямых предков гриан -  тянулся  полтора  миллиарда  лет.

Появление первобытных гриан, уже наделенных разумом, проошло  четыре

миллиона лет тому назад.

    Условия эволюции разумной жни на Гриаде значительно  усложнялись

своеобразным астрономическим положением  планеты  и  наличием  вечного

теплового  лучения  центра  Галактики.  Ось  вращения  Гриады  почти

параллельна плоскости орбиты, то есть она вертится "лежа на боку", как

и планета Уран  нашей  Солнечной  системы.  Теперь  я  могу  объяснить

причину неимоверного зноя, который царит и  сейчас  за  стенами  этого

чудо-города. Раз ось вращения Гриады лежит  в  плоскости  орбиты,  это

вызывает причудливую смену времен года  и  суток.  Оказывается,  общая

продолжительность года на Гриаде равна девяноста трем земным годам. Из

них двадцать три года подряд день и ночь аккуратно сменяют друг друга,

но день постепенно удлиняется. Потом в  северном  полушарии  наступает

сплошной день и сплошное лето, которое длится двадцать три года. Затем

солнце начинает спиралями опускаться к горонту, и снова на  двадцать

три года возвращается нормальная смена дня и ночи, но ночи  постепенно

удлиняются. После  этого  воцаряется  сплошная  ночь  и  долгая  зима,

которая длится тоже двадцать три года.

    Мы попали в северное полушарие  Гриады  совершенно  случайно.  Нам

просто повезло. Попади мы в южное  полушарие,  грианская  цивилация,

пожалуй, не была бы нами открыта. Центр Галактики  не  согревал  своим

лучением южное полушарие. Там сейчас свирепствует двадцатитрехлетняя

зима  и  непроглядная  ночь.  Я  просмотрел  десятки  микрофильмов   с

ландшафтами южного полушария: охватывает  страх,  когда  видишь  дикое

нагромождение ледяных массивов и слышишь гул ураганов, невероятных  по

силе. Растительность причудливых форм  -  результат  приспособления  к

среде - судорожно жмется  к  почве,  замирает  в  расселинах  скал,  в

глубоких долинах, дону засыпанных снегом. Минус семьдесят градусов -

такова средняя температура зимы в южном полушарии.

    Но вот  на  экранах  плывут  другие  пейзажи:  в  южном  полушарии

наступило   двадцатитрехгодичное   лето.   Словно   спеша   наверстать

упущенное, растительность расцветает пышными красками, поражая обилием

форм. Повсюду видны гигантские стелющиеся деревья, похожие  на  земные

баобабы; среди них выделяются группы  мохнатых  грианских  пальм,  чьи

искривленные стволы, поднимаясь  на  тридцатиметровую  высоту,  своими

кронами образуют второй ярус леса, растущий над стелющимся. И все  это

переплетено вьющимися растениями, которые перебрасываются с дерева  на

дерево  и  образуют  то  замысловатые  витые  узоры  на  стволах,   то

непроницаемую массу красно-оранжевой "зелени".

    Ни одного живого существа не оставалось в южном полушарии во время

четвертьвековой зимы.  Только  наблюдательные  автоматические  станции

метеопрогнозов, "подземные" заводы и фабрики по  переработке  богатств

недр, полностью автоматированные и управляющиеся Электронным  Мозгом

северного полушария Гриады, продолжают свою неустанную работу.

    Я еще раз повторяю: если бы мы  случайно  "премлились"  в  южном

полушарии, когда там господствовала зима,  или  в  северном  во  время

Цикла Туманов и Бурь, -  грианское  общество,  вероятно,  осталось  бы

неоткрытым  землянами.  Кстати,  о   Цикле   Туманов   и   Бурь.   Это

климатическое явление  наступает  в  северном  полушарии  периодически

через каждые двадцать три года. Огромные холодные массы, надвигающиеся

южного  полушария,  скованного  зимой,  вызывают  резкое  нарушение

атмосферных  процессов.  Ни  соединенное   тепловое   лучение   ядра

Галактики и солнца  в  северном  полушарии,  ни  искусственные  солнца

мезовещества, подвешиваемые  над  Южной  Гриадой,  -  ничто  не  может

полностью нейтраловать холод ледяных  пустынь!  Тогда  над  Северной

Гриадой разражаются невиданные  ливни;  бушуют  многомесячные  бури  и

смерчи, все  заволакивается  густым  туманом.  Гриане  в  этот  период

укрываются  в  своих  городах-цирках  под   прозрачными   крышами,   в

"подземных" городах и на дне Фиолетового океана. Цикл Туманов  и  Бурь

продолжается двадцать лет, после чего наступает переходное  состояние,

когда в Северной Гриаде становится влажно и душно, как в парной  бане.

Наконец тепло светил подсушивает почву и  растительность;  мало-помалу

возвращается палящий зной.

    Эти климатические особенности чрезвычайно затруднили  и  усложнили

социальную эволюцию грианского общества. На заре своего  существования

гриане бродили по равнинам и джунглям северного полушария,  в  суровой

борьбе добывая пищу. Их первобытное общество  поразительно  напоминает

первобытно-общинный  строй  землян.  В  период  Туманов  и  Бурь   они

забивались в "подземные" норы. Вы, конечно,  представляете  себе,  что

значит прожить десять-двадцать лет в таких условиях? К концу цикла две

трети первобытных гриан вымирало от болезней и недостатка пищи.  Затем

наступало благоприятное время года, и они снова  размножались.  Так  в

течение десятков тысячелетий продолжалась  невероятно  тяжелая  борьба

гриан с силами природы, гораздо более мощными и  враждебными,  чем  на

Земле.

    В южном полушарии гриане вообще не жили даже в летний период. Туда

забредали   лишь   в   более   поздние    эпохи    отдельные    группы

мореплавателей-охотников,   стремясь   добыть   диковинных   животных,

порожденных южногрианскими природными условиями.

    Так же как и на Земле, на определенной  стадии  развития  началось

своеобразное классовое расслоение первобытного  общества  гриан.  Суша

Гриады состояла трех огромных материков, которых два  находились

в Южном полушарии между восьмидесятым и  пятнадцатым  градусами  южной

широты. Третий континент - Северный  Центральный  Материк  -  лежал  в

северном полушарии. Вся остальная поверхность была  занята  Фиолетовым

океаном, на необозримом  пространстве  которого  разместились  десятки

архипелагов  и  тысячи  отдельных  островов.  Расположение   материков

оказало  вестное  влияние  на  эволюцию  грианского   общества.   На

Центральном    Материке    образовалось    единое    рабовладельческое

государство, поскольку рабство также  являлось  небежным  этапом  на

пути  гриан  к  цивилации.  Только  с  помощью  грубого  фического

принуждения можно было заставить первобытного грианина  приобщиться  к

систематическому труду и  за  счет  рабского  труда  дать  возможность

другим индивидам заниматься науками, культурой, искусством. Но и здесь

я увидел большое своеобразие. На многочисленных архипелагах и  больших

островах  Фиолетового  океана  первобытно-общинный  строй  существовал

вплоть  до  эпохи  Хранителей  Знания,  то  есть  до  эпохи   машинной

цивилации, начавшейся восемь тысяч лет тому назад. Островные  гриане

были неисчерпаемым резервуаром для пополнения армии рабов,  на  костях

которых  постепенно  вырастало  здание  цивилации.  Для  того  чтобы

создавать огромные крытые города - очаги устойчивого  существование  в

период Туманов и Бурь, - погибли миллионы и миллионы островных  рабов.

Вся история Гриады на протяжении долгих тысячелетий  до  возникновения

машинной цивилации - это  непрекращавшаяся  классовая  борьба,  цепь

грандиозных  восстаний  рабов.  Восстания  подавлялись   со   страшной

жестокостью Хранителями Знаний  -  древнейшей  господствующей  кастой,

овладевшей знаниями благодаря труду рабов. В  период  Туманов  и  Бурь

борьба утихала,  и  полуодичавшие  толпы  восставших  разбредались  по

Центральному Материку, отчаявшись  проникнуть  в  крытые  города  -  к

свету, теплу, жни...

    Дальше я  обнаружил  в  Информарии  странный  "провал"  в  истории

Гриады. В каких формах  развивался  в  ней  феодалм?  Как  проошел

переход  к  капиталму   или   его   разновидности,   каким   образом

развернулась борьба пролетариата за свое освобождение,  за  построение

нового мира? Увы, на все эти вопросы Информарий  ответить  не  мог.  С

гигантских стеллажей на меня смотрели лишь пустые  обоймы,  в  которых

некогда хранились, может быть,  микрофильмы.  Целая  эпоха  в  истории

грианского общества непонятным образом осталась неописанной.  Не  было

ли тут злого умысла со стороны каких-то господствующих классов?

    Последующие  слои   микрофильмов   в   "запоминающих"   кристаллах

рассказали мне уже о том времени, когда грианское общество  находилось

на  нынешнем  уровне  развития,  когда   был   совершен   переход   от

электричества к энергии мезовещества,  к  электронной  технике  полной

автоматации общества.

    В то время как  перед  моими  глазами  на  экранах  развертывались

картины общественной жни Гриады,  я  пытался  понять:  что  же  это,

собственно, такое? Новейшее  рабство,  в  которое  непонятным  образом

попали потомки тех, кто  в  прошлом  так  героически  сражался  против

диктатуры Хранителей Знаний?  Нет,  этот  строй  нельзя  было  назвать

рабством, как мы его понимали на Земле, учая историю  древних  эпох.

Гриане-труженики, работавшие на заводах и фабриках,  энергостанциях  и

транспорте, все те, кто обеспечивал  многообразную  жнь  Гриады,  не

были похожи на рабов древности. Просматривая  современные  микрофильмы

жни Гриады, я понял, что самым многочисленным классом  тружеников

были грианоиды,  как  называли  их  Познаватели;  это  были  труженики

подводных городов  и  индустриальных  центров,  расположенных  на  дне

Фиолетового океана, на так называемых  Сумеречных  Равнинах.  Я  долго

ломал себе голову, прежде чем сумел разобраться в этой загадке:  каким

образом  девять  десятых  населения  планеты  очутились  в   подводных

городах, в то время как суша была почти не  населена,  за  исключением

крылатых городов Познавателей? Стеллажи с микрофильмами были  пусты...

Кто мне мог ответить? Лишь благодаря  случайной  встрече  с  Виарой  я

кое-что узнал впоследствии.

    Потомки  Хранителей  Знаний  -  Познаватели,   как   видно,   учли

богатейшие  уроки  классовой  борьбы  прошлых  веков.  Они  обеспечили

грианоидов всеми необходимыми благами жни,  всем...  кроме  радостей

настоящей творческой жни, кроме  духовных  и  культурных  ценностей:

культура, наука, искусство принадлежали Познавателям!

    Единственное, чего не могли не дать Познаватели грианоидам, -  это

начатков технических знаний, необходимых для управления механмами  и

автоматами. Эти знания и навыки передавались поколения в поколение,

ибо цивилация  Познавателей,  как  я  вскоре  установил,  переживала

застой; она застыла примерно на той же точке,  которой  достигла  пять

тысячелетий тому назад.

    С громадным интересом, еще многого не понимая,  наблюдал  я  жнь

грианоидов. Многомиллионные коллективы этих тружеников не  проводили

впечатления рабских колоний. Моему удивлению не было границ,  когда  я

понял, что их трудовая жнь построена на совершенно  самостоятельных,

не зависимых от воли  Познавателей  разумных  началах.  Их  коллективы

напоминали мне первичные самоуправляющиеся  трудовые  ассоциации  моей

далекой родины на заре Эпохи Всемирного Братства.  Но  увы!  Они  были

лишены радостей творчества и познания, они не могли подняться  со  дна

Фиолетового океана на солнечные просторы Гриады.

    Почему  так  случилось?  Я  еще  не  узнал  этого.  Остается  лишь

удивляться тому, как искусно добились  Познаватели  высокого  рассвета

цивилации, закрыв широким массам дорогу к свету и высшим знаниям,  а

следовательно, и к познанию путей своего освобождения.

    Шаг  за  шагом  я  постигал  структуру  грианского   общества   по

разрозненным отрывкам микрофильмов, попадавшихся то тут, то там  среди

технических и  научных  целлюл.  Кроме  двух  полярно  противоположных

классов, Познавателей и грианоидов, существовал целый  ряд  социальных

групп и прослоек, в пестроте и  сложности  которых  не  так-то  просто

разобраться неискушенному человеку. Я лишь  понял,  что  существуют  и

космические братья грианоидов - эробсы, трудящиеся на других  планетах

этой же звездной системы. Они жили в "подземных"  городах  и  добывали

для Познавателей металлы и элементы, не встречающиеся на Гриаде,  либо

такие, искусственное получение которых  требовало  невероятно  сложных

методов и баснословного расхода энергии. Картин их жни в Информарии,

к сожалению, не было.

    Те операторы, которых мы с Виктором видели в телецентре Трозы,  не

были грианоидами.  Насколько  я  понял,  это  были  потомки  грианских

племен, стоявших на  самых  нких  ступенях  развития.  Поколение  за

поколением   занятые   "личным   обслуживанием"   Познавателей,    они

подвергались  постоянной  и  систематической  "обработке"  в   Секторе

биопсихологии, где, как я понял,  их  искусно