---------------------------------------------------------------
     Изд: "Библия для всех", 1997
     , Spellcheck: Дмитрий Машковский (mitka48@hotmail.com), 23 Dec 2001

"Просто Льюис"

---------------------------------------------------------------
     Дурачок
     Рассказ
     Кого  надо  считать  дураком? Кажется,  будто это всякий знает,  а если
начать сверять, как кто это понимает, то и выйдет, что все понимают о дураке
неодинаково. По академическому словарю, где каждое слово  растолковано в его
значении, изъяснено так, что "дурак --  слабоумный человек, глупый, лишенный
рассудка,  безумный, шут...".  В  подкрепление  такого  толкования  приведен
словесный  пример:  "Он был  и будет  дурак  дураком". "Дурачок -- смягчение
слова дурак".  Ученее этого объяснения уже и  искать нечего,  а  между тем в
жизни  случается  встречать таких дураков или дурачков,  которым эта  кличка
дана, но они, между тем, не безумны, не глупы и ничего шутовского из себя не
представляют... Это люди любопытные, и про одного такого я здесь и расскажу.
     Был  у нас в деревне  безродный крепостной мальчик  Панька. Рос  он при
господском дворе, ходил в том, что ему давали, а ел на застольщине вместе  с
коровницею  и  с  ее  детьми.  Должность у  него  была  такая,  чтобы  "всем
помогать";  это  значило,  что  все должностные люди в усадьбе  имели  право
заставлять Паньку делать за них  всякую работу,  и он,  бывало, беспрестанно
работает. Как сейчас  его помню: бывало, зимою,  -- у нас зимы бывают лютые,
--  когда  мы  встанем  и  подбежим  к  окнам, Панька  уже  везет  на  себе,
изогнувшись, большие салазки с вязанками сена, соломы и с  плетушками колоса
и другого мелкого корма для скотины и птиц. Мы встаем, а он уже наработался,
и редко увидишь его, что он присядет в скотной избе и ест  краюшку хлебца, а
запивает водою из деревянного ковшика.
     Спросишь его, бывало:
     -- Что ты, Паня, один сухой хлеб жуешь?
     А он шутя отвечает:
     -- Как так "с ухой"? -- он, гляди-ко, с чистой водицею.
     -- А ты бы еще чего-нибудь попросил: капустки, огурца или картошечки!
     А Паня головой мотнет и отвечает:
     -- Ну, вот еще чего!.. Я и так наелся, -- слава те Господи!
     Подпояшется и опять на двор  идет таскать то одно, то  другое. Работа у
него никогда не переводилась, потому  что  все его заставляли помогать себе.
Он и конюшни, и хлева чистил, и скоту корм задавал, и овец на водопой гонял,
а  вечером, бывало,  еще себе  и другим лапти плетет, и ложился он,  бывало,
позже  всех, а вставал раньше всех до света и  одет был всегда очень плохо и
скаредно. И его, бывало, никто и не жалеет, а все говорят:
     -- Ему ведь ничего, -- он дурачок.
     -- А чем же он дурачок?
     -- Да всем...
     -- А например?
     -- Да что за пример! -- вон коровница-то  все огурцы  и картошки  своим
детям  отдает,  а  он, хоть  бы что  ему... и не  просит у них, и на них  не
жалуется. Дурак!
     Мы,  дети, не  могли хорошо  в этом  разобраться,  и  хоть глупостей от
Паньки  не слыхали, и  даже  видели от  него ласку, потому  что он делал нам
игрушечные мельницы  и туезочки из бересты, --  однако и мы, как все в доме,
одинаково  говорили, что  Панька дурачок, и никто  против этого не спорил, а
скоро вышел такой случай, что об этом уже и нельзя стало спорить.
     Был  у нас нанят строгий-престрогий управитель,  и  любил он за  всякую
вину человека наказывать.  Едет,  бывало,  на  беговых  дрожках  и  по  всем
сторонам смотрит: нет ли где какой неисправности? И если  заметит что-нибудь
в беспорядке -- сейчас же остановится, подзовет виноватого и приказывает:
     --  Ступай  сейчас  в контору и скажи моим  именем старосте, чтобы дали
тебе двадцать  пять розог; а если  слукавишь -- я тебе вечером при себе велю
вдвое дать.
     Прощенья у него  уж и не  смели просить, потому что он этого терпеть не
мог и еще прибавлял наказание.
     Вот  раз. летом,  едет этот управляющий и  видит, что в  молодых хлебах
жеребята  ходят и не  столько  зелени  рвут,  сколько ее топчут и копытами с
корнями выколупывают...
     Управитель и расшумелся.
     А жеребят в этот год был приставлен стеречь мальчик Петруша, -- сын той
самой  Арины-коровницы, которая Паньке картошек  жалела,  а все своим  детям
отдавала.  Петруша этот  имел  в ту пору лет  двенадцать и  был телом  много
помельче Паньки и понежнее, за это его и дразнили  "творожничком" -- словом,
он  был мальчик  у матери избалованный  и на  работу  слабый,  а на расправу
жидкий.  Выгнал он жеребят рано утром "на  росу", и стало его знобить, а  он
сел да укрылся свиткою, и как согрелся, то на него нашел сон -- он и заснул,
а жеребятки в это время в хлеб и взошли.
     Управитель, как увидал это, так сейчас стегнул Петю и говорит:
     --  Пусть Панька пока  и за  своим, и  за твоим делом  посмотрит,  а ты
сейчас иди  в  разрядную контору и скажи  выборному, чтобы он  тебе двадцать
розог дал; а если это до моего возвращенья домой не исполнишь, то я при себе
тогда тебе вдвое дам. Сказал это и уехал.
     А Петруша так и залился слезами. Весь трясется,  потому что никогда его
еще розгами не наказывали, и говорит он Паньке:
     -- Брат милый, Панюшка, очень страшно мне... скажи, как мне быть?
     А Панька его по головке погладил и говорит:
     -- И мне тоже страшно было... Что с этим делать-то... Христа били...
     А Петруша еще горче плачет и говорит:
     -- Боюсь я идти и боюсь не идти... Лучше я  в воду кинуся. А Панька его
уговаривал-уговаривал, а потом сказал:
     -- Ну, постой же ты: оставайся здесь и смотри за моим и за своим делом,
а я скорей сбегаю, за  тебя постараюся, -- авось  тебя Бог помилует. Видишь,
ты трус какой.
     Петруша спрашивает:
     -- А как же ты, Панюшка, постараешься?
     --  Да уж я штуку выдумал  -- постараюся! И побежал Панька через поле к
усадьбе резвенько, а через час назад идет, улыбается.
     -- Не робей, -- говорит, -- Петька, все сделано; и не ходи  никуда -- с
тебя наказанье избавлено.
     Петька думает:
     "Все равно: надо  верить  ему", -- и  не пошел; а  вечером  управляющий
спрашивает у выборного в разрядной избе:
     -- Что, пастушонок утром приходил сечься?
     -- Как же, -- говорит, -- приходил, ваша милость.
     -- Взбрызнули его?
     -- Да, -- говорит, -- взбрызнули.
     -- И хорошо?
     -- Хорошо, постаралися.
     Дело и  успокоилось, а потом узнали,  что высекли-то  пастушонка, да не
того, которого было назначено, не  Петра, а Паньку, и пошло это по усадьбе и
по деревне, и все над Панькой смеялись, а Петю уже не стали сечь.
     Что же, -- говорили, --  уже если  дурак его выручил, нехорошо двух  за
одну вину разом наказывать.
     Ну, не дурак ли, взаправду, наш Панька был?
     И так он все и дальше жил.
     Сделалась через  несколько лет в Крыме война, и начали набирать рекрут.
Плач по деревне пошел:  никому  на  войне страдать-то не  хочется.  Особенно
матери о сыновьях убиваются -- всякой своего сына жалко.
     А  Паньке  в  это  время уже совершенные годы  исполнились, и  он вдруг
приходит к помещику и сам просится:
     -- Велите, -- говорит, -- меня отвести в город -- в солдаты отдать.
     -- Что же тебе за охота?
     -- Да так, -- отвечает, -- очень мне вдруг охота пришла.
     -- Да отчего? Ты обдумайся.
     -- Нет, -- говорит, -- некогда думать-то.
     -- Отчего некогда?
     -- Да  нешто не  слышно  вам,  что  вокруг  плачут, а я  ведь любимый у
Господа, -- обо мне плакать некому, -- я и хочу идти.
     Его отговаривали.
     --  Посмотри-ка,  мол,  какой ты  неуклюжий-то: над тобой на  войне-то,
пожалуй, все расхохочутся. А он отвечает:
     --  То и радостней: хохотать-то ведь веселее,  чем ссориться; если всем
весело станет, так тогда все и замирятся. Еще раз сказали ему:
     -- Утешай-ка лучше сам себя да живи дома! Но он на своем твердо стоял.
     -- Нет, мне, -- говорит, -- это будет утешнее.
     Его и утешили, -- отвезли в город и  отдали в рекруты, а когда сдатчики
возвратились, -- с любопытством их стали расспрашивать:
     -- Ну, как наш дурак остался там? Не видали ли вы его после сдачи-то?
     -- Как же, -- говорят, -- видели.
     -- Небось, смеются все над ним, -- какой увалень?
     -- Да, -- говорят, -- на самых первых порах-то  было смеялися, да он на
все  на два  рубля, которые  мы дали ему награждения, на  базаре целые ночвы
пирогов с горохом и с кашей купил и всем по одному роздал, а себя позабыл...
Все стали головами качать и стали ломать ему по половиночке. А он застыдился
и говорит:
     --  Что  вы, братцы,  я ведь  без хитрости! Кушайте. Рекрута  его стали
дружно похлопывать:
     -- Какой, мол, ты ласковый!
     А наутро он раньше всех в казарме встал, да все убрал и старым солдатам
всем сапоги вычистил. Стали хвалить его, и старики у нас спрашивали: "Что он
у вас дурачок, что ли?"
     Сдатчики отвечали:
     -- Не дурак, а... малость с роду так.
     Так Панька и пошел  служить со своим дурачеством  и провел  всю войну в
"профосах" -- за всеми позади рвы копал да пакость  закапывал, а как вышел в
отставку, так, по привычке  к пастушеству, нанялся у  степных татар  конские
табуны пасти.
     Отправился  он  к  татарам из  Пензы  и  не  бывал назад  много лет,  а
скитался,  гоняя коней, где-то вдали, около безводных  Рын-Песков, где тогда
кочевал большой местный богач  Хан-Джангар. А Хан-Джангар, когда приезжал на
Суру лошадей продавать, то на тот час держал себя будто и покорно, но у себя
в степи что  хотел, то и делал;  кого хотел  -- казнил, кого  хотел  -- того
миловал.
     За отдаленностью дикой пустыни следить за ним было невозможно, и он как
хотел, так и своевольничал.  Но  расправлялся  он так не  один: находились и
другие такие  же самоуправцы, и в числе их появился один лихой вор, по имени
Хабибула, и  стал  он угонять  у Хана-Джангара много самых лучших лошадей, и
долго никак его  не могли поймать. Но вот раз  сделалась  у  одних и  других
татар  свалка, и  Хабибулу  ранили  и  схватили. А  время  было  такое,  что
Хан-Джангар спешил в Пензу, и  ему никак нельзя  было остановиться и сделать
над Хабибулой суд и казнить его такою страшною казнью, чтобы навести страх и
ужас на других воров.
     Чтобы  не  опоздать в Пензу  на  ярмарку и  не показаться с Хабибулой в
таких местах,  где  русские власти есть,  Хан-Джангар и  решил  оставить при
малом  и  скудном  источнике Паньку  с  одним  конем  и  раненого  Хабибулу,
окованного в конских железах. И  оставил им  пшена  и  бурдюк воды и наказал
Паньке настрого:
     -- Береги этого человека как свою душу! Понял? Панька говорит:
     -- Чего ж  не понять-то! Вполне понял, и  как ты сказал, я  так точно и
сделаю.
     Хан-Джангар  со  всей  своей  ордой и  уехал,  а Панька  стал  говорить
Хабибуле:
     -- Вот до чего  тебя твое воровство довело! Такой ты большой молодец, а
все твое молодечество не к добру, а ко злу. Ты бы лучше исправился.
     А Хабибула ему отвечает:
     -- Если я до сих пор не исправился, так теперь уж и некогда.
     --  Как это  "некогда"! Только  в  том ведь  и  дело все, чтобы  хорошо
захотеть человеку исправиться, а  остальное все само придет...  В  тебе ведь
душа такая же, как и  во всех людях: брось дурное, а Бог тебе сейчас  зачнет
помогать делать хорошее, вот и пойдет все хорошее.
     А Хабибула слушает и вздыхает.
     -- Нет, -- говорит, -- уже про это некстати и думать теперь!
     -- Да отчего же некстати-то?
     -- Да оттого, что я окован и смерти жду.
     -- А я тебя возьму да и выпущу.
     Хабибула ушам  своим  не  поверил,  а Панька ему  улыбается  ласково  и
говорит:
     -- Я тебе не шучу, а правду говорю. Хан мне  сказал, чтобы  я тебя "как
свою душу берег", а ведь знаешь ли, как надо сберечь душу-то? Надо, брат, ее
не жалеть, а пусть ее за другого пострадает -- вот мне теперь это и надобно,
потому что я терпеть не могу, когда других  мучают. Я тебя раскую и на  коня
посажу  и ступай,  спасай себя,  где надеешься,  а  если  станешь опять  зло
творить -- ну, уж тогда не меня обманешь, а Господа.
     И с этим присел и сломал на Хабибуле  конские железные  путы, и посадил
его на коня, в сказал:
     -- Ступай с миром на все стороны.
     А сам остался  ожидать здесь возвращения Хана-Джангара, --  и  ждал его
очень долго, пока ручеек высох и в бурдюке воды осталось очень немножечко.
     Тогда и прибыл Хан-Джангар со своей свитой.
     Осмотрелся Хан и спрашивает:
     -- А где Хабибула? Панька отвечает:
     -- Я отпустил его.
     -- Как отпустил? Что ты такое рассказываешь?
     -- Я тебе говорю то, что взаправду сделал по твоему велению и по своему
хотению. Ты мне велел  беречь его  как свою душу, а я  свою душу так берегу,
что желаю пустить  ее  помучиться  за  ближнего... Ты  ведь  хотел  замучить
Хабибулу, а  я терпеть  не могу, чтобы  других мучили, -- вот возьми  меня и
вели меня  вместо его мучить, --  пусть моя душа  будет счастливая и от всех
страхов свободная, потому что ведь я ни тебя, ни других никого не  боюся  ни
капельки.
     Тут Хан-Джангар стал водить  глазами  во все стороны, а потом на голове
тюбетейку поправил и говорит своим:
     -- Подойдите-ка все поближе ко мне; я вам скажу, что мне кажется.
     Татары вокруг Хана-Джангара стеснилися. А он сказал им потихонечку:
     -- А ведь Паньку, сдается, нельзя казнить, потому что в душе его, может
быть, ангел был...
     -- Да, -- отвечали татары все  одним  тихим голосом, --  нельзя нам ему
вредить: мы его не поняли за  много лет,  а теперь  он в одно мгновенье всем
нам ясен стал: он ведь, может быть, праведный.
     

1891

Last-modified: Sun, 06 Jan 2002 08:16:52 GMT LITRA/LESKOW/r_durachok.txt



Реклама: