Владимир Фильчаков

Причина жизни

 

Виртуальная реальность...

Реальность, в которой КАЖДЫЙ может стать тем, кем захочет, и делать все, что захочется!

Но... кто сказал, что виртуальная реальность рождается только В КОМПЬЮТЕРЕ?!

Три повести Владимира Фильчакова — это приключения в ТРЕХ РАЗНЫХ ВИРТУАЛЬНЫХ РЕАЛЬНОСТЯХ, и компьютерная из них — только ОДНА!

А... какие же остальные?..

 

Содержание:

 

Театральный Мальмстрем

Город чужих желаний

Светлый квартал

Причина жизни

Сходка

Третий постулат

Тот, Кто Отражается В Зеркале

Курс практической магии

Профессиональный друг

 

 

Кони встали на дыбы. Рвущие губы удила, натянутые поводья, косящие замученные глаза... Кони сделаны с большой любовью, они как живые. Всадники выглядят гораздо хуже — это солдат и матрос времен гражданской войны, у них перекошенные ненавистью грубые лица, они что-то орут и изо всех сил рвут поводья. Знамя, за которое они держатся, должно быть красным, но оно зеленовато-бурое, такое же, как кони и люди. Зачем было так любовно выделывать коней, если вблизи их никто не видит — они установлены на крыше нашего театра, и только с верхних этажей противоположного здания можно разглядеть их полностью. Однажды я случайно оказался на крыше и увидел коней вблизи. После этого они снились мне каждую ночь в течение месяца, да и теперь частенько снятся. Если у всадников пустые глазницы, отчего их лица кажутся зловещими и ужасными, а классовая ненависть просто брызжет с лиц, то у коней прекрасно сделанные глаза, влажные, черные, настоящие. Кажется, кто-то заколдовал коней, выкрасил их в грязно-зеленый цвет, усадил им на спины ненавистных всадников и подставил их всем ветрам, дождям и снегам на крышу. И вот уже пятьдесят пять лет кони несут солдата и матроса над городом, — солдат и матрос кричат “ура” и цепко держат кровавое знамя, и некому расколдовать несчастных коней, потому что колдун давно умер, а заклинание забылось.

Лешка говорит, что за ту зарплату, которую нам платят в театре, мы должны приходить туда раз в неделю, чтобы отметиться, но мы приходим каждый день, исправно, с методичностью заведенных кем-то механизмов, приходим, репетируем, ставим спектакли, расходимся по домам и снова приходим. На спектаклях полупустые залы. Глухая провинция. Кому здесь нужны Чехов и Островский? А Шекспир? “Шекспир? Кто это?” Недавно слышал такое. Нет, вру, не слышал. Но скоро услышу, мне кажется. Нужно что-то новое, авангардное, без декораций и костюмов, с переносом действия в зал, с раздеванием главной героини — пусть потрясет грудью перед восхищенной публикой, побольше эротики и цинизма, — вот тогда и потянутся к нам люди! Но наш художественный руководитель Арсений Николаевич не допустит этого. Только через его труп! Кстати, где бы взять его труп? Шутка такая. Да, я бы тоже такое не допустил. Не люблю. Но жить-то надо! Жить-то хочется! Причем не просто жить, а жить хорошо. Как говорит тот же Лешка: “Хорошо жить не запретишь. Но не дают”.

Однако подвижки все же происходят, особенно когда худрук в отъезде. Вот сейчас он в отпуске за два года, поэтому можно развернуться и без его трупа. И. о. худрука Павел Сергеевич три дня назад принес какую-то пьесу, говорит, нашего автора, местного. Знаем мы этих местных авторов. Таланта — ноль, апломба — вагон.

Пьеса отпечатана на машинке — это в век компьютеров-то! Автор — некто Дмитрий Бельский. Кто он такой, никто не знает, Павел Сергеевич сказал про него что-то невразумительное. Да и какое это имеет значение?

Новая пьеса — это событие. Настолько важное, что никто, конечно же, не бросился ее читать, хотя списки раздали всем желающим. Инна Андреевна... О, Инна Андреевна! Инна Андреевна сказала, что прочтет сразу же, как у нее пройдет мигрень. Мигрень Инны Андреевны — вещь мифическая, призрачная, она всегда случается у нее, когда ей нужно что-то сделать, например, прочитать новую пьесу. Инна Андреевна — человек необыкновенный. Говорят, что зовут ее не Инна, а Нина, но имя Нина совсем не подходит для сцены, и она переделала его на Инна. Злые языки утверждают, что ей около шестидесяти, но выглядит она на тридцать, если не моложе, такое случается в актерской среде. Все мужчины театра тайно или явно влюблены в нее. Вне театра ее называют девушкой! Причем не так, как называют продавщиц или женщин обслуживающего персонала, которые до ста лет девушки, а по-настоящему, без всякого подвоха. У нее великолепная фигура, походка королевы, а руки... О, руки Инны Андреевны — это нечто... Это колдовство. Вот она подходит ко мне, кладет свою теплую, мягкую ладонь мне на руку, и через эту ладонь в меня вселяется бес влюбленности. Я взлетаю на крышу, к измученным в вечной скачке лошадям, которые косятся на меня неодобрительно, поднимаюсь на плечи всадникам и прыгаю вниз, исступленно крича: “Инна Андреевна, я вас люблю!!!” А Инна Андреевна говорит своим бархатным голосом:

— Коленька, голубчик, вы прочтите, пожалуйста, эту пьесу, а то ведь вы знаете, я жутко суеверна, и после того что случилось, я просто не могу ее читать первой, а вдруг я тоже умру.

— Бог с вами, Инна Андреевна, — срывающимся голосом отвечаю я, целуя ее волшебную руку, — что вы такое говорите! Вы — и умрете? Да никогда!

Инна Андреевна мягко улыбается, чем доводит меня до исступления, потом говорит:

— Так вы прочтете?

— Обязательно! — отвечаю я с поклоном, не понимая, что она подписывает мне смертный приговор — если она может умереть от чтения пьесы, то и я могу умереть. Мол, вы прочтите, Коленька, и если останетесь в живых, то и я прочту. Только потом, когда колдовское действие ее руки исчезает, я осознаю это, но мне наплевать — если я умру, она придет к моему гробу, положит свою руку мне на лоб и я воскресну.

А говорит так Инна Андреевна потому, что у нас уже случился один смертный случай, и не далее как сегодня: наш охранник, бывший военный летчик, здоровяк, кровь с молоком, умер ночью от сердечной недостаточности, сжимая в кулаке ту самую пьесу, которую он взял почитать. Первый читатель преставился, вот Инна Андреевна и боялась, подставляя меня под свой танк суеверий. Тело охранника увезли на вскрытие, а следователь сказал, что если что-то с ним, с телом, будет не так, то он вернется к нам для подробных разговоров. При этом он смотрел на нас так зловеще, словно это мы несчастного охранника и отравили, все вместе. Инна Андреевна пришла в театр к полудню и всей возни не застала, но рассказы актеров привели ее в трепет и нагнали еще один приступ мигрени.

Обстановка в театре в этот день была совсем не рабочая — вечером давали старый спектакль, все давным-давно знали свои роли и, что самое главное, знали, в какой момент подавать реплики, куда идти и что делать на сцене, когда у твоего героя приступ молчания. Лешка смотался за пивом, и мы сидели под лестницей на старых ящиках, потягивали пиво и беседовали. К нам присоседился Викентьич, наш осветитель, мужик лет под шестьдесят, весь седой, но крепкий, широкий и кряжистый. Лешка парень молодой, это я его так называю, потому что он совсем недавно окончил театральное училище по специальности режиссура и стажировался у нас перед скачком на вершину шоу-бизнеса, а не потому, что он намного младше меня, всего-то на четыре года.

— Я вам точно говорю, мужики! — Лешка выпучивает глаза и растопыривает пальцы. — Он эту пьесу прочитал и помер. Как пить дать! Хотел бы я посмотреть на того, кто ее возьмется читать! Это же не автор, блин, это убийца с пером за ухом!

— Брехня, — авторитетно заявляет Викентьич, отхлебывая из пластикового стаканчика. — Хочешь, я почитаю?

— Викентьич, ты рехнулся, что ли? — Лешка отшатывается. — Жизнь надоела, да? Так ты лучше с моста в реку — вернее будет.

— Не будет! — улыбается Викентьич отсутствующим зубом. — Я плавать умею.

— Так там же мелко! Воды нет совсем. Нет, Викентьич, ты такими вещами не шути, типун тебе на язык. Хватит нам одного новопреставленного. Блин, здоровый ведь мужик был, пахать можно, а вот на тебе. Нет, мужики, вы как хотите, а я к этой пьесе не притронусь, пока кто-нибудь ее не прочтет и в живых не останется. Пал Сергеич молодец, ничего не скажешь! Где он эту пьесу откопал?

— Говорит, из наших кто-то, — сказал я.

— Это кто же... ммм... холодное пиво, мужики, это наслаждение... Из наших? Я наших всех наперечет знаю, никому не под силу родить такую убийственную штуку, чтобы сразу наповал.

— Наповал, наповал, — Викентьич выуживает из пачки гроздь чипсов, хрустит. — Давай об заклад биться — прочитаю и даже не поморщусь.

— Самоубийца ты, Викентьич, — качает головой Лешка. — Это чтобы я с тобой об заклад бился? С кого потом твой заклад получать? Мне твои наследники не отдадут.

— Отдадут, вон у тебя свидетель есть, Коля.

— Лешка, ты серьезно веришь, что эта пьеса убивает? — спрашиваю я.

— Верю, Коль, верю, — Лешка кивает с серьезным видом. — Я суеверный, как Инна.

При имени Инна у меня заныло где-то в груди. Никто не называл меня Коленька, только Инне это сходило с рук. Терпеть не могу, когда меня называют Коленька, но от Инны я готов слышать это “Коленька” хоть миллион раз. Может, я и впрямь ее люблю?

Коленькой называла меня одна девица, с которой я познакомился лет восемь назад на дискотеке. Я стоял с краю, высматривал знакомых, когда подошла эта девица. Я скосил на нее глаза и тут же отвернулся — она оказалась страшная, с круглым лицом, маленького роста, толстая, без признаков талии — полная противоположность моим вкусам. Ну стояли бы мы так и стояли, она на меня тоже внимания не обращала, так нет же — какому-то пьяному парню приспичило к ней пристать. Он тащил ее танцевать, лопотал что-то, она отбивалась. Я стоял рядом и не знал, как поступить. Вроде бы надо помочь девушке, а связываться с пьяным не хотелось. И тут девица вырвала руку и бросилась ко мне за спину:

— Молодой человек, помогите!

Пьяный парень это увидел, посмотрел на меня снизу вверх, качнулся, а я подхватил девицу и быстро увел. Я проводил ее до дома. Она оказалась интересным собеседником, мы говорили о музыке, кино, театре, потом как-то само собой получилось, что начали целоваться. Целовалась она отменно, если, конечно, абстрагироваться от ее лица. Потом она звонила мне домой, назначала встречи, от которых я всячески откручивался, пока наши отношения сами собой не сошли на нет. С тех пор я не терплю, когда меня называют Коленькой.

Когда я вернулся мыслями к нашей компании, Лешка спорил с Викентьичем на тему “сколько лет Инне”, горячился, дергал свои короткие светлые волосы, утверждал, что Инна чуть ли не ровесница Агнессе Павловне, на что Викентьич с жаром протестовал. Агнесса Павловна — вторая примечательная фигура в нашем театре. Ей около семидесяти, она прямая, сухая, строгая и выглядит на свои семьдесят, нисколько не молодится, не закрашивает сплошную седину и играет старух. У нее очень острый язычок, и она может словами отделать так, как не отделает и пощечина. Вообще тема “сколько лет Инне” очень популярна в нашем коллективе, и к ней возвращаются снова и снова. Особенно подогревает интерес к этой теме тот факт, что в личном деле Инны Андреевны (да, наши любопытные докопались-таки до ее личного дела!) в графе “дата рождения” стоит прочерк. Это неслыханный факт. Любовь Михайловна, наша зам директора и по совместительству начальник отдела кадров, на это только пожимала полными плечами и говорила, что да, случай беспрецедентный, но она ничего поделать с этим не может и советует оставить ее в покое и не докучать глупыми вопросами. Любопытствующие делали все возможное, чтобы под различными предлогами заполучить хоть на мгновение паспорт Инны, чтобы взглянуть на дату рождения, но ничего у них не выходило.

Пиво кончилось, Лешка выразил готовность сбегать еще, Викентьич был не против, но я сказал, что если Лешка сбегает еще, то потом нам захочется, чтобы он сбегал еще и еще, и так далее, а вечером спектакль, в котором мы оба заняты. Роли у нас далеко не главные, но и не те, где приходится говорить только знаменитую театральную фразу “Кушать подано” или вообще молчать, изображая разодетого слугу. Главные мужские роли у нас играет Алексей Прокопьевич, наш герой-любовник, красавец-мужчина с офицерской выправкой, статный, но несколько располневший. Ему около пятидесяти, и он, сколько я помню, пытается покорить сердце нашей Инны, и все время неудачно. Отчаявшись, он бросается покорять другие сердца, в частности, молодых актрис — и ему это удается, черт побери! — но потом снова возвращается к Инне. А у Инны есть муж и, по слухам, двое взрослых детей, которых никто никогда не видел, потому что, как говорят злые языки, Инна запретила им появляться в театре, чтобы мы, не дай бог, не узнали, хотя бы косвенно, ее возраст.

Роли помоложе исполняет Григорий Самуилович, этакий черноволосый и горбоносый мужчина сорока трех лет, которого все принимают за кавказца тогда как он еврей. Тоже герой-любовник, на которого Алексей Прокопьевич посматривает как на конкурента в амурных делах, и не без оснований. Дальше идем мы с Лешкой, а ниже нас пацаны из училища, занятые в массовках, то есть в сценах, где больше пяти человек.

Мы собираемся на репетицию, расставляем стулья на сцене и рассаживаемся в кружок. Приходят далеко не все. Так, сегодня нет наших героев-любовников и, естественно, кордебалета — так Лешка называет массовку.

Репетиция проходит вяло, собственно, это и не репетиция вовсе, а посиделки с обсуждением последних театральных событий. Многие согласны с тем, что охранник начитался пьесы и помер. Эта самая пьеса в количестве трех экземпляров лежит на сиденье стула, а мы расположились вокруг нее и со страхом на нее поглядываем. Чушь, конечно, мистика, но актеры — люди суеверные до невозможности. В глубине души я понимаю, что ничего страшного не произойдет, если я ее прочитаю, ведь надо же это сделать кому-то, в конце концов!

— Вы как хотите, — говорит Инна Андреевна, — а я ее читать не стану.

— Я прочту, Инна Андреевна, — говорю я, и все смотрят на меня, как на покойника.

— Спасибо, милый, — улыбается Инна, и я чувствую, как становлюсь легче.

— Конечно, прочтите, Коля, — говорит Агнесса Павловна. Она поворачивается к Инне всем телом: — Что за вздор, милочка? Вы настолько суеверны?

— Да, — Инна немного стесняется Агнессы, опускает голову и смущенно улыбается.

— Вздор! — уверенно заявляет Агнесса. — Коля прочтет, и ничего с ним не случится!

Все кивают, кто соглашаясь, кто скептически. При этом получается так, что Агнесса вроде бы вовсе не суеверна, но читать проклятую пьесу и она не станет. Я внутренне вздыхаю, понимая, что сам напросился, и теперь придется читать эту дурацкую пьесу, черт ее побери совсем... А они посмотрят, выживу ли я. Смешно и грустно. Я чувствую себя героем под восхищенными взглядами Зои и Наташи, наших красавиц, но геройство мое какое-то ненормальное — это все равно как если бы я вызвался броситься под трамвай, чтобы доказать, что погибнуть под его колесами невозможно, поскольку они закрыты защитной решеткой.

Вечером, оказавшись в своей квартирке, которую снимаю за тысячу рублей в месяц, я долго тяну, с неудовольствием поглядывая на листки с пьесой, лежащие на столе. Включаю телевизор, тупо смотрю какие-то передачи, переключаю каналы, смотрю с середины какой-то боевик, там хорошие парни побеждают плохих парней, искрошив их в капусту, и целуют восхищенных ими красивых девушек... А пьеса лежит и ждет меня. Надо читать, иначе как я взгляну завтра в глаза Инне и остальным. Что за вздор, ну не убьет же она меня, в самом деле! Я беру листки и замечаю, что рука дрожит.

Перво-наперво читаю список действующих лиц. Все как на подбор для наших актеров. Я, например, буду играть Михаила Афанасьева, это я уже знаю точно. Этот Михаил мне и по возрасту подходит, вон написано, что ему двадцать семь, и мне столько же. Вот сейчас войду в роль, пойму, как играть этого Михаила, и обязательно окажется, что режиссеру Михаил видится совсем по-другому. Опять конфликт, мое молчаливое сопротивление и нажим Павла Сергеевича. Он меня сломает, конечно же, и Михаил выйдет совсем не такой, каким я его представлял, получится неживым. Вот поэтому мне театральной карьеры никогда не сделать, во всяком случае, с нашими режиссерами. Мечтаю о хорошем режиссере. Говорят, такие водятся где-то. Только где? И на какого червячка они ловятся? Выбраться бы из этой провинции, там, в столице, и водятся эти самые режиссеры... Замечаю, что никак не могу перевернуть страницу и начать читать саму пьесу. Чужая суеверность заразительна, вот раньше же я не был таким суеверным, раньше я бы давно прочитал несчастную пьесу, даже если бы мне сказали, что она убила двадцать человек. Надо пересилить себя, перевернуть страницу...

Яркий свет в глаза. Почему так много света? Что, Викентьич, ослепить меня хочешь? Декорации незнакомые... Точнее, незнакомая комбинация декораций. Все декорации я знаю, просто они из разных спектаклей. Шкаф из одного, стулья из другого, окно из третьего — у нас всегда так делают. Хорошего художника на мизерную зарплату найти трудно, вот и комбинируют. Я один на сцене, сижу, тупо смотрю в зал, зрителей не видно из-за света, в зале тихо, никто не кашляет, не сморкается, значит, это репетиция. Вон и в суфлерской будке пусто. Куда это Парфеныч подевался, хотел бы я знать? Но зачем же так много света?

— Викентьич! — громко говорю в сияющую пустоту. — Убавил бы свет, а?

Свет послушно приглушается. Вот, теперь можно жить.

— Спасибо, Викентьич.

Глаза привыкают к полумраку зала, и я вижу, что он полон. Батюшки мои! Это никакая не репетиция! Полный зал! Когда ж такое было в нашем театре?! И тут вдруг меня словно окунают в ледяную воду и в животе становится пусто и холодно: что за спектакль? И какой текст я должен говорить?! Беспомощно оглядываюсь. За кулисами никого. Черт возьми! Обычно там хоть кто-то торчит, ждет своего выхода, Лешкина морда там постоянно мелькает, а сейчас никого нет. Надо сматываться! Текста не знаю, ничего не знаю. Поворачиваюсь и решительно направляюсь к левой кулисе. И тут из нее мне навстречу выходит Инна, в платье покроя чеховских времен, и я резко торможу, не успев выйти со сцены.

— Здравствуйте, Мишенька! — сладким голосом говорит Инна Андреевна. — Наконец-то я вас застала!

— Здравствуйте, — тупо отвечаю я, пытаюсь вспомнить, как ее зовут в пьесе, и вспомнить не могу. К тому же чувствую себя по-идиотски в своих потертых джинсах и футболке, застиранной чуть ли не до дыр.

— Присядем? — говорит Инна.

— Присядем, — соглашаюсь я.

Мы усаживаемся на стулья друг против друга. Я пытаюсь подать ей знак правой половиной лица, той, которую не видят зрители — мол, я текста не знаю!!! — она моих знаков не видит. Все время раздается какой-то не то зуммер, не то звонок, назойливо сверлит мозг, а я не понимаю — откуда он здесь, на сцене? Никаких звонков тут быть не должно.

— Я хочу сказать вам, Мишенька, — продолжает Инна, — что пришла попенять вам за то, что не обращаете на меня никакого внимания.

— Что вы, что вы! — Как же ее зовут-то, вот мучение! — Это я — то на вас внимания не обращаю?! Да я об вас все глаза измозолил!

Вот выдал, так выдал! Измозолил. Ну и словесный выверт!

— Так уж и измозолил? — Инна кокетливо прикрывается веером из птичьих перьев. Веер новый, будто только вчера сделанный. Где она такой взяла, на складе нашего реквизита, что ли? Там такого сроду не было. — Третьего дня у Рокотовых не вы ли манкировали мной весь вечер?

— Побойтесь бога, Анна Макаровна! — вот как ее зовут, вспомнил, надо же! — Вам показалось, клянусь! Весь вечер только за вами и наблюдал.

— Здесь душно, — говорит Инна. Вид у нее становится бледный, — Пойдемте в сад, подышим воздухом.

“Спасибо, Инна!” — мысленно благодарю ее, а она берет меня за руку и уводит со сцены, а сзади нас догоняют аплодисменты. Мы выходим за кулисы, Инна вдруг поворачивается ко мне, вскидывает голову и оказывается в моих объятиях. И я целую ее, и мне кажется, что сердце мое никогда не билось так сильно, что никогда в груди не было такого томления, такого блаженства. Ее руки, мягкие, нежные, обнимают меня, а губы шепчут:

— Мишенька, Мишенька, не надо, не ровен час увидит кто...  

Она совсем обмякла в моих объятиях, я прижимаюсь к ней, я весь горю...

Строчки прыгают перед глазами, голова кружится, дыхание стеснено... Что это? Да это же та самая пьеса! Я ее читаю, лежа на диване! Где, где в ней написано, что я должен целовать Анну Макаровну за кулисами?! Я пытаюсь вглядеться в строчки, но нет, зрение никак не фокусируется, строчки убегают, плывут, множатся, я с раздражением отбрасываю листки, вскакиваю, мечусь по комнате, ломаю руки. Вот же она была в моих объятиях, я обнимал ее, податливую, нежную, милую. Почему это так быстро кончилось? Боже мой, неужели я действительно люблю эту женщину?! Листы пьесы шуршат под ногами, я поднимаю их, пытаюсь читать, читать, только бы вернуть это ощущение, ощущение объятий любимой женщины, но нет... Нет! Не могу прочитать буквы, они трясутся, расплываются, падают, из них не выстроишь слов, они как забытая фраза, которая вертится на языке, но которую никак не можешь вспомнить, они знакомы и незнакомы, словно буквы чуждого алфавита... Я снова бросаю листки, они падают, устилают весь пол, они белые, нестерпимо белые... Опять раздается зуммер. Откуда? Зачем? Что это за звонок? Да это же дверной звонок! Кто-то звонит в дверь! И вдруг я ясно понимаю, что стою посреди комнаты, мокрый от пота, руки судорожно стискивают листки, а в дверь продолжают звонить с маниакальной настойчивостью. Бог мой! Ведь это спасение! Я встаю на деревянные ноги, медленно бреду к двери, поворачиваю рычажок замка, дверь открывается... О-о-о, если бы за дверью стояла ОНА! Я бы умер тут же, не сходя с места!

Но это не ОНА, это Наташа, моя бывшая жена. Я тупо смотрю на нее, она смотрит на меня, с упреком и сожалением.

— А я звоню тебе, звоню, — говорит Наташа, — а ты не открываешь, я уж испугалась, не случилось ли чего. Ты пьян?

Я машинально киваю. Да, я пьян. Но не от алкоголя, а от пережитого.

Наташа проходит мимо меня, снимает плащ, осматривается. Я механически следую за ней, подхватываю плащ, бросаю его на спинку стула.

— Я тебе поесть принесла, — Наташа кивает на сумку, которую держит в руках, из сумки вкусно пахнет борщом и домашними котлетами. Я знаю, что ничем из сумки не пахнет, этот запах у меня в памяти, но я знаю, что не ошибся, именно борщ и котлеты обнаружатся в сумке, когда я ее открою.

— Спасибо, — деревянно говорю я.

— Как ты?

Этот вопрос риторический, на него я не отвечаю, ведь подразумевается, что у меня все хорошо, даже прекрасно, лучше и быть не может!

— У меня нет хлеба, — говорю я через минуту, глядя в сторону.

— Я принесла, — Наташа смотрит на меня с сожалением. Я совершенно не изменился со вчерашнего вечера, все такой же несобранный, не от мира сего, и если тебя не кормить, дружочек, ты ведь умрешь с голоду, и будет эта смерть на совести твоей бывшей жены...

— Зачем ты меня кормишь? — спрашиваю я в тысячный раз, спрашиваю и знаю ответ.

Наташа не отвечает. Этот вопрос тоже риторический. Она относит сумку на кухню, выгружает провизию на стол, там еще теплая кастрюлька с борщом и котлеты в тарелке, накрытые другой тарелкой; она забирает вчерашнюю посуду, которую я так и не удосужился вымыть, удрученно качает головой, выхватывает плащ, который я пытаюсь ей подать, грустно говорит: “Приятного аппетита” и выходит, Тихо притворив за собою дверь. Я плюхаюсь на диван и закрываю лицо ладонями. Мне стыдно, нестерпимо стыдно, правда, я так и не понимаю почему и за что. Наверное, за то, что я пробросался такой женой, которая и после развода заботится обо мне, стирает мои рубашки и приносит еду. Я не остаюсь в долгу и, в свою очередь, раз в месяц приношу ей деньги. Но мне кажется, что она тратит на меня больше, чем я даю.

Хорошо, что Наташа приходила. Она вовремя. Иначе затянула бы меня эта пьеса... Я отыскиваю глазами листки, они на столе, сложены в аккуратную стопочку. Нет, больше я читать не буду! И вообще читать не буду! Будешь, будешь, за один только поцелуй Инны будешь! Только не сегодня! Только не сегодня! Завтра, завтра! Ведь охранник-то умер! Как его там звали-то? Не помню. Вот все знают, как его звали, всегда здоровались и обращались по имени, а я здоровался абстрактно, как с пустым местом, и мне теперь стыдно. Мне всегда бывает стыдно задним числом. Ведь не оправдывает меня то, что я не мог и предположить, что он может внезапно умереть, совсем не оправдывает. Ведь живой человек был... Был. Теперь уж нету, и ничего не исправишь. Теперь ему нет никакого дела до меня... Бог мой, а ведь права Наташа — я неисправимый, закоренелый, прожженный эгоист. Человек умер, а я думаю о себе. А за это надо мою головушку погладить — она имеет свойство не думать о том, о чем не хочет. Прекрасное свойство! Вот не хочет головушка думать о пьесе и о том, что произошло со мной, возьмись я ее читать, вот и не думает. Не хочет думать об охраннике — не думает. Да, наверное, я эгоист. А как ведут себя не эгоисты, когда рядом умирает тот, кого ты почти не знал, но с кем ты каждый день здоровался? Что нужно делать, чтобы не быть эгоистом? Я пойду на похороны, помогу нести гроб, поприсутствую на траурном митинге, брошу в могилу горсть земли. Это все, что я могу сделать для покойного, не судите меня строго...

Утром следующего дня прихожу в театр и стараюсь никому не попадаться на глаза. Куда там! Лешка находит меня, стоит мне переступить порог. Приятель. У нас с ним и гримуборная одна на двоих.

— Ну что, старик? — спрашивает он. — Прочитал?

— Прочитал, — нехотя отвечаю я. — Не до конца, правда. Только первую сцену.

— И как?

— Нормально. Как видишь — жив.

— Вижу, не глухой, — острит Лешка. — Впечатления?

— Самые-самые, — делаю неопределенный жест рукой.

— Понятно, — Лешка поджимает губы. — Не хочешь говорить. А почему?

— Да я еще сам не разобрался, — отвечаю я, а сам оглядываюсь. Надо поскорее смыться из вестибюля, пока Инна не увидела и не пристала с расспросами. А где у нас можно спрятаться? На складе, среди старых декораций. Туда я и тащу Лешку. Собственно, можно было и не приходить в театр вообще, но что мне дома делать?

Мы открываем дверь гвоздем, проникаем в склад, подныриваем под фанерные щиты и оказываемся в закутке метра два на два. Здесь стоят три расшатанных и облезлых табурета, небольшой столик без одной ножки, валяются пустые бутылки и пивные банки. Пахнет пылью. Это бывший красный уголок, освещается он двумя окнами в торцовой стене, но окон этих не видно, они загромождены декорациями, свет от них слабый, безжизненный, а в пасмурные дни в закутке вообще темно. Усаживаемся на табуреты.

— Ну?! — выдыхает Лешка.

Коротко рассказываю свою историю, не упоминая имени Инны Андреевны. Незачем Лешке знать, в кого я влюблен, тем более что я сам толком этого не знаю.

Блин, — тянет Лешка и сладко жмурится. — Придется мне тоже почитать. Рискованно, блин. Костик-то крякнул.

Так вот как, оказывается, звали охранника. Костик. А Лешке, что же, вообще на него наплевать? Я бы так никогда не сказал: “Крякнул”. Да нет, Лешке не наплевать. Он парень хороший, я его знаю, просто он выражается так, он циничен только внешне...

— Давай сделаем так, — мне приходит в голову идея, — ты перед тем, как начать читать, звонишь мне, я засекаю пять минут и через пять минут звоню тебе.

— Ага, а если я не услышу?

— Услышишь, — убежденно заявляю я. — Я же услышал.

— Так то ты, — сомневается Лешка, — а то я.

— Как хочешь, — я пожимаю плечами.

— Надо за пивом сходить, — задумчиво говорит Лешка.

— Надо, — соглашаюсь я.

— Кто пойдет?

— Ты сходи, — прошу я. — А то мне видеть никого неохота, пристанут с расспросами.

— Чудак ты, — смеется Лешка. — Все равно ведь пристанут рано или поздно, лучше рано, отделаешься сразу и все.

— Чтобы сразу отделаться, нужно общее собрание собирать.

— Так в чем же дело? — оживляется Лешка. — Это гениальная мысль! Короче, делаем так. Ты отсиживаешься здесь, а я выхожу, объявляю, что через час будет общее собрание, явка обязательна, на повестке дня твой рассказ о прочтении пьесы. В зале будет битком, вот посмотришь! Идет?

— Идет, — легкомысленно соглашаюсь я. Все лучше, чем рассказывать одно и то же каждому по очереди.

Лешка бежит за пивом, мы выпиваем с ним по бутылке и ждем назначенного часа, коротая время в бессмысленном трепе. Потом выбираемся из красного уголка, идем на сцену, где уже все собрались, сгорая от любопытства и нетерпения. И только увидев эти устремленные на меня взгляды, я с ужасом думаю о том, что же именно мне им сказать. “Правду!” — убеждает внутренний голос, но я с ним не соглашаюсь, потому что не доверяю своему внутреннему голосу — он безотказно точен в мелочах, но не раз подводил меня в серьезных делах.

— Здравствуйте, — говорю я и кланяюсь. Как-то само собой получилось, что я стою в середине круга, рядом со стулом, на котором лежит все та же пьеса, а все сидят вокруг и поедают меня глазами. Как и предполагал Лешка, явились все, даже те, кто приходит в театр только к спектаклю. Я представил, как весть о собрании мгновенно разнеслась по театру, как все бросились звонить отсутствующим, как те засуетились, засобирались, бросились из дому сломя голову. Любопытство — страшная штука.

Со мной вежливо здороваются, в глазах — нетерпение.

— Я начал читать пьесу, — говорю я, присаживаясь на краешек стула. — Это очень интересная штука, просто ужас какая интересная. Она словно для нас написана, то есть для нашей труппы. Я сразу понял, кого я буду играть, мало того, я сразу понял, КАК я буду его играть, вернее КАК я буду стараться его сыграть, потому что Павел Сергеевич (кивок в сторону Павла Сергеевича) увидит этого героя совершенно по-другому и заставит меня играть его совсем не так. — Павел Сергеевич с неудовольствием кривит губы, пожимает плечами. — В общем, так. Эта пьеса затягивает. Что это значит, я растолковать не могу, потому как сам еще не понимаю. Это как сон, который никак не может кончиться...

— Коленька! — ахает Инна Андреевна. — Вы могли не проснуться!

Я кланяюсь Инне, мол, спасибо за ласку, за заботу. На душе становится теплее.

— Николай, вы смелый человек! — Алексей Прокопьевич поднимается, пробирается ко мне и с чувством жмет мою руку. Глядя на него, встает и Григорий Самуилович, тоже жмет руку, потом подходят другие мужчины, среди них Лешка.

— Ну сядьте же, наконец, — увещевает мужчин Агнесса Павловна. — Николай Алексеевич, продолжайте, пожалуйста.

— А продолжать нечего, Агнесса Павловна, — говорю я, и лица у всех вытягиваются. — Сон был слишком интимный, чтобы рассказывать его публично.

На лицах женщин вспышка острого, жгучего любопытства, впрочем, и мужчины не отстают. Зоя и Наташа просто умирают от любопытства, и я чувствую, что не дадут мне покоя даже после этого общего собрания, поэтому решаю кое-что рассказать.

— Понимаете, — я тщательно подбираю слова. — Во время чтения я играл сцену любви с одной девушкой...

— Что значит сцену любви? — вскакивает Григорий Самуилович. — В постели?!

На лицах Агнессы Павловны и Павла Сергеевича неподдельный ужас.

— Нет-нет, — успокаиваю я, — никакой постели, что вы! Все было достаточно целомудренно. Только объятия и поцелуй.

Все успокаиваются, только на лицах молодого поколения явное разочарование. И тут я наконец замечаю глаза Инны. Я долго прятался от них, я не в силах был смотреть ей в глаза, рассказывая о сцене любви, мне казалось, что она сразу же все прочтет по глазам и поймет, КТО была та девушка. И, как мне показалось, она и поняла! В ее взгляде интерес, испуг и еще что-то, я не могу понять что, потому что сразу же отвожу взгляд.

— А поначалу я вообще был на сцене один. Текста не знаю, что делать и куда бежать не знаю, в глаза бьет свет, кричу Викентьичу, чтобы притушил свет, он послушался... — я ищу Викентьича, нахожу, подмигиваю, тот подмигивает в ответ.

— А кто играл девушку-то? — грудным голосом спрашивает Зоя.

— Девушку? — меня застали врасплох, я чувствую, что краснею, как первоклассник. — Девушку... Не знаю, какая-то незнакомая актриса... Не из нашей труппы.

Правой щекой физически ощущаю взгляд Инны, щека горит, и чувствую, что скоро ее задергает нервный тик.

— Вот такие дела, — говорю я, смешавшись и не зная, куда девать руки.

— Как она выглядела? — настаивает Зоя, и я вдруг понимаю, что ей жутко хочется, чтобы ту девушку играла она.

— Как выглядела? Ну... платье такое, с кринолином... темноволосая... брюнетка, словом... мне показалось, что лицо испанского типа... или цыганского. — Я описываю полную противоположность Инны, и щека моя продолжает гореть от ее взгляда. — Росту вот такого, — показываю рукой. — Ну какая разница? Не наша актриса. — Хочется провалиться сквозь землю, честное слово!

Агнесса Павловна строго оглядывает собравшихся и говорит:

— Я думаю, господа, не следует торопиться читать эту дьявольскую пьесу. Нужно разобраться с ней как следует. Павел Сергеевич, голубчик, где вы взяли-то ее? Кто автор?

Павел Сергеевич пожимает плечами, смущается:

— Да это мой знакомый дал мне, возьми, говорит, интересная штука. Автора я и не видал.

— Сами-то вы читали ее? — Агнесса Павловна поворачивается к Павлу Сергеевичу всем телом.

— Читал, — говорит Павел Сергеевич, и все тихо ахают.

— Читали?! Как?! Что?! Ну и как она?! — все вскакивают, теребят Павла Сергеевича, тот сидит смущенный, расстроенный, и по всему видно, что он солгал.

— Как же так? — восклицает Агнесса Павловна строго. Она поняла, что Павел Сергеевич обманывает. — Павел Сергеевич, вы приносите в театр пьесу, которую сами не удосужились прочесть?

Павел Сергеевич берет себя в руки, делает каменное лицо, встает.

— Я не обязан перед вами отчитываться, — говорит он. — Я сказал вам, что читал. Можете не верить — это ваше дело, но отчитываться перед вами я не намерен.

И он с достоинством уходит за кулисы. Агнесса Павловна презрительно щурится.

— Что происходит, господа? — вопрошает Алексей Прокопьевич. — Художественный руководитель подсовывает нам пьесу, рекомендованную ему каким-то там знакомым? Я спрашиваю — что происходит?

— Не берите в голову, голубчик, — машет рукой в Агнесса Павловна. — То ли еще будет! Скоро мы будем читать со сцены совсем незнакомый текст по бумажке.

Я не хочу участвовать в склоке, делаю знак Лешке, мы потихоньку выбираемся из круга, за кулисами решаем выпить еще по бутылочке пива и пытаемся незаметно смыться, но меня останавливает мягкая и нежная рука. Еще не видя Инны, я понимаю, что это она.

— Извините, Коленька, можно вас на минуточку?

Лешка исчезает, а у меня сердце начинает биться так сильно, что я боюсь, как бы оно не разбило грудную клетку и не выплеснулось наружу.

— Конечно, можно, — говорю хриплым голосом.

— Коленька, — она держит меня под руку, чем приводит в священный трепет и неописуемое томление. — Вы ведь солгали, да?

— Что вы имеете в виду? — мой голос совсем садится и напоминает хрип.

— Я имею в виду девушку, которая играла с. вами ту сцену.

Ну вот... Теперь мое сердце колотится еще и от страха, что она сейчас вытянет из меня правду.

— Что вы, Инна Андреевна, — выдыхаю я, — как можно?

— Я знаю, Коленька, — она смотрит мне в глаза, и я таю йод ее взглядом, — Я знаю, что с вами была я...

Мне второй раз за этот день захотелось провалиться сквозь землю, на этот раз намного сильнее.

— Инна Андреевна, откуда?!

— Я знаю, — повторяет она и слегка сжимает мою руку, и огонь пробегает по руке мне в голову. — Я чувствую, что это была я. Я видела сегодня сон...

— Бог с вами, Инна Андреевна, — беззвучно говорю я. — Я не хотел...

Инна Андреевна выпускает мою руку, слабо улыбается.

— Спасибо вам, что не рассказали все им, — она кивает в сторону сцены, откуда слышатся повышенные голоса.

— Как можно!

— Идите, Коленька, — улыбается она, — вы, кажется, куда-то собирались с Алешей?

Я ухожу на ватных ногах и понимаю наконец отчетливо, что люблю эту женщину, люблю до дрожи в коленках, до обморока...

Лешка ждет на лестнице. Видимо, что-то такое написано у меня на лице, потому что он не пристает с расспросами, хватает за руку и выводит из театра. На улице прохладно, ветер гоняет желтые листья, но летние палатки еще работают. Правда, мы не пользуемся ими, в них пиво намного дороже, мы идем в магазин, по предложению Лешки и по моему молчаливому согласию набираем шесть бутылок, пробираемся в театр, в бывший красный уголок, где я, наконец, немного отхожу после выпитой бутылки пива, начинаю понимать, что говорит Лешка, и отвечать впопад.

— Так, — говорит Лешка, разглядывая меня. — Кажется, ты ожил? Ты выпей еще, выпей. Мог бы и не обманывать меня, я все равно догадался.

— О чем?

— О том, кто играл ту девушку.

— Хорошо, хорошо, не надо! — я загораживаюсь ладонями. — Не говори мне ничего. И никому ничего, ладно?

— За кого ты меня принимаешь?! — возмущается Лешка, размахивая бутылкой. — Я не болтун, мог бы и заметить уже, не первый день знакомы. Ладно. Вернемся к нашим баранам.

— Ты о чем?

— О том, что сегодня вечером я стану читать эту пьесу. Вот. — Он исподлобья смотрит на меня. — Так что я позвоню, понял?

— Понял, понял. Звони. Пяти минут, я думаю, хватит?

— Хрен знает, — Лешка пожимает плечами. — На первый раз. А потом видно будет.

— Договорились.

Мы допиваем пиво и выбираемся из склада.

 

 

Половина двенадцатого. Я сижу и жду звонка. Но Лешка почему-то не звонит, хотя уже полчаса как дома после спектакля. Наверное, никак не может решиться. Я его понимаю. Решиться трудно, тем более что Костик все-таки умер. И тут — звонок! Я вздрагиваю, снимаю трубку.

— Ну, — говорит Лешкин голос. — Я начинаю.

— Давай. С богом.

— Ага, с богом.

Засекаю время. Интересно, какую сцену он будет играть? Что значит — какую? Ту же самую, ведь он начнет читать сначала, а не с середины. Та-а-ак... Стало быть, ему тоже достанется сцена любви? Только с кем? А если с Инной?! Нет, не может быть, ведь он будет играть не Михаила Афанасьева, а кого-то другого. Где там список действующих лиц? Я протягиваю руку, беру текст пьесы и швыряю назад, словно ошпарившись. Что я делаю?! Ведь мне нужно караулить Лешку!

А что, если звонок не подействует? Что, если он его просто не услышит? Не так нужно было действовать! Мне надо было пойти к нему домой, сидеть рядом и в нужный момент просто разбудить. Но он никогда к себе не зовет, наши отношения прекращаются, как только мы выходим из театра... Все равно, нужно было пойти к нему или притащить его к себе!

Прошло всего три минуты, но я набираю номер и слушаю густые гудки. Десять гудков... Двадцать... А вдруг на станции неправильно соединили? Набираю номер снова. Десять гудков... Двадцать... Тридцать... Черт возьми! А где он живет-то? По какому адресу? Нужно бежать, выручать его... В трубке что-то щелкает, и слышится недовольный голос Лешки:

— Алло.

— Фффу-у-у, — выдыхаю я. — Живой?

— Живой, — соглашается Лешка. — Что мне сделается?

— Ты читал?

— Читал, — Лешка отвечает не сразу и как-то неуверенно. — Да, пожалуй, читал. Завтра расскажу.

— Только больше не читай, ладно? — прошу я.

— Что я, не понимаю, что ли? — обижается Лешка. — Ладно, пока, мне тут надо кое над чем подумать.

— До свидания.

Я брожу по комнате, поглядывая на листки с пьесой. Искушение. Хочется взять и читать. Вздор! Читать нельзя. Нельзя? Глупости какие. Но ты же не проснешься! Кто сказал? Да и зачем просыпаться, если во сне так хорошо?

Так! Однако я убеждаю себя начать чтение. Причем себя я знаю очень хорошо — практически я себя уже убедил и барахтаюсь для проформы. Меня не останавливает даже то, что Наташа сегодня не придет и разбудить меня будет некому. Можно позвонить Лешке и попросить его, но почему-то не хочется. Вот так-так! Мне хочется уснуть и не просыпаться! Эта мысль заставляет меня застыть. Я стою посреди комнаты и слабо пытаюсь себя отговорить, хотя и знаю, что это мне не удастся. Я вижу вход в другую жизнь, и меня затягивает туда неодолимая сила... Коротко говоря, я усаживаюсь на диван, чувствую, как в кровь впрыскивается порция адреналина, оглядываю комнату: старый-престарый диван-кровать, еще более старое облезлое кресло, черно-белый телевизор на обшарпанной тумбочке в углу, давно не крашеный пол и не беленый потолок, самодельные полки с книгами, пара расшатанных стульев, на одном из которых и лежит вожделенная пьеса... Дрожащей рукой беру листки, переворачиваю страницу...

Пыльно, душно и темно. Где это я? Темно совсем, не видно ни зги. Впрочем, нет, вон огонек. Это пламя свечи, горит, не колеблясь. А тишина вокруг оглушающая. Иду на свечу, постепенно под ней вырисовывается граненый стакан, в котором она стоит, под стаканом — стол из нашего реквизита. Значит, я на сцене? Рядом со столом стоит стул с высокой резной спинкой, что-то я такого не помню. Если стул стоит — значит, на него нужно сесть, что я незамедлительно и делаю. По всем законам я должен сидеть сейчас лицом к публике. Делаю приятное лицо. А Викентьич с Санькой спят, что ли? Санька — это второй наш осветитель. Или в театре нет электричества? Кажется, директор говорил как-то кому-то, что театр задолжал энергетической компании. Но публика присутствует, я ее слышу — кашель, поскрипывание стульев, правда, будто издалека, словно приглушенный звук в телевизоре. Текста я не знаю, опять-таки, что делать — тоже не знаю, сижу себе и молчу. Кажется, в суфлерской будке кто-то шевелится? Парфеныч? Точно! В будке зажигают лампочку (ага, значит, электричество все-таки есть!), и я вижу морщинистое лицо нашего суфлера. Ну, давай, Парфеныч, подсказывай, что говорить-то. Парфеныч подмигивает мне — дескать, не грусти, парень, я здесь, а со мной не пропадешь. Я незаметно пожимаю плечами. Значит, у меня нет текста? Ну-ну. Подождем. А пока оглядываю себя. Черный пиджак, брюки, черные туфли. Под пиджаком ничего нет, я чувствую, только манишка и манжеты.

Кто-то идет. Я оборачиваюсь на шаги. Это Алексей Прокопьевич. Он в длиннополом сюртуке, цвет которого я не могу определить, в брюках и черно-белых матерчатых туфлях. На шее повязан замысловатый галстук. Он останавливается надо мной, недовольно жует губами.

— Михаил Сергеевич, вы не видели Анну Макаровну? Я ее уже полчаса ищу.

— Увы, Платон Федорович, не видал, — отвечаю я, чувствуя шевеление в груди, это зачем же ему Анна Макаровна, спрашивается? Ба, да я, кажется, ревную? — Присаживайтесь, прошу вас.

Да, оказывается рядом стоит еще один стул. Алексей Прокопьевич садится, откинув полы сюртука. Сюртук у него добротного сукна, пошит идеально, он ему очень идет.

— У меня к ней дело, — поясняет он. Я киваю, а Алексей Прокопьевич закуривает ароматную папиросу с длинным мундштуком, выпускает клуб дыма. Слышится перестук женских каблучков.

“Это она!” — бухает у меня в груди. Это и правда она, Анна Макаровна. Мы вскакиваем, Алексей Прокопьевич прикладывается губами к ее руке... Моя очередь. Я беру эту руку и... Я на крыше, возле своих любимых лошадей. Все-таки взлетел! Ледяной ветер пробирает до костей. Я здесь, Анна Макаровна, я прыгну с этой высоты, прыгну и, падая, прокричу на весь мир, что люблю вас! Как давно я этого хочу! Пусть все узнают, все! И я забираюсь на лошадей, их морды нависают над театральной площадью, там ходят люди. Разойдитесь, прошу мысленно, разойдитесь, я не хочу, чтобы кто-то пострадал, я хочу прыгнуть... Но людей становится все больше и больше, это похоже на театральный разъезд. Тут я замечаю взгляд левого коня, он повернул голову и смотрит неодобрительно. Вижу искаженные лица всадников — уж они-то готовы были умереть за идею, нисколько не сомневаясь. Но они не смотрят на меня. Кто я для них такой? Жалкая козявка, вроде той, что можно безнаказанно раздавить в безумной скачке к идеалам коммунизма.

Слово “коммунизм” отрезвляет меня, наверное, потому, что я не терплю этого слова, патологически, всеми фибрами души. Что я здесь делаю, черт побери? Мне кажется, что я только что хотел прыгнуть вниз и разбиться насмерть с именем Инны на устах. Так и есть! Я медленно и осторожно спускаюсь с коня, и мне кажется, что он кивает — правильно поступаю, стало быть! — осторожно иду по жестяной крыше, крашенной зеленой краской, стараясь не наступать на ржавые пятна, пролезаю в окошко, иду по пыльному чердаку, засиженному голубями, спускаюсь в люк... Боже мой, ведь я едва не прыгнул! И ради чего? Ради невысказанной любви! Почему так? Что толкает меня на крышу? Почему я хочу умереть? Ведь я целовал ее и она отвечала, она была в моих объятиях, обмякшая, готовая ко всему, разве может такое быть без любви? Может, может, такое случается сплошь и рядом! Чепуха! Случается, но только не с Инной! С ней такого быть просто не может, она не такая! Я в этом категорически убежден, все ее поведение говорит об этом, она не такая, она не такая!

Прохожу по лестнице, спускаюсь в вестибюль, выхожу через тяжелые дубовые двери. На театральной площади пусто — разъезд закончился — вот теперь-то и можно бы прыгать, но мне уже не хочется, мало того, я в ужасе от того, что минуту назад готов был сигануть вниз, на эти каменные плиты. Домой, домой! Вечер. Темнеет, и температура понижается, дует ветер, я кутаюсь в длиннополое пальто, прижимаюсь губами к мягкому кашне. Домой, домой! Больше я не стану читать эту пьесу. Не станешь?

Совсем?! Не стану, не стану! Врешь, станешь! Ты уже не можешь не читать ее, она захватила тебя как наркотик, от которого ты не можешь отказаться. Хорошо, хорошо, пусть не смогу, но сегодня — уволь, читать не стану.

Я вбегаю в подъезд, мгновенно поднимаюсь на четвертый этаж, ищу ключи, трясущимися руками открываю замок, вбегаю, прислоняюсь спиной к двери и сползаю на пол — ноги вдруг отказываются служить. Я сижу так очень долго, пока не начинает звучать звонок — по всей видимости, это Наташа. С трудом поднимаюсь на ноги, отпираю дверь. Да, это она...

— Ты что, только пришел? — она проходит, ставит сумку на пол, снимает плащ. — Я тебе поесть принесла.

Я знаю, что в сумке. Это гороховый суп и жареная свиная грудинка. Вкусно. Наташа хорошо готовит, в этом я имел случай убедиться.

— Как дела? — она присаживается на краешек дивана, складывает руки на коленях, как примерная школьница.

— Прекрасно, — я пожимаю плечами. — Что мне сделается?

Наташа улыбается.

— У тебя как? — интересуюсь в ответ.

— Ничего. Мама немножко прихворнула. Простуда. Сейчас такая погода простудная.

— Да, — соглашаюсь я, — Я тоже... Едва не простыл сегодня. — Я вспоминаю театральную крышу и пронизывающий ветер, и как я едва не спрыгнул вниз, и вздрагиваю от ужаса.

— Что с тобой? — замечает мое состояние Наташа.

— Все в порядке, — я стряхиваю наваждение, присаживаюсь рядом.

— Там, в сумке... — начинает Наташа, но я перебиваю:

— Гороховый суп и свиная грудинка!

— Провидец, — смеется Наташа. — Ты не угадал ровно на сто процентов! Там рассольник и поджарка.

— Вот как? — я тоже смеюсь, а сам в полном недоумении — раньше я всегда угадывал по запаху, даже не по запаху, а так, не понять как. Промахнулся, надо же! Ну что ж, не очень-то и хотелось.

— Ну ладно, я пойду, — Наташа встает, идет на кухню, выгружает посуду, забирает старую, на этот раз вымытую: не такой уж я и неряха, как могло показаться. — Пока.

— Пока, — я запираю за ней дверь, мою руки в ванной, иду на кухню. Бог мой, как хорошо, что у меня есть жена... Бывшая жена. Что бы я ел, не будь у меня бывшей жены? А впрочем, не будь ее, может, я относился бы к себе с большим вниманием. Я вздыхаю, открываю кастрюльку. И никакой там не рассольник, а гороховый суп! А в тарелке что? Поджарка... Значит, если я и сошел с ума, то ровно наполовину, значит, у меня еще есть шанс.

Я уплетаю суп и поджарку, добрею к себе, потому как больше мне не к кому добреть, живу я один, у меня даже кошки нет. Завести кошку, что ли? Только кто же ее будет кормить? Опять Наташа? Нет, не годится.

Включаю телевизор, там идет какой-то детектив с участием Эркюля Пуаро. Пуаро играет Питер Устинов, играет великолепно, даже забываешь, что, читая книжку, представлял сыщика совсем не таким. Вот как надо играть, — говорю я себе. Тебе так никогда не сыграть. Впрочем, отчего же никогда? Будь у меня роль Пуаро... Вздор, у меня не может быть роли Пуаро, уж кто-кто, а я на него совсем не похож — я худой и длинный, и голова у меня на яйцо никак не похожа. У Устинова тоже не похожа, конечно, но это значения не имеет, а вот мой рост — дядя, достань воробушка! — для роли Пуаро не подходит. Ну и ладно, не очень-то и хотелось.

Фильм заканчивается, я выключаю телевизор, взгляд падает на стул, на котором все так же лежит та самая пьеса, и я вздрагиваю. Ведь я ее читал во второй раз! Все, что случилось со мной сегодня, случилось по сюжету пьесы... Что происходит? Я со страхом смотрю на брошюру, мне не хочется к ней притрагиваться, мне кажется, она обожжет меня...

 

 

На следующий день, войдя в здание театра, первым делом замечаю Инну Андреевну. Мне кажется, она ждет меня, потому что она бросается мне навстречу, лицо у нее взволнованное и прекрасное.

— Коленька, мне необходимо с вами поговорить.

Она берет меня за руку, рука ее холодна и дрожит, ведет к себе в гримерную, усаживает на стул, взволнованно ломает руки, смотрит с отчаянием.

— Да что же случилось, Инна Андреевна?

— Коленька, я начала читать пьесу!

— Вы?! Пьесу? Боже мой, зачем же?

— Как же зачем? Как же зачем? — Инна Андреевна наконец усаживается напротив меня на вращающийся стул. — Ведь ее надо было прочитать! Вот я и начала.

— И что же? — в горле у меня сухо, как в пустыне.

— И что же? — повторяет она и смотрит на меня безумными серо-голубыми глазами. — Вы еще спрашиваете! Я... Вы... Мы... — она беспомощно умолкает, смотрит на меня с ужасом.

Я понимаю, ЧТО она пережила, это взводит меня, как тетиву в арбалете, я весь напрягаюсь.

— Инна Андреевна, что же вы так переполошились? Ведь это же только пьеса.

— Пьеса... — повторяет она, и мне кажется, что в ее взгляде мелькает разочарование. — Да, вы правы, пожалуй. Это только пьеса.

Господи, зачем, ну зачем я это сказал?! Но сказанного уже не вернуть... Вот черт! Исправляй! Говори что-нибудь! Ну же! Ну! Но язык не повинуется мне, в присутствии Инны Андреевны я всегда терялся, а теперь и подавно.

— Простите, Коленька, — говорит она сухо. — Я сама не знаю, что со мной произошло. Мне казалось, что... — она умолкает, словно ждет чего-то. Ну же! Ну!

— Инна Андреевна, — я с трудом шевелю непослушными губами, — Инна Андреевна... — Что происходит со мной дальше, я не понимаю, но каким-то непонятным образом я оказываюсь перед ней на коленях, целую ее руку, бормочу что-то бессвязное. А она вдруг запускает пальца мне в волосы, теребит их, и я теряю контроль над собой.

— Инна, Инна, я люблю тебя, — бормочу я в ее руку, надеясь, что она не услышит, не разберет мой лепет, но она слышит, потому что вздрагивает и убирает руку.

Я вскакиваю в полном замешательстве.

— Нет-нет! Инна Андреевна! Вам показалось! Я этого не говорил! Что вы, как можно!

Пятясь, я подбираюсь к двери, нашариваю ручку, а вижу только ее широко распахнутые глаза, глаза, в которых так хорошо и сладко сгинуть навсегда...

Вылетаю из гримерной, хватаю ртом воздух, несусь куда-то, не разбирая дороги. Прихожу в себя где-то на лестнице, недалеко от склада, иду туда, долго не могу отпереть дверь, наконец пробираюсь внутрь...

Да, видимо, я совсем несовременен. Чего, собственно, я боюсь? Почему я не могу открыть ей свое чувство? Потому что сам еще в нем не уверен? Ерунда! Разве можно быть неуверенным, если ее присутствие ТАК на меня действует? Подумаешь, действует, просто она обладает сильным женским магнетизмом, в ее присутствии любой мужчина теряется, даже Алексей Прокопьевич, старый женский сердцеед, которого никак не заподозришь в застенчивости.

Я закрываю глаза и вижу перед собой ее. Боже, как же она прекрасна! Она идеальна! У нее чудный бархатный голос семнадцатилетней девочки, естественные светлые вьющиеся волосы, лучистые глаза. Она почти не пользуется косметикой, в отличие от наших записных красавиц Зои и Наташи, которые накладывают на лицо тонны грима, даром что моложе Инны в два раза, если не больше. Да, приятель, похоже, что ты ее любишь. Но полноте, любовь ли это? Может быть, это просто страсть? Ну ты сказал! Любовь и страсть — разве можно их разделять? Что за любовь без страсти, и что за страсть без любви?

Краем сознания улавливаю движение, кто-то пробирается сквозь завалы старых декораций, чертыхается. Это Лешка. В руках у него пакет, который позвякивает пивными бутылками.

— Здорово, — говорит Лешка, подозрительно оглядывая меня. — Ты что, заболел? На тебе лица нет.

— Да, пожалуй, заболел, — отвечаю я, пытаясь задержать ускользающий образ любимой.

— Тогда надо выпить! — убежденно заявляет Лешка. — От твоей болезни лекарство одно — алкоголь.

— Ну вот еще! Что ты знаешь о моей болезни?

— Брось, старик, — морщится Лешка. — Это видно невооруженным глазом. И потом, я ведь читал пьесу.

— Ну и что?! Какое отношение имеет эта чертова пьеса к моей жизни?

— Эх, старик, ты не хуже меня знаешь, какое.

— А я вчера второй раз начал читать, — пытаюсь перевести разговор на менее щекотливую тему. — После того как тебе позвонил.

— Ну?!

— Да. И теперь не знаю, где я — в пьесе или в жизни.

— Как меня зовут? — неожиданно спрашивает Лешка.

— Ты что, забыл? — я пытаюсь улыбнуться деревянными губами.

— Я-то не забыл! А вот ты?

— Алексей, — говорю я обиженно.

— Ну вот, — Лешка опрокидывает бутылку, булькает пивом. — Значит, ты в жизни. В пьесе меня зовут Петром.

— Да ну?

— Вот тебе и ну. А тебя как зовут?

— Слушай, а тебе не кажется, что наш разговор напоминает беседу в дурдоме?

— Кажется, — соглашается Лешка. — Вся жизнь — дурдом. Ты разве в этом еще не убедился?

— Николай, — говорю я.

— Правильно, — отзывается Лешка, — Вот видишь, никакой это не дурдом, а простое выяснение нашего нахождения. И никакая это не пьеса. Вот и все. Сиди, спокойно пей пиво.

— Я и пью.

— Твое здоровье, — мы шутовски чокаемся бутылками. — Твое ДУШЕВНОЕ здоровье, — добавляет Лешка, и мы ржем как сумасшедшие.

 

 

Театр напоминает театр перед премьерой. Всеобщее возбуждение. То и дело кто-нибудь объявляет, что он (она) начал (начала) читать пьесу. Вокруг сразу собирается кружок любопытных, слушают, разинув рты. Скорее всего, врут напропалую, но как проверишь, если я сам не знаю сюжета? Масла в огонь подливает весть о том, что Костик умер своей смертью, что его не отравили. Сердечная недостаточность, вот вам. Вот и думайте, связано это с пьесой или не связано. Все поголовно склонны думать, что связано, еще как. Оказывается, в пьесе есть персонаж, покончивший жизнь самоубийством. И знаете, каким способом этот персонаж сводит счеты с жизнью? Он забирается на крышу театра и прыгает вниз!

Когда я услышал это, во мне все оборвалось, упало и покатилось. Но потом я немного подумал и решил, что все это бред. Ну какое отношение Костик имел к нашей труппе? Никакого, собственно. Он был охранником, сидел в своей каморке или торчал в вестибюле, никто не замечал за ним наклонностей к актерскому ремеслу. Мог ли он кого-то играть в пьесе? Нет, братцы, его смерть — чистое совпадение!

Кстати, кто это там прыгает с крыши? А бог его знает. Не прописано в пьесе. Вот тебе и на! Это что же получается, прыгнуть может всякий, в том числе и я?! Ладно, успокойся. Сказано же — не прописано, что прыгаешь ты. Как же, успокоишься здесь! А кто не далее как вчера едва не сиганул с этой самой крыши? А ты не бери Инну за руку, и не захочется на крыше оказаться. Я и так не беру, это она всегда берет меня за руку, как я могу осмелиться взять ее. Инна... Инна... О, наваждение!

Куда бы я ни пошел, что бы я ни делал, о чем бы ни думал, всюду ее образ, ее глаза, ее руки, ее фигура, ее походка. Она повсюду, она со мной, она здесь, в сердце. Что имеет значение в этой жизни, которую Лешка обозвал дурдомом? Любовь. Только любовь имеет значение, все остальное — хлам. Да, да, я могу так говорить, более того, я могу отстаивать это утверждение хоть перед кем, где угодно и когда угодно. Вот перед Лешкой, например. Опять же, за кружкой пива. Мы сидим с ним все в том же закутке на складе, вдали от лишних глаз.

— Нет, старик, — возражает Лешка. — Любовь любовью, а деньги тоже имеют значение.

— Деньги?

— Да, дорогой, деньги. Куда твоя любовь без денег?

— Как куда?

— Не прикидывайся, ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. С милым рай и в шалаше, я знаю, наслышан. Месяц рай, два месяца рай, полгода рай, год. А потом ты начинаешь замечать, что твоя милая задумывается о том, что сквозь крышу шалаша могло бы и не капать, и ветер в щели мог бы и не задувать, и холодно в нем, особенно зимой, и до магазинов далеко, и пешком ходить надоело, а в общественном транспорте давка, воры и хамы. Да и тебе самому уже кажется, что рай как-то потускнел, потерся и обветшал. А денег-то, денег у тебя и нет. А без них ты можешь прожить в своем шалаше вечность, ну, не вечность, так до старости. Вот так-то, старик, вот так-то.

— Знаешь, вот я влюблен, и мне кажется, что ничто другое не имеет значения.

— А ты раскрой глаза пошире, — смеется Лешка.

— Какой ты, Лешка, приземленный.

— Я? Да, пожалуй, приземленный, — неожиданно легко соглашается Лешка. — Но я тебе завидую по-черному. У тебя есть любовь, и тебе наплевать на деньги...

— Ну почему же наплевать? Далеко не наплевать.

— Ну, по большому счету. Ты же говоришь, что только любовь имеет значение. У меня вот любви нет, поэтому я и думаю только о деньгах.

— Давай придем к компромиссу, — говорю я. — Давай будем считать, что в этом мире имеют значение только любовь и деньги.

— Э, а как же дружба? Дружба разве значения не имеет?

— Ну, — говорю я неуверенно, — так мы можем раздуть список...

— А как ты хотел? Только так, список получится большой.

— Ну хорошо, — соглашаюсь я, — тогда давай сформулируем так: в этом мире наибольшее значение имеют любовь и деньги...

— Ужас какой, — говорит Лешка. — Ты вслушайся, что ты сказал: любовь и деньги. Это проституция, что ли?

— Иди ты! — огрызаюсь я. — Проституция и рядом с любовью не лежала.

— Давай не будем ничего формулировать? — просит Лешка. — Давай просто пить пиво и говорить о чем хочешь. О любви? Пожалуйста. О дружбе? Пожалуйста. О деньгах? Сколько угодно!

— Давай, — вынужден согласиться я. И мы пьем пиво и говорим обо всем. Потом переходим на тему пива.

— Вот смотри, — Лешка показывает мне наполовину опорожненную бутылку. — Вот пиво. Что такое пиво?

— Слабый алкогольный напиток, — отвечаю я.

— Не-ет, старина, это не только напиток. Это — хорошая беседа. Это — дружба, если хочешь. Пиво развязывает язык, сближает и объединяет людей.

— Ну, водка тоже развязывает язык.

— Водка? Ну и сколько бы мы с тобой просидели над бутылкой водки? И потом водку надо закусывать. Нет, старина, за водкой ТАК не посидишь. Водка предполагает стол с закуской, а если закуска представляет собой черствый кусок хлеба или пропотевшую подмышку, то это уже пьянство какое-то получается. Водка — это праздничный стол, а пиво — это для таких, как мы, для нашей ситуации. Пиво можно пить и в этом гадюшнике, — он обвел рукой наш закуток. — Или под лестницей, с Викентьичем. А водку я не люблю! Так что пей пиво!

Мы чокаемся бутылками. Потом Лешка уходит по каким-то делам, а я слоняюсь по театру. Мне хочется увидеть ЕЕ, хоть краем глаза, хоть мельком, я чувствую, что если не увижу ее, у меня испортится поднятое пивом настроение, мне станет плохо. Знаю, что она сидит в своей гримерной. Что она там делает? Это тайна. Но она может сидеть там целыми днями, читать какую-нибудь книжку, я однажды видел одну ее книжку, это был Шопенгауэр. Чтобы женщина читала Шопенгауэра... Я, например, пробовал читать, кстати, после того как увидел, что его читает Инна. Мой опыт был плачевным. Я заснул на второй странице. Я никому не сказал, даже Лешке, хотя Лешка тоже едва ли станет читать Шопенгауэра. А ещё говорят, что она читает Костаньеду. Этот Костаньеда просто стал модным каким-то. По выражению Лешки, в кого ни плюнь, всякий читает Костаньеду. Я не хочу читать Костаньеду. Принципиально. Вот не буду и все тут. Едва ли я стану умнее, прочитав Костаньеду, как не стал умнее, прочитав “Опыты” Монтеня.

Набраться наглости и постучать? Эта мысль приходит мне в голову при виде двери, ведущей в ее гримерную. У меня даже рука поднимается в порыве, но потом опускается бессильно. Не смогу ведь. Да и пивом от меня разит за версту. Нет, надо уйти от этой магнетической двери, уйти подальше и не появляться в этом коридоре... И я пытаюсь уйти, как вдруг дверь в ее гримерную распахивается и на пороге появляется она, в каком-то неописуемо воздушном платье, сотканном из солнечных бликов.

— Вы здесь? — говорит она своим волшебным голосом. — А я вас жду. Заходите, пожалуйста.

Я словно пристал к полу — не могу сделать шаг.

— Ну что же вы? Входите же!

С трудом переступаю парализованными ногами, прохожу мимо нее, стараясь не дышать. Останавливаюсь посередине комнаты, увешанной старыми афишами, жду, что будет дальше. А она подходит ко мне вплотную, запрокидывает голову, мои руки сами собой заключают ее в объятия, и мы начинаем целоваться... О, какое это блаженство, целовать любимую женщину! Тот, кто этого не испытывал, тот и не жил! Она такая мягкая и податливая в моих руках... Краем глаза вижу нас, отраженных в трельяже, слитых воедино... Мы вместе! От этого можно сойти с ума. Отрываюсь от этих сладких губ, самых лучших в мире губ, таких нежных и ласковых, целую ее шею, платье поддается под губами,

сползает, открывая плечи... Она что-то шепчет, что-то страстное... О-о-о! Боже мой, я ведь ее сейчас совсем раздену, это не платье, это только видимость...

— Мишенька, Мишенька, милый мой... — шепчет Инна, и я вдруг каменею и покрываюсь холодным потом. Мишенька?!

— Инна Андреевна! Инна Андреевна, проснитесь! Проснитесь, Инна Андреевна! — я почти кричу, в отчаянии тряся ее за плечи, она отшатывается, глаза ее полны ужаса.

— Что? Что? Что? — повторяет она, не в силах остановиться.

— Проснитесь, Инна Андреевна! — кричу я ей в лицо, — Это не пьеса, пьеса закончилась, вы в реальной жизни!

— Что вы такое говорите, Миша?

— Я не Миша, Инна Андреевна! Я не Миша! Меня зовут Николай! Николай! Поймите же вы, в самом деле!

— Николай, — произносит она отрешенно, и я еще больше холодею, потому что слышу в ее голосе неподдельное разочарование. — Николай. Да. Я поняла. Оставьте меня.

— Инна Андреевна, дорогая...

— Оставьте, прошу вас! — у нее на глазах слезы. — Уйдите же! И... и... отпустите меня, мне больно.

Тут только я замечаю, что держу ее за плечи мертвой хваткой, разжимаю пальцы. Она отворачивается, тихо говорит:

— Простите меня, Коленька.

— Ну что вы, Инна Андреевна...

— Идите же!

— Инна Андреевна, умоляю вас, сожгите вы эту пьесу от греха!

— Да, да, обязательно. Да идите же!

Я выхожу за дверь, причем замечаю любопытные глаза Наташи, которая как раз проходит мимо. Ну вот. Теперь весь театр узнает, что я вышел из гримерной Инны Андреевны в виде совершенно никаком. Это плохо. Мне-то все равно, а вот Инне Андреевне...

Оглушенный, иду куда глаза глядят. На кого-то натыкаюсь, здороваюсь, пытаюсь отвечать впопад, худо-бедно мне это удается, выскакиваю из театра и бреду по улицам, подставляя ветру пылающее лицо и пытаясь осмыслить происшедшее. Вот так-так! Значит, она любит этого Мишеньку, черт бы его побрал совсем. Вот это удар. Всем ударам удар. Мишенька. Ха! Мишенька. А я — Коленька. Тоже мило, тоже хорошо, но... Не то. Совсем не то. Чертовщина какая-то! Собрать все экземпляры проклятой пьесы и спалить! Но как же! Соберешь ее теперь... Там она меня любит, а здесь? А здесь я для нее ноль без палочки, мне можно запустить руку в волосы, ласкать как котенка или собаку, почесывать за ухом и приручать. И я млею, как дурак, от ее прикосновений, от ее близкого дыхания, от того, что вижу ее, а она... Да она же ни в чем не виновата! Быть может, ей так же трудно открыть тебе свое чувство, как и тебе свое. А там, в пьесе, все происходит вроде бы как по сюжету, там можно свободно плыть по течению и любить Мишеньку, поскольку автор так написал... Может быть, так и есть? Это успокаивает немного, но потом бес снова начинает нашептывать на ухо всякую чушь, заводит меня в обратном направлении, и я опять распаляюсь от обиды и воспаленного самолюбия отвергнутого любовника.

Вот оно, страдание, вот оно, то чувство, без которого не бывает любви. Я страдаю и мучаюсь от ревности к самому себе, терзаю свою душу... И тут в голову приходит такая ужасная мысль, что я останавливаюсь, словно стукаясь о стену, и стою, тупо глядя перед собой, ужасаясь и дрожа. Нет. Нет! Нет!!! Об этом даже и думать нельзя! Это ужасно, это страшно! Это... Мне приходит мысль убить Мишеньку! Забраться на крышу и выполнить его (и мое тоже!) желание прыгнуть вниз. Господи, зачем ты внушил мне эту мысль? Ведь не может же быть так, чтобы тебе эта мысль была угодна! Господи, какое тебе дело до театральных пьес и их героев? Какое тебе дело до презренных лицедеев, играющих роли в этих пьесах?

Я стою, оглушенный и потерянный, постепенно приходя в себя. Зачем ты впутываешь в это дело Господа? Он тут совершенно ни при чем. В твою, в твою голову пришла мысль, ты и отвечай. Вот нечего больше делать Господу, как сидеть и внушать всякие мысли третьеразрядному актеришке! Ты родил эту мысль, это в твоей голове произошли таинственные химические реакции, следствием которых и стала эта ужасная мысль. Убить Мишеньку! Это ж надо! Вершитель судеб нашелся! Тварь дрожащая или право имею? Раскольников недоделанный!

Я встряхиваю головой, чувствую, что она пухнет от всего происшедшего и начинает болеть. Головной боли мне только не хватало! Все что угодно стерплю, кроме головной боли. Ну, разве что еще зубной. Терпеть не могу, когда болит голова! Назад. Надо идти назад и, пока боль не расколола голову пополам, попросить таблетку у Агнессы Павловны, у нее всегда есть с собой анальгин или тройчатка. Я оглядываюсь и с трудом соображаю, куда это меня занесло. Я шел наугад, совершенно не отмечая в сознании пройденный путь. Да, здесь где-то есть аптека, можно зайти и купить таблеток, но в кошельке всего несколько мелких монеток, в общей сложности на рубль, а анальгин, наверное, стоит дороже. Мимо, мимо, в театр, к Агнессе Павловне — лечить голову!

Агнесса Павловна тут же ставит всех с ног на голову, и вот уже кто-то бежит намочить полотенце холодной водой, кто-то бежит за водой кипяченой — запить таблетку, меня укладывают на кушетку в одной из многочисленных театральных комнатушек, обвязывают голову мокрым полотенцем, дают таблетку, поддерживают голову, словом, хлопочут — как могут. Вот за что я и люблю наших женщин — умереть не дадут, хоть бы и с похмелья. Агнесса Павловна распоряжается, и в глазах такая материнская любовь. Я нахожу ее руку, с благодарностью пожимаю.

— Спасибо вам огромное, дорогая Агнесса Павловна, — говорю с чувством.

— Ну что вы, голубчик, какие благодарности. Не стоит.

Она отворачивается.

— Зоенька, вы приглядите за Николашей, пусть он отдохнет.

— Конечно, Агнесса Павловна, — радостно отзывается Зоенька.

Еще бы ей не радоваться, сейчас меня оставят наедине с ней и она начнет приставать ко мне с разговорами. И нас оставляют наедине, и Зоенька по праву остается меня опекать, хотя опекать меня — совершенно излишне, но Агнесса Павловна велели, ослушаться — не моги.

— Коля! — говорит Зоя свистящим шепотом, — Я читала пьесу.

— Ммм? — мычу я. Глаза у меня страдальчески закрыты.

— Да! — выдыхает Зоя. — Я прочитала две сцены. Нет, даже три.

— Ммм?

— Да, только я не понимаю, из-за чего такой сыр-бор разгорелся.

— Ммм?

— Пьеса как пьеса, ничего интересного.

— Вы играли в ней?

— Коля, как я могла в ней играть, когда она еще не утверждена к постановке?!

Я открываю глаза, с интересом смотрю на Зою. У нее немного разочарованное лицо. Красивая девушка, и фигура отличная, и ноги, и все остальное. Просто даже очень красивая девушка, и макияж у нее наложен правильно, зря я говорил, что она кладет его тоннами, неправда это, вовсе не тоннами, словом, всем хорошая девушка, но в пьесе она не играла...

— Коля, я не понимаю, что все так носятся с этой пьесой? Что в ней такого?

— Зоя, да я тоже не понимаю, — вру я. — Помните, как у Твена: “Они раздули этот банальный случай, а простаки подхватили их крик”?

Зоя не помнит, как там у Твена, она вряд ли знает, кто такой Твен вообще.

— Да вы не огорчайтесь, Зоя, — говорю я как можно мягче.

— Опять ты на “вы”... — вот теперь Зоя огорчена. Ей хочется, чтобы я был с ней на “ты”.

— Не огорчайся, Зоя, — говорю я, вспоминая, как мы однажды пили с ней на брудершафт (“чтобы перейти на “ты” и стать ближе друг к другу”), и как после этого я поцеловал ее во влажные холодные губы. Зоя проявляет ко мне повышенное внимание, и вовсе не потому, что я для нее — объект для брачных уз, она еще достаточно молода, и у нее еще не все потеряно в плане поимки богатого жениха... Впрочем, я не знаю. Может быть, и поэтому... Чужая душа — потемки, а женская душа — полный мрак.

— Да нет, просто как-то обидно, — задумчиво говорит Зоя, разглядывая какую-то точку на моем лице, — Все крутятся вокруг этой пьесы, делают многозначительные лица, понимают друг друга, перешептываются, а я — как дура!

У нее на глаза навертываются слезы.

— Ну что ты, Зоя, что ты, — я накрываю ее ладонь своей. — Вздор какой.

— И ничего не вздор! Наверное, я не театральное существо, вот. Не из этого мира.

— А из какого же?

— Не из этого. Из мира денег и прагматизма. Я приподнимаюсь на локте.

— Вот как?

— Да, — она достает платочек, промокает глаза. — Наверное, мне не следовало идти в театральное. Сидела бы сейчас в какой-нибудь фирме...

— Ну что ты говоришь, Зоя, ты прекрасная актриса.

— Правда? — слезы у нее мгновенно высыхают, она шмыгает носом и ждет продолжения.

— Конечно, правда, — подтверждаю я. — Как вы играли в “Бесприданнице”, тогда вас сама Агнесса Павловна похвалила. Помните?

Зоя радостно кивает. Она, конечно же, помнит это. Я не кривлю душой, Зоя и впрямь неплохая актриса. Ну что поделаешь, если эта новая дьявольская пьеса ее не захватила и не увлекла? Так бывает, и нечего огорчаться.

— Спасибо, Коля.

— Ну что ты, не стоит. Знаешь, я вот поговорил с тобой и мне стало легче, — говорю я, и это снова правда — головная боль почти прошла.

— Мне тоже стало легче, — улыбается Зоя, потом наклоняется и целует меня в плохо выбритую щеку. — Спасибо тебе, Коля, ты замечательный парень.

“Не все так считают”, — вспоминая бывшую жену, думаю я.

— Коля! — говорит Зоя с придыханием. — Наташка видела тебя выходящим от Инны...

“Вот, — думаю я с тоской. — Вот и началось самое главное”.

— Пустяки, — говорю как можно равнодушнее. — Она попросила открутить какую-то крышку на какой-то баночке, ее заело. Я открутил. Вот и все.

— Слухи пойдут, — Зоя немного разочарована, словно ожидала, что я расскажу ей всю правду.

— Да, жалко, — отвечаю я. — Было бы хоть за что, а то так, по пустякам. Ладно, знаешь, у меня голова совсем прошла. Я пойду. Спасибо тебе за участие.

— Ну что ты, не за что.

Голова у меня и правда прошла. Как говорит в таких случаях Лешка, голова прошла, можно и по пиву. Но Лешки нет, и никто его не видел. Зато мне попадаются Викентьич с Сашкой. Несмотря на мои отнекивания и заверения в полном отсутствии денег, меня увлекают под лестницу и вручают бутылку пива. Сидим, пьем пиво, лениво перекидываемся фразами.

— Ну что, Коля, — спрашивает Викентьич, — как там ваша пьеса?

— Пьеса живет, действует и дает экономический эффект, — острю я. Сашка хмыкает в бутылку, Викентьич улыбается, показывая отсутствующий зуб.

— Это хорошо, — говорит он. — А то боялись все — как бы кто еще не преставился.

— Викентьич, а ты не читал? — интересуется Сашка.

— Нет. Успею еще. Не люблю я это дело.

— Какое? — спрашиваем хором мы с Сашкой.

— А вот это — пьесы читать. Потом смотришь ее на сцене и думаешь — мама родная и то ее не узнает. На бумаге — одно, на сцене — совсем другое. Бедные авторы, мне их всегда жалко. Даже Чехова жалко, Гоголя.

— Это почему?

— А потому. Ты вникай, как сейчас пьесы эти ставят. Вот скажем, “Ревизор”. Хлестаков в широченных штанах с накладными карманами, кроссовках “Найк” и ветровке “Адидас”. Каково? Или Гамлет в свитере. Ну не может Гамлет петь свой знаменитый монолог под гитару. Я, конечно, мужик уже старый, прямо скажем, консервативный, может, поэтому меня и коробит от таких постановок.

— Меня тоже коробит, — поддерживаю я его.

— А мне по барабану, — равнодушно говорит Сашка. — Я эти пьесы и не смотрю вовсе.

— Да я тоже не смотрю, — соглашается Викентьич. Он медленно достает пачку “Примы”, обстоятельно разминает сигарету, со вкусом прикуривает, со вкусом выпускает дым. Мы с Сашкой, некурящие, завороженно смотрим за этим незамысловатым ритуалом. — Где их смотреть-то?

Мы с Сашкой смеемся. Действительно, где их смотреть-то? В нашем театре такое шоу не увидишь, а в Москву на премьеры мы не ездим по той причине, что у нас денег нету — мы все пускаем на пиво. Это Лешка так говорит, и он недалек от истины. Тут и появляется Лешка, легок на помине, деловито занимает у Викентьича денег и бежит в магазин за пивом. Через четверть часа мы пьем холодное пиво уже вчетвером.

 

 

Когда я оказываюсь в театре один, меня как магнитом тянет к двери гримерной Анны Макаровны. Это после того, что там произошло. Забыть такое мне не под силу, эта сцена стоит у меня перед глазами и днем, и ночью. Днем я ни на чем не могу сосредоточиться, ночью не могу уснуть, а когда засыпаю, вижу во сне ее, податливую, обмякшую, доступную, вижу, как сползает с нее это воздушно-солнечное платье, обнажая ее плечи, грудь... И ее шепот колоколом бьет у меня в голове:

— Мишенька, Мишенька, милый мой...

Что же произошло т, огда? Почему она так резко отстранилась от меня? Николай... Откуда выплыло это имя? Это персонаж пьесы, которого я играю. При чем здесь он? Насколько я знаю, у него с Инной Андреевной ничего не получается, хотя он и влюблен в нее по уши... А у меня? У меня получается?

Пять раз прохожу мимо двери, пять раз останавливаюсь, рука поднимается и опускается. Никак не решусь постучать... Ну почему, почему я такой застенчивый? Это нынче совсем не в моде. Нет, с любой другой девушкой я вел бы себя совсем не так (я замечаю, что почти назвал Анну девушкой! Ну и что? Если она девушка и есть?!), совсем не так. Что же, у меня не было опыта общения с девушками, что ли? Сколько угодно! Но в тех случаях не было любви, совсем никакой, потому и поцелуи не казались столь обжигающими, желанными, сердце не стучало так, пытаясь выплеснуть кровь наружу.

Но угораздило же меня влюбиться! Если верны слухи, Анне около шестидесяти... Ну и что? Когда ты целовал ее шею и грудь, ты разве видел на этой груди столь преклонный возраст? Упругая молодая кожа, вот чего касались твои губы. И забудь про возраст! Это все вздор! Нашел о чем думать!

В который раз останавливаюсь перед дверью. А, будь что будет! Решительно поднимаю руку и громко стучу, а в уголке сознания вспыхивает мысль: “Что же я делаю?!” Дверь распахивается сразу, словно Анна ждала, положив руку на ручку. Мгновение, и я вижу ее всю — в легком приталенном платье... Какая у нее тонкая талия!

— Здравствуйте, Анна Макаровна, — говорю я глухим голосом. Ее глаза распахиваются, и у меня начинает кружиться голова, — Я пришел поговорить.

Она покорно отступает, пропуская меня, закрывает дверь, и я слышу, как поворачивается ключ в замке.

— Вы... Вы... — она смотрит на меня беспомощно, опустив руки, я медленно приближаюсь к ней, и с каждым сантиметром мне все труднее дышать. — Кто вы?

Да, как все запуталось. Она спрашивает, кто я. А кто она?

— Я — Миша, — говорю с замиранием сердца. — А вы?..

Она качает головой, смотрит на меня. Меня притягивает этот взгляд, я приближаю свои глаза к ее глазам, они становятся большими, поглощают меня всего... Она оказывается в моих объятиях, я снова обнимаю ее, покрываю поцелуями лицо, шею, платье опять легко поддается, сползает... Еще немного, и она оказывается в моих руках обнаженная, что-то лихорадочно шепчет. Что она шепчет?

— Мишенька, проснитесь, Мишенька... Нет... Нет... Не просыпайтесь, умоляю вас! Не просыпайтесь! Ни в коем случае не просыпайтесь! Что вы делаете со мной? Боже, что вы делаете со мной?

— Я люблю вас! — выдыхаю я и внутренне сжимаюсь.

— И я, и я люблю вас! — Она помогает мне раздеться, рвет пуговицы на рубашке, я рывком сбрасываю все, что-то трещит, рвется, но не до этого, не до этого! Мы падаем на кушетку, и я начинаю целовать ее всю. О, какая она вкусная! Она извивается в моих руках, срывающимся голосом шепчет:

— Иди же ко мне! Иди ко мне! И мы оказываемся рядом на кушетке, вместе... И так близко-близко...

 

 

Нет, не прав Петька, в жизни имеет значение только любовь! Все остальное — прах, тлен и суета. Она замужем. Она сама мне сказала. Значит, слухи верны. Муж ее очень любит, и бросать его она не хочет. “Об этом страшно даже подумать, Мишенька!” И что же, она будет твоей любовницей? А что тебя не устраивает? Любовь урывками, с оглядкой? Ну что же делать? Раз она не может бросить мужа, значит, будет любить тебя в промежутках между репетициями и спектаклями.

Урвать у этой злобной, гримасничающей жизни маленький кусочек счастья...

Новость — пьесу утвердили к постановке. Назначили дату премьеры. Распределили роли. Мне, как я и ожидал, досталась роль Николая. Сегодня первое чтение в лицах — собираемся на сцене, рассаживаемся и читаем как первоклашки, без чувства, без толка, без расстановки. Но шутка ли — пьеса-то не простая! Пьесу все называют дьявольской, да так оно и есть на самом деле. Я, например, уже не понимаю, как меня зовут — Михаил или Николай. Я не понимаю, как зовут мою любимую — Инна или Анна, не понимаю, с кем я пью пиво — с Петром или Алексеем. И произошло это смешение тогда, когда я начал читать пьесу в одиночку, а что будет, если мы соберемся все вместе и начнем разыгрывать ее в лицах? Вот от этого-то и присутствует всеобщее небывалое возбуждение, этакий мандраж, все бегают, суетятся, совершают ненужные телодвижения, тратят лишнюю энергию.

Даже меня заразили волнением — я тоже бегаю, не могу сидеть на месте и путаюсь сам у себя под ногами. И вот наконец-то чтение началось. Весь состав труппы на сцене, даже те, кто в этом спектакле занят не будет. Действующие лица сидят на стульях, держат в руках текст пьесы, остальные толпятся в кулисах, особо любопытные вертятся тут же, чем вызывают повышенное неудовольствие Павла Сергеевича, который периодически выходит из себя, свирепеет и разгоняет любопытных, но не более чем на десять секунд, поскольку они тут же возвращаются. В конце концов он плюет, машет рукой, и любопытные получают возможность присутствовать на сцене на законных основаниях. Наконец Павел Сергеевич требует тишины и держит речь.

— Товарищи! — презрительная улыбка на устах Агнессы Павловны. Павел Сергеевич замечает эту улыбку. — Господа! — Агнесса Павловна улыбается еще более презрительно. Павел Сергеевич отворачивается от нее, — Наша труппа будет давать новую пьесу. Текст вам всем роздан, и вы ознакомились. Кто не ознакомился, пусть пеняет на себя. Пьеса хорошая, думаю, что каждый имел случай в этом убедиться. Чтобы сразу развеять сомнения, скажу, что лично я эту пьесу читал. Да, читал, и попрошу вас не смотреть на меня так! Очень хорошая пьеса, жизненная. Каждый уже знает, кому какая досталась роль. Попрошу подойти со всей ответственностью. А теперь попрошу начать чтение.

— Павел Сергеевич, — я встаю, делаю полупоклон. — Позвольте мне сыграть Михаила так, как я его вижу. Ну хоть раз, Павел Сергеевич. — Я унижаюсь до заискивающего тона.

Художественный руководитель хмурится, на его широком лице написано неудовольствие. Целую минуту он думает, а я разглядываю его физиономию. Чем старше человек, тем шире его лицо — этот закон я вывел совсем недавно, за кружкой пива совместно с Викентьичем. Закон справедлив для людей старше тридцати пяти и моложе семидесяти. Вот у Павла Сергеевича лицо очень широкое, очень, потому что ему за шестьдесят. Стриженый под полубокс (Бог мой, какая древняя стрижка!), гладко выбритый седеющий шатен, вот что такое Павел Сергеевич.

Труппа затихла, все ждут вердикта. Агнесса Павловна, как всегда, готова меня защищать. Павел Сергеевич обводит взглядом притихшую труппу и говорит очень медленно и протяжно:

— Сейчас время экспериментов. Играйте. Посмотрим, что получится.

Всеобщий вздох восхищения. Лешка хлопает меня по плечу, а Алексей Прокопьевич пожимает руку. Я не верю своим ушам. Краем глаза вижу Инну, сидящую сбоку от меня, она старается не смотреть в мою сторону, но, судя по всему, у нее это плохо получается: ее ресницы то и дело взлетают вверх, и в меня почти физически ударяет ее взгляд, полный нежности. От этого взгляда меня начинает трясти, я перестаю понимать, что именно я делаю здесь, почему я здесь, а не вместе с ней. Боже мой, что делает со мной эта женщина!

Никак не можем начать — выясняем, чья реплика первая, хотя это и так ясно — первая реплика Инны Андреевны. Инна Андреевна очень долго ищет свою реплику в листах, они у нее рассыпаются, окружающие бросаются их поднимать, возникает так нужная всем заминка.

— Так! — Павел Сергеевич громко хлопает в ладоши, Инна Андреевна вздрагивает, снова роняет листы, Агнесса Павловна смеется, Павел Сергеевич морщится. — Что у вас там, Инна Андреевна? Ну вот, всегда вы так... Соберитесь, а то мы никогда не начнем...

Инна Андреевна наконец начинает. Она произносит свои реплики механически, монотонно, без всякого выражения — обычно она так не делает при первом чтении. Ничего особенного не происходит — в действие вступают другие, читают, добавляют свои замечания... А я вдруг замечаю Наташу, свою бывшую жену. Она сидит среди актеров и как-то странно посматривает на меня. Она-то что здесь делает?!

Постепенно действие захватывает — актеры начинают вставать, ходить по сцене, имитировать какие-то движения. Стулья исчезают со сцены, как исчезают и все лишние. Теперь все толпятся в кулисах, а на сцене присутствуют только те, кто должен там присутствовать по ходу пьесы. Я нахожу Наташу, пробираюсь к ней.

— Что ты здесь делаешь? — пытаюсь говорить как можно мягче, но у меня плохо получается.

— Ты мне изменил, — вместо ответа говорит Наташа, и на глаза у нее навертываются слезы.

— Что такое ты говоришь? — я отвожу ее в сторону, а то на нас уже начинают обращать внимание.

— Ты мне изменил, — повторяет Наташа.

— Послушай. Я тебе не муж, чтобы ты...

— Как это не муж?! Как это не муж?!

— Тише, пожалуйста, люди кругом.

— Что ты сказал? Как это ты мне не муж?! — громким шепотом говорит Наташа. — Ты со мною еще не развелся, чтобы так говорить.

“Бедная Наташа, — думаю я. — У нее разум помутился...”

— Я не понимаю... Как это не развелся?

— Боже мой, Миша, ты меня пугаешь!

— Миша?! — это у меня разум помутился! — Ты назвала меня Мишей?

— Ах, перестань! Эти твои актерские штучки, вживание в образ и так далее... Оставь их! Можешь ты поговорить со мной нормально?

— Прямо сейчас? У меня скоро выход. У нас чтение новой пьесы, ты понимаешь?

— Я все понимаю! — упрямо говорит Наташа. — Но мы должны поговорить! Да, прямо сейчас!

— Хорошо, хорошо, давай говорить. Чего ты хочешь от меня?

— Ты мне изменил.

— Это я уже слышал. Что дальше?

— Дальше уже некуда! — кричит Наташа, и на нас начинают шикать. — Дальше некуда! — говорит она уже тише, и в глазах у нее снова появляются слезы. — Ты не хочешь оправдаться?

— Зачем? Зачем мне оправдываться? И в чем?! Кто тебе сказал, что я изменил?

— Разве об этом обязательно должен кто-то сказать? Не хватало еще, чтобы мне об этом сказали! Я это почувствовала.

— Слушай, Наташа...

— Вот! Вот! Ты уже называешь меня ее именем! Ее зовут Наташа?!

Я вдруг понимаю, что передо мной стоит не бывшая жена, а просто жена, и зовут ее вовсе не Наташа, а Надя, и это открытие повергает меня в ужас.

— Прости, прости, — бормочу я в смятении. — Это все проклятая роль! Ну никак не могу из нее выйти! Наденька, прошу тебя, перестань. Эта твоя мнительность сведет меня с ума. Опять ты вообразила бог весть что.

— Меня не проведешь! — Она пристально разглядывает меня, пытаясь на лице увидеть доказательства того, что виной всему только ее мнительность. — Я чувствую, — говорит она потерянно, очевидно, не обнаружив этих доказательств.

— Вот как. Ты чувствуешь. Ты что — экстрасенс? Ты ясновидящая? Она чувствует, видите ли! — Я раздражаюсь все больше оттого, что она говорит правду — я ведь действительно ей изменил.

А я вот чувствую, что у меня скоро премьера, мне нужно учить роль, вживаться в образ, но мне не дадут! Нет, не дадут! Меня будут допекать беспочвенными подозрениями на том основании, что, видите ли, что-то там чувствуют! Мало того, что меня мучают дома, так приходят еще и в театр и допекают здесь! Мыслимое ли дело!

Краем глаза замечаю, что каким-то непостижимым образом мы оказались на сцене, а в кулисах сверкают восхищенные глаза...

— Послушай, Ната... Надя, — я смущаюсь от этих взглядов. — Это все не более чем твои страхи, раздутые богатым воображением. Поверь мне, я тебе не изменяю.

Надя всхлипывает, достает платочек, прикладывает к глазам.

— Ты меня любишь?

— Люблю, конечно, люблю!

— Скажи не так!

— Как не так?

— Без раздражения. Ну пожалуйста!

— Я тебя люблю, — говорю я, пытаясь подавить раздражение. — А теперь иди, не мешай мне.

— Поцелуй меня, — просит она.

Я целую ее в губы, мысленно воздев очи горе.

— Ну иди же!

Она уходит в одну сторону, я иду в другую, и тут на меня сваливаются аплодисменты. Аплодируют все. В кулисах я попадаю в объятия, меня тискают, жмут руку, похлопывают по плечам, женщины оставляют у меня на щеках следы помады.

— Николай, это было гениально! — восклицает Агнесса Павловна. — Вы настоящий актер. Браво! Браво!

А Павел Сергеевич пожимает мне руку и говорит:

— Не ожидал, не ожидал. Только почему вы решили, что я заставлю вас играть совсем по-другому? Именно так я и видел вашего героя!

Я в растерянности принимаю поздравления и вижу, как в противоположной кулисе так же поздравляют Наташу... Нашу Наташу, а не мою бывшую жену. Вот как, оказывается, сходят с ума... Проклятая пьеса! Ну что же, мы славно отыграли свой эпизод, пусть другие попробуют сыграть лучше.

Я вдруг чувствую слабость в коленках, нахожу стул, усаживаюсь, краем уха прислушиваюсь к тому, что происходит на сцене. А там Инна Андреевна объясняется со своим мужем. Мужа играет Григорий Самуилович. Ну еще бы, Алексей Прокопьевич ни за что не согласился бы на такую роль — роль обманутого мужа, он предпочел вообще не участвовать в спектакле, и Григорию Самуиловичу ничего не оставалось делать. В принципе, и он мог отказаться, но не устоял перед обаянием Агнессы Павловны, которая сказала ему своим неподражаемым голосом: “Гриша, голубчик, ну что вы? Вам эта роль очень к лицу. Не подумайте плохого, голубчик, это же только роль!” И он стал играть.

Я подхожу поближе посмотреть, как играет Инна Андреевна. Она играет великолепно, и если бы не измятые и потрепанные листки пьесы в руках, в которые она, впрочем, и не заглядывает, можно подумать, что она на самом деле объясняется с мужем. Она краснеет, смущается, мнет листки, негодует, возмущается... Она просто прекрасна! Я смотрю на нее, открыв рот. Вот именно такую женщину я и мог полюбить! Настоящая, живая женщина, а не такая, которая уже при рождении понимает, что никакой любви нет на свете, есть только секс, инстинкт продолжения рода и желание жить богато. Инна Андреевна способна краснеть и долго корить себя за неблаговидный поступок, она живет, а не существует от постели к постели...

Она не замечает моего взгляда, она играет свою роль, и я понимаю, что никакая это не роль, точно так же, как было у меня в моей сцене... И я счастлив от того, что меня любит ТАКАЯ женщина. Нет, нет, только любовь имеет значение. Счастье — в любви. Даже не тогда, когда тебя любят, а когда ТЫ любишь. Одно это уже счастье, а если предмет твоей любви еще и любит тебя в ответ, это вообще нечто такое...

Чем плох театр? Тем, что приходится говорить громко, так, чтобы тебя слышали зрители из последних рядов, и не только слышали, но и понимали, ЧТО ты говоришь. Ты не можешь бормотать себе под нос, шептать и говорить невнятно — каждое слово должно быть произнесено громко и отчетливо. В жизни никто так не разговаривает. Поэтому театр плох своей театральностью: когда надо шептать — мы говорим, когда надо говорить — мы кричим, ну, а уж когда надо кричать, мы лезем из кожи вон, и брызги слюны долетают до пятого ряда.

 

 

Чем хорош театр? Тем, что он объединяет совершенно невозможных, невероятных людей, немного сумасшедших, не от мира сего. Тем, что твое сумасшествие никому не бросается в глаза — считается, что ты вжился в роль, перевоплотился и уже не играешь, а живешь на сцене. Тем, что тебя тянет и тянет приходить сюда, в здание театра, даже тогда, когда твое присутствие здесь совсем не обязательно. Тем, что вся твоя жизнь — здесь, а не там, в убогой квартирке в восемнадцать квадратных метров, снятой за тысячу рублей в месяц.

Ничего страшного не произошло, я имею в виду чтение пьесы всем составом. Никто не свихнулся, не преставился и не прыгнул с крыши (подозреваю, что этот прыжок оставлен мне, но тут уж мы поборемся!). Кажется, жизнь вошла в колею, тем более, что Павел Сергеевич прочитал эту пресловутую пьесу на самом деле и не нашел в ней ничего сверхъестественного. Другое дело я и Инна. Я люблю ее и там, и здесь, и от этой удвоенной любви мне так хорошо, что я на многое не обращаю внимания. Я не обращаю внимания на то, что Инна и не думает уйти от мужа, на то, что нам приходится прятаться и скрываться (а зачем, собственно, если и так все про нас давно уже знают?), на то, что любовь украдкой унизительна и аморальна, на то, что я для Инны не более чем очередной любовник, не знаю, какой по счету. В слове “любовник” мне чудится что-то унизительное, хотя многие склонны видеть в нем совсем другой смысл и даже потешаются тайно или явно над обманутыми мужьями. Но заговаривать об этом с Инной я не хочу, у меня просто нет на это времени, да я и знаю, что у нее тут же начнется мигрень и никакого разговора не получится.

После объяснения с мужем Инна избегает меня, во всяком случае, мне так кажется. По отношению ко мне муж не предпринял никаких действий, хотя я и опасался встречи с ним. Не потому, что боялся его, а потому, что боялся объяснений. Оправданием моего поступка может служить только любовь, и для меня этого достаточно, но для мужа, конечно, это не аргумент, хотя я никак не могу понять — почему.

А моя Надя? Она пришла в театр и устроила мне сцену на виду у всех — мыслимое ли дело! И ведь мы на самом деле с ней не разведены... Или разведены? Наверное, нет, развод я бы запомнил. Но мы давно не живем вместе, какое она имеет право ревновать меня? Значит, я не свободный человек? Она спрашивала — люблю ли я ее, и я был вынужден солгать. Дурдом... Вся жизнь — дурдом, как сказал Петька.

Я слоняюсь по театру, стараясь не подходить к гримерной Анны Макаровны, но меня так и тянет туда, и чем дольше я хожу, тем сильнее эта безумная тяга. Хоть бы Петька появился, что ли! А что я жду? Вон Викентьич с Сашкой, сейчас схожу в магазин, деньги у меня есть, наберу пива на троих и все. Так я и делаю, и когда возвращаюсь в театр, в дверях сталкиваюсь с Анной. Сердце стучит так, как будто это его последний стук на долгую оставшуюся жизнь.

— Мишенька? — Анна останавливается, беспомощно смотрит на меня. — А я ухожу.

— Вот как? — глухо говорю я. — Совсем?

— Совсем, — она смущается, порывается что-то сказать, но не говорит.

— Анна Макаровна, — я растерянно заглядываю ей в глаза. — Как же так — совсем? И я сегодня вас больше не увижу?

— Да, Мишенька, совсем. Мы стоим перед дверью и лепечем, как подростки на первом свидании.

— Ну что ж, совсем так совсем. До завтра, Анна Макаровна.

— Вы обиделись на меня, Мишенька?

— Что вы, как можно? — бормочу я. — Ничуть не обиделся. — А самого разбирает такая досада, что хоть плачь. Вот уйдет она сейчас, я возьму и напьюсь. Пакет с бутылками звякает. — Анна Макаровна, а хотите пива?!

— Пива?!

— Да. Вы пьете пиво?

— Я... Я... Пиво? Я пью пиво. Оно... Оно полезное...

— Ну так пойдемте!

— Что вы, куда?

— В театр. Я хочу выпить с вами пива!

— Боже мой! — она весело смеется. — Пива? А отчего бы и нет?

И мы идем в театр, я увлекаю ее в нашу с Петькой гримуборную, она послушно идет, и в глазах ее прыгают бесенята.

— С ума сойти! — Анна оглядывает комнату, наполовину обклеенную афишами, а наполовину — различными пивными этикетками. — И все это вы пили?!

— Пил. Это Петька у нас увлекается этикетками.

— У вас здесь уютно.

— Правда? Вот уж не думал, что вы найдете наш закуток уютным.

Я помогаю ей снять пальто, меня так и подмывает обнять ее, развернуть к себе лицом, но что-то удерживает. Я начинаю суетиться, открываю бутылки, распечатываю чипсы.

— Вообще-то пиво — напиток для мужчин, — говорю я.

— Вот как? Почему?

— Потому что женщины совсем не разбираются в пиве.

— Совсем?

— Ну, возможны исключения, конечно. Вот вы. Как вы думаете, вы разбираетесь в пиве?

— Нет, — она смеется, запрокидывает голову, а у меня пересыхает во рту от вида ее шеи.

— Вот видите!

— Но, может быть, это от того, что я выпила гораздо меньше этого, — она обводит рукой стену с этикетками.

— Может быть. Но поверьте, я знаю женщин, которые выпили гораздо больше, но, тем не менее, совершенно не разбираются в пиве. Вкусно?

— Вкусно? Вот уж не думала, что к пиву можно применить это слово. Не думаю, что это вкусно. Я предпочитаю полусладкие вина, — она улыбается. — Но пиво, конечно же, тоже пью, правда, редко.

— Анна Макаровна, — говорю я, смелея от выпитого.

— Да, Мишенька? — она перестает улыбаться.

— Анна Макаровна, я вас люблю.

— Я знаю, Мишенька, — мягко говорит она, глядя на меня с нежностью. — И я вас люблю.

Я бросаюсь перед ней на колени, целую руки.

— Нет-нет, — шепчет она, пытаясь отобрать руки. — Не сейчас... И не здесь...

— А когда... И где? — бормочу я в исступлении.

— Потом, потом... Не сейчас... Мишенька, прошу вас!

Я слышу в ее голосе твердость, отпускаю руки, беру пластиковый стаканчик, наливаю себе. Она отпила совсем немного, два глотка, не более. Мы сидим еще минут двадцать, и разговор совсем не клеится, и я чувствую острое разочарование... Мне не раз приходилось испытывать это разочарование, когда девушка, выбранная мной, оказывалась совершенно равнодушна ко мне, но то, что я испытывал когда-то, кажется мне несущественным по сравнению с сегодняшним чувством. Она отвергла меня. Пусть только сегодня, пусть завтра она меня не отвергнет, но что мне делать сегодня?

— Мишенька, не сердитесь... Прошу вас, не сердитесь...

— Я не сержусь, что вы.

— Я же вижу. Сердитесь. Вы разочарованы. Поймите, я люблю вас!

— Я понимаю, — говорю я, но сам мысленно требую доказательства ее любви, сегодня, сейчас, а не завтра или послезавтра. — Я правда не сержусь.

— Славный вы мой, — она гладит меня по щеке, я хватаю ее руку и целую узкую мягкую ладошку, — Мне надо идти.

— Я провожу вас.

— Нет-нет, зачем давать лишний повод для слухов?

И она уходит, и я остаюсь наедине с пивом и неотрывно смотрю на стаканчик, на котором остался едва заметный след от ее помады...

Через несколько минут приходит Петька, косится на стаканчик.

— Сколько тебе говорить, что пить пиво с женщинами — это моветон.

— Да я знаю, — отмахиваюсь я. — Это смотря с какими женщинами.

— Эх, дурень ты, дурень! — Петька качает головой, присасывается к бутылке, отпивает треть. — А с любимой женщиной пить пиво — это уже не моветон. Это идиотизм. Блин, учу тебя, учу, но, видимо, все без толку...

— Да, наверное, — с тоской отзываюсь я. — Ладно, не трави душу. Махни на меня рукой и пей свое пиво.

— А ты чего раскис-то?

— Я не раскис, просто у меня плохое настроение.

— Мы называем одну и ту же вещь разными именами.

— Говорю же, махни на меня рукой. И Петька машет на меня рукой, мы пьем пиво и разговариваем на отвлеченные темы.

 

 

А кто же автор столь нашумевшей в театре пьесы? Этот вопрос интересует многих, тем более что никто этого самого автора в глаза не видел, в том числе и Павел Сергеевич. На худрука насели всем миром — автора давай! — и Павел Сергеевич принялся куда-то звонить, выяснять, кто он, этот самый Дмитрий Бельский, настоящее это имя или псевдоним, да где он живет и все остальное. Кончилось тем, что Павел Сергеевич пообещал нам встречу с автором, но предупредил, что это парень начинающий, совсем начинающий, это его первая вещь, что он ужас как скромен, если не сказать — забит.

Вообще-то обычно так не бывает. Автор, если он из местных, с самого начала крутится под ногами, всюду сует свой нос и создает максимальное напряжение. Он надоедает всем и каждому, особенно режиссеру, считая, что его бессмертное творение уродуют, калечат, обрезают и так далее, и тому подобное. И то, что автор до сих пор не появился в театре, может означать только одно — что его не известили о предстоящей постановке его пьесы. Или, как выразился Петька, что автор либо безногий, либо безрукий, а скорее всего — и то, и другое.

Но автор оказался вполне нормальным парнем. Точнее, совсем не так. Школьник, вот кто он. Ему пятнадцать лет всего. Когда Павел Сергеевич привел его, мы все долго смотрели на это чудо, пытаясь понять, как пятнадцатилетнему пацану удалось написать такую вещь. А парень боялся поднять голову, стоял, ломая пальцы, и не знал, куда деваться. Агнесса Павловна взяла над ним шефство, усадила на стул, сказала несколько ободряющих слов, и парень немного расслабился. Обычно автора всегда засыпают вопросами, но на этот раз царило какое-то неловкое молчание, и Агнесса Павловна решила задавать вопросы сама.

— Вас зовут Дмитрий?

Парень застенчиво кивнул, краснея оттого, что его впервые в жизни назвали на вы.

— А по отчеству?

Парень совсем растерялся, настолько, что долго не мог сообразить, чего от него хотят. Агнесса Павловна терпеливо выспросила у него, как зовут его папу.

— Дмитрий Аркадьевич, расскажите нам, пожалуйста, ваша пьеса написана с натуры?

— Эээ... Что вы имеете в виду?

— У героев пьесы есть прототипы?

— Да... Есть... Да, пожалуй, я писал с натуры. Говорят, если писать не с натуры, ничего хорошего не получится.

— Ну, это спорный вопрос, — улыбнулась Агнесса Павловна. — Скажите, а сами вы любили когда-нибудь? Или любите? — Дмитрий так сконфузился, что Агнесса Павловна тут же спохватилась: — Простите, ради Бога, голубчик, я не хотела вас смутить. Понимаете, в чем дело, вы написали просто замечательную пьесу! Вот я и хотела узнать, переживали ли вы сами те чувства, которые вложили в ваших героев. Можете не отвечать! — поспешила добавить она, заметив, что Дмитрий готов убежать из театра сломя голову.

В общем, у меня эта встреча оставила гнетущее впечатление. Слова из парня приходилось вытягивать клещами, он краснел и бледнел, смущался, заикался, словом, был ни “бэ”, ни “мэ”. Это у него пройдет, конечно, со временем, но сейчас он оказался совершенно невменяем. Мы с Петькой сбежали с этого действа от сраму. Не за себя было стыдно, а за него.

 

 

Анна избегает меня, это точно! Сегодня прошла мимо, даже не подняла глаз, поздоровалась куда-то в пустоту, будто не со мной. На репетиции держалась холодно и отчужденно, а когда мне приходилось целовать ее по ходу пьесы, на поцелуй не отвечала, просто подставляла губы, и мне приходилось целовать будто статую. Вот я и узнал, что такое страдание! Она просто охладела ко мне. Но так же не бывает! Не может такого быть! Я же видел в ее глазах любовь и нежность, что же это все было — не настоящее?! Игра? Не могло же чувство исчезнуть внезапно, вот так, будто его отрубили взмахом топора?

Я не нахожу себе места, мечусь, бегаю по театру, всем мозолю глаза, и мне кажется, что каждый видит, что со мной происходит, но нисколько мне не сочувствует. Мне, собственно, и не надо никакого сочувствия, оно мне даром не нужно, в принципе, на месте каждого я вел бы себя точно так же: ну влюбился парень в старуху, ну и дурак, она его отвергла и правильно сделала... Бог мой, я назвал ее старухой... Как у меня повернулся язык?! Анна, Анна, прости меня, я не хотел...

Нужно поговорить с ней. Во что бы то ни стало! Где она? В своей гримерной? Я иду туда! Я и вправду иду к ней, не разбирая, кто встречается мне на пути, люди отскакивают в сторону, встречаясь с моим взглядом, твердым, как танковая броня. Вот и ее дверь. Стучусь. Слышу ее голос:

— Войдите.

Врываюсь, она вскакивает, всплескивает руками:

— Что с вами, Мишенька? На вас лица нет.

— На мне мое лицо, Анна Макаровна, на мне, — хрипло говорю я и закрываюсь руками. — Простите. Простите, ради бога, что я вот так ворвался, напугал вас...

— Присядьте, Мишенька, — голос у нее мягкий, успокаивающий. — Присядьте. Хотите воды?

Что? Воды? Нет, спасибо, вода мне не поможет. Еще раз простите. Но я хотел поговорить с вами.

— О чем? — она медленно опускается на краешек стула, кутается в цветастый халат, смотрит жалобно.

— О нас с вами. Анна Макаровна, я вас люблю. Но я замечаю, что вы сторонитесь меня, вы охладели ко мне...

— Помилуйте, Мишенька, — беспомощно говорит она. — Что вы такое говорите?

— Я говорю то, что есть. Анна Макаровна, вы охладели ко мне.

— Нет-нет, Мишенька, это не так! — она умоляюще протягивает ко мне руку, я порываюсь броситься к ней, но она останавливает меня. — Поймите меня, милый. Мой муж... Словом, он поставил мне условие... Или он, или вы...

— И что же вы выбрали?

На нее жалко смотреть — мои последние слова бьют ее своей чугунной мощью.

— Я не выбрала. Ах, если бы у меня была возможность выбирать!

— А разве у вас нет такой возможности?

— Увы...

— Значит, вы остаетесь с ним... — потерянно говорю я.

— Поймите меня, Мишенька...

— Не называйте меня Мишенькой! — говорю я довольно грубо, смотрю на нее бешеными глазами. — Я ненавижу, когда меня называют Мишенькой! Меня передергивает всякий раз, когда меня называют Мишенькой! — Разозлить ее, заставить меня ненавидеть, чтобы она не мучилась от своего выбора, увидела, что со мной, таким бешеным психом, ей было бы очень плохо, ей было бы ужасно, я превратил бы ее жизнь в ад, пусть думает так, чем страдает, оплакивая нашу разбитую любовь... — Вы... вы... Вы просто... просто...

— Ну, договаривайте, — слышу я холодный голос.

— Вы просто посмеялись надо мной. Никогда у меня еще не было женщины, с которой мне было бы так хорошо! А вы, вы посмеялись над моим чувством! Ну что же, вам это зачтется! Я... Я вас ненавижу!

Я выскакиваю в коридор, хлопаю дверью, несусь куда-то, не разбирая дороги, кто-то окликает меня, пытается задержать, я иду куда-то, открываю какие-то двери, забираюсь по какой-то металлической лесенке, иду по пыльному чердаку, выбираюсь на мокрую от осеннего дождя крышу и оказываюсь около своих любимых коней, под черным небом.

Это судьба. Кони смотрят на меня одобрительно, мол, правильно поступаешь, парень, правильно, ну их всех к чертовой матери, вот если бы мы могли сбросить своих ненавистных всадников — стояли бы мы здесь? — нет, мы прыгнули бы вниз. Там, и только там нас ждет свобода. Прыгай, парень! К черту все! Она бросила тебя. Она выбрала другого. Ты только что разозлил ее, чтобы она не страдала комплексом вины перед тобой. Что за жизнь у тебя теперь начнется? Захудалая комнатенка и захудалая работенка в захудалом театре! Да, да, захудалый театр, плохие актеры, да и ты, в том числе, обыкновенный, посредственный актер... Ты будешь приходить в театр, встречаться с ней, любить ее и страдать, а она... Она... Вздор! Враки! Никакой это не захудалый театр! И актеры у нас прекрасные, взять ту же Агнессу Павловну. Да и Анна Макаровна тоже очень хорошая актриса. И пусть она меня бросила, это не умаляет ее актерского таланта.

Суета. Суета. Суета. А жизнь пуста, как бутылка из-под пива... Прыгай, парень! Ведь ты хочешь прыгнуть! Посмотри вниз, на мокрые плиты, освещенные театральными фонарями. Они притягивают и манят, к ним так хочется притронуться с разбега... Прыгай! Вперед! И гори оно все синим пламенем.

И я делаю шаг, и крыша кончается под ногами, и я лечу, крича во все горло: “Анна, я люблю тебя!”, а вслед несется лошадиное ржание.

Я стою на мокрой жести и смотрю вниз. Там, на плитах, освещенных театральными фонарями, лежит тело только что прыгнувшего вниз Михаила. Меня бьет озноб, хотя на крыше совсем не холодно. Я медленно поворачиваюсь, и мне в глаза ударяет свет. Глаза ничего не видят, кроме света, а в уши врывается шум. Это зрители. Они аплодируют стоя. Слышатся крики “Браво!”, сначала отдельные, а потом переходящие в овацию. Неслыханный успех! Небывалый! Я кланяюсь в пояс. Распрямляюсь, и в моей руке оказывается чья-то узкая ладонь. Это Инна Андреевна, сияющая, счастливая, она кланяется вместе со мной, а за ней, взявшись за руки вереницей, кланяются остальные... Нас долго не отпускают, на сцену летят цветы, все счастливы, Павел Сергеевич сияет, а я чувствую холодную пустоту внутри.

После премьеры — традиционный банкет. Шампанское, крики “ура”, тосты, радость на лицах. Меня тормошат, обнимают, называют гением, я фальшиво улыбаюсь, отвечаю невпопад, но это сходит мне с рук, никто не замечает моей отрешенности. Банкет проходит мимо меня и без меня. Лешка подходит, спрашивает, что со мной, он один углядел что-то необычное во мне, но я отмахиваюсь от него...

Когда я наконец оказываюсь дома, то со всего размаху падаю на стонущий диван лицом вниз и долго-долго лежу, пытаясь осознать, что же со мной произошло сегодня. Премьера прошла на ура. Все было просто великолепно, но я отчетливо понимаю, что без того, что я потерял сегодня, мне эту пьесу ТАК больше не сыграть. Никогда...

 

Город чужих желаний

 

Гоша сел на скамью и огляделся. Скамья стояла в чудесной липовой аллее. Липы уже выпустили клейкие ярко-зеленые листочки, трава покрыла зеленью газоны, а солнце светило празднично. Гоша любил это время, когда жара еще не наступила, но уже можно было ходить в рубашке и легких брюках. В это время года он всегда старался больше бывать на воздухе, гулять по городу или вот так сидеть на скамье и думать о том, что жизнь прекрасна. Или о том, что в его сторону идет красивая девушка с длинными волосами, в зеленом воздушном платье и туфлях на высоких каблуках. И девушка подошла, взглянула на него и села поодаль на ту же скамью, положив черную сумочку на колени, а Гоша с тоской подумал, что хорошо бы побороть свою проклятую застенчивость и заговорить с ней, и познакомиться, и пригласить ее куда-нибудь, а потом продолжить знакомство... Только как заговорить, с чего начать? В голову лезут одни банальности вроде “Девушка, вам не кажется, что мы с вами где-то встречались?” или “Вы не скажете, который час?” И он представил, как он скажет одну из этих фраз фальшиво бодрым голосом, и его передернуло. Он искоса поглядывал на девушку, сразу отводя глаза, как только замечал, что ее взгляд двигается в его сторону. Понаглее надо быть, вот что. А где ее взять, наглость-то, если всю жизнь он терялся в присутствии незнакомых девушек, и язык всегда становился деревянным, а в голове всегда делалось пусто, как в трубе. Вблизи девушка не показалась ему столь красивой, пожалуй, очень красивой ее назвать было нельзя, но все равно она была чертовски привлекательна и нравилась Гоше все больше и больше. И тут вдали показался парень, высокий, плечистый, уверенный, и пошел в их сторону, и Гоша сразу потух и съежился. Конечно, она ждет этого парня, сейчас вскочит, подбежит, возьмет его за руку, и они уйдут вместе, а Гоша останется один и долго еще будет остывать от этой нечаянной встречи и проклинать себя за робость. Но парень проходит мимо, а девушка не обращает на него никакого внимания, а парень замедляет шаг, разглядывая ее, и Гоша снова холодеет — вот сейчас он остановится и заговорит с ней, и будет знакомиться у него на глазах и сыпать теми самыми банальностями, от которых его тошнит, а эти самые банальности действуют почему-то на девушек, особенно если они исходят из уст таких плечистых и уверенных. Но девушка по-прежнему не обращает на плечистого никакого внимания, и плечистый с позором уходит, а Гоша радуется его молчаливому поражению, и краем глаза замечает, что девушка поглядывает на него и словно чего-то ждет. Ну что же ты? — думает Гоша. Подойди к ней, скажи хоть что-нибудь, не сиди как истукан, она же ждет чего-то, может быть, именно того и ждет, чтобы ты подошел и заговорил, а не подойдешь, она посидит, посидит и уйдет, и ты больше никогда ее не увидишь. Ну давай же! Гоша напрягся, начиная вставать, и набрал в грудь воздуха, и уже оторвался было от скамьи... И вдруг снова сел. Ну что же ты? Вставай, вставай, подойди к ней! И снова Гоша приподнялся, чувствуя, как желание познакомиться наполняет его неизъяснимой тяжестью, и сердце начинает биться толчками, и лицо деревенеет, и язык отнимается... И Гоша опять упал на скамью. Нет! Невозможно подойти к ней с таким отвердевшим лицом, на подкашивающихся ногах и начать лепетать что-то. А что, собственно, он собирается лепетать? Неизвестно. Гоша тупо уставился перед собой, вдруг увидев, что газон начинает размазываться, уплывать куда-то, и голова вдруг закружилась, и деревья поплыли, искажаясь, и раздался чей-то протяжный голос: “Желания должны исполняться. Добро пожаловать в Город Желаний, господа!” И исчезла липовая аллея, и вместо нее началась какая-то свистопляска образов, как в видеоклипе, запущенном на большой скорости. Гоша зажмурился, а когда решился открыть глаза, свистопляска кончилась, и перед глазами оказалась городская дорога, по которой нескончаемым плотным потоком шли автомобили — в основном черные “Волги” и высокозадые черные “Мерседесы”. В лицо ударил бензиновый угар. Скамья стояла на самом краю проезжей части, а за нею были высокие каменные дома, отделанные гранитом, с аляповатыми вычурными балконами, стрельчатыми окнами и черепичными крышами. Гоша оглянулся. Сзади по тротуару в одну сторону двигались нескончаемым потоком люди — дамы в вечерних туалетах с россыпями бриллиантов в ушах, на шеях, на руках, импозантные мужчины во фраках, малиновых пиджаках, холеные, откормленные, надменные. Какой-то бесконечный театральный разъезд. Вот прошествовала старуха, увешанная драгоценностями, недовольно посмотрела на скамью, прошамкала что-то беззубым ртом.

— Гоша, — послышался слабый испуганный голос, и Гоша взглянул налево. Там сидела та самая девушка, и Гоша почему-то знал, что ее зовут Арина, и он посмотрел на нее обалдело и отвел взгляд. — Гоша, — повторила Арина, — Где мы? Я боюсь.

Гоша прокашлялся и сказал солидно, не узнавая голоса:

— Это Город Желаний.

— Я знаю, — отозвалась Арина и придвинулась ближе. — Я боюсь.

— Не бойся, — успокоил ее Гоша, оглядываясь. — Разберемся.

Толпа на тротуаре немного поредела, но продолжала молча, с достоинством двигаться в том же направлении. И тут к скамье подошел детина, затянутый в черную кожу с ног до головы, уляпанный заклепками в самых неожиданных местах. На правую руку у него была намотана тяжелая дюймовая цепь. Рожа у детины была ублюдочная — длинная, с вытянутыми кривыми губами, нагло ухмыляющаяся; глазки, рыскающие по сторонам, оглядели Арину и остановились на Гоше.

— Вы чего это тут расселись? — гнусаво спросил детина, поигрывая цепью.

— А тебе какое дело? — отозвался Гоша. Детина недобро усмехнулся и выпустил край цепи.

— Проваливайте отсюда, — сказал он. Гоша встал, обошел скамью и остановился в трех шагах от него. Арина спряталась у него за спиной. Детина поигрывал цепью, продолжая недобро улыбаться. — Проваливайте отсюда, — повторил он.

— Тебе не помешало бы поучиться вежливости, — сказал Гоша. — Если ты через пять секунд уйдешь, тебе ничего не будет. Сгинь. Я так хочу.

В глазах детины загорелась радость. Он взмахнул цепью и нанес удар. Гоша выставил руку, и цепь намоталась на нее. Гоша рванул цепь на себя, детина дернулся следом, с хрустом наткнулся на Гошин кулак, выпустил цепь и рухнул на асфальт, зацокав заклепками. Гоша отступил на два шага, поднял голову. Место действия обступили зеваки. Они стояли молча, с туповатыми выражениями на лицах. Поверженный детина завозился, всхлипнул, сплюнул кровь.

— Пошли, — сказал Гоша Арине. Они прошли сквозь расступившуюся толпу, тут же сомкнувшуюся за ними.

— Эй, — послышался плаксивый голос, и Гоша обернулся. Детина протискивался через толпу. — Отдай цепь, а?

— Пошли, — повторил Гоша. Арина покорно следовала за ним.

— Отдай цепь, а, — канючил детина. — Отдай. Кент убьет меня. Отдай, а? Ну зачем она тебе, а?

Не оборачиваясь, Гоша разжал руку, и цепь звякнула об асфальт. Сзади удовлетворенно хрюкнули. Гоша прошел несколько шагов, посмотрел назад. Детина понуро брел к скамье, толпа медленно расходилась.

— А ну, — вдруг заорал детина, — стойте-ка! — Люди послушно остановились, боязливо косясь на цепь. — Ну-ка, раз, два, взяли! — Мужчины облепили тяжелую скамью со всех сторон, подхватили и понесли в ближайшую подворотню. — Давай, давай! — покрикивал детина, размахивая цепью.

Гоша болезненно скривился, посмотрел на руку. Рука болела от удара, костяшки пальцев были ободраны. Он поднял голову, посмотрел на испуганное лицо Арины, ободряюще улыбнулся.

— Идем, идем, — сказал он. — Нам не следует здесь задерживаться.

Арина слабо улыбнулась в ответ и последовала за ним. “Театральный разъезд” закончился, и улица почти опустела. Поток машин на дороге тоже значительно поредел. И тут раздался вой сирены и визг тормозов. Возле того места, где была скамья, лихо затормозили два желтых милицейских “Уазика”, из них посыпались омоновцы в бронежилетах и круглых шлемах и открыли стрельбу из автоматов. Гоша схватил Арину за руку и втащил в ближайшую дверь магазинчика, на вывеске которого значилось: “Подарки”. Вбегая в магазин, Гоша успел заметить, как какой-то зазевавшийся прохожий невдалеке дернулся, взмахнул руками и упал на землю.

— Однако здесь слишком оживленно, — пробормотал Гоша.

Они остановились в нерешительности посреди маленького магазинчика. Прямо перед ними на стене висел огромный гобелен с изображением Георгия Победоносца, прокалывающего змия копьем. Победоносец смотрел почему-то не на змия, а в лицо входящим. Под гобеленом, опираясь руками о широкий застекленный прилавок в виде буквы П, стоял продавец маленький старичок, одетый в белую рубашку с черной бабочкой и черные брюки, волосы у старичка тоже были черные, с проседью. Продавец напоминал крупье в казино и ласково улыбался.

— Молодые люди желают что-нибудь приобрести? — осведомился он.

Гоша пожал плечами, указал на окно.

— Стреляют, — сообщил он. Старичок прислушался. На улице протрещала автоматная очередь.

— Да, — согласился старичок. — Они часто стреляют, чтоб вы знали. Настолько часто, что оказалось дешевле заказать бронированное стекло, чем семь раз в неделю ставить простое. Здесь вы в безопасности, чтоб вы знали. Пуля из “Калашникова” не пробивает. — Он приосанился и продолжал: — Стекло обошлось мне дорого, очень дорого, — он зажмурился, — чтоб вы знали. Зато теперь я не знаю хлопот. Ну-с, раз уж вы здесь, не соблаговолите ли взглянуть на товар?

Гоша подошел к прилавку, посмотрел. Под стеклом на красных бархатных подушечках лежали ордена и медали.

— Здесь у меня дореволюционные награды, чтоб вы знали, — пояснил продавец. — Орден святого Георгия, — он махнул большим пальцем через плечо на гобелен, — орден святой Анны, солдатские медали. А тут — советские ордена. Орден Ленина, Красной Звезды, Золотые Звезды Героев и так далее. Здесь — современные российские ордена и медали, Герой России, чтоб вы знали, “За заслуги перед Отечеством”. А на этой витрине, взгляните, взгляните, иностранные ордена — Почетного легиона и Подвязки. Награды на любой вкус, чтоб вы знали.

Гоша смотрел не на награды, а на ценники. Самое маленькое число стояло под медалью “За спасание на водах” — 1000, другие цены были более внушительные: под орденом Ленина, например, было написано 50000, а под звездой Героя России — 200000.

— Цифры, как вы сами понимаете, в долларах, — продолжал старичок и вздохнул. — Что делать? Инфляция.

— Однако цены у вас... — протянул Гоша.

— О, цены самые умеренные, — оживился старичок. — Самые умеренные, уверяю вас. У моих конкурентов цены гораздо выше, я торгую почти в убыток, но надо же как-то выживать в этом мире. Вот, например, Герой России. Вы полагаете, что двести тысяч долларов за него — большая цена. Вы ошибаетесь, молодой человек. Тут ведь нужен указ президента, — он поднял палец, — чтоб вы знали. Причем не какая-нибудь липовая бумажка, а настоящий, подлинный указ, чтоб вы знали. Нет, молодой человек, двести тысяч долларов совершенно божеская цена, совершенно божеская. Да вы загляните к конкурентам, загляните. У меня уж были с ними стычки на почве цен, чтоб вы знали. Да-с, были стычки. Но у меня хорошая “крыша”, чтоб вы знали, и они отступились.

— И что, — подала голос Арина, — покупают?

— О да. Покупают, барышня, покупают, чтоб вы знали. Одно время был застой в торговле, а теперь опять оживление. Да вот перед вашим приходом, еще до стрельбы, заходили два господина, купили дворянский титул... Ах! Я и не сказал, у меня и титулы есть, чтоб вы знали. И недорого совсем! А почему недорого, спросите вы? А потому что без поместий, без поместий. Но пользуются спросом.

— Простите, — сказала Арина, — но ведь ваш магазин называется, кажется, “Подарки”?

— А как же! Как же ему еще называться, барышня?

Арина не нашла, что ответить. Действительно, как же ему еще называться? Старичок прислушался.

— Стихло, — сообщил он. — Они растратили весь боезапас и теперь отдыхают. Можете смело выходить, вас не тронут.

Гоша двинулся к выходу, постоял у двери, послушал. На улице действительно было тихо.

— Пойдем, — сказал он Арине и повернулся к старичку. — До свидания.

— До свидания, молодые люди, до свидания. Заходите еще. С деньгами, — он лукаво улыбнулся.

— Прощайте, — сказала Арина.

Гоша осторожно выглянул наружу, огляделся. “Уазики” стояли там же, возле них сидели усталые омоновцы и курили, вяло перебрасываясь словами. На тротуаре вповалку лежало несколько окровавленных трупов.

— Что там? — испуганно спросила Арина.

— Постреляли и отдыхают, — ответил Гоша. — Идем. Не смотри туда.

Они вышли из магазина. Омоновцы проводили их равнодушными взглядами.

— Я есть хочу, — виновато сказала Арина. — Я когда понервничаю, всегда хочу есть.

Гоша кивнул. Он и сам был не прочь перекусить.

— Давай найдем что-нибудь, — сказал он.

Они пошли по улице. На город медленно опускались сумерки. Фонарь над головой вдруг замигал вполнакала и вспыхнул ядовитым ртутным светом. Послышались команды, ругань — омоновцы отдохнули и стали сгружать трупы в одну из машин. Затем они быстро погрузились сами, с визгом шин рванули с места, развернулись, включили сирену и понеслись по опустевшей дороге.

— Банду они брали, что ли? — пробормотал Гоша.

Арина не услышала. Они прошли мимо огромного гастронома, зажигающего огни, посмотрели на витрины, и им еще больше захотелось есть.

— Ну где же тут что-нибудь? — сказал Гоша. — Ага. Вот. — Над небольшой дверью висела неоновая вывеска: “Забегаловка”. В ней не горели буквы “г” и “о”. — Зайдем?

Арина пожала плечами, и Гоша толкнул дверь. “Знаю я эти забегаловки, — подумал он. — В них дерут три шкуры”... За дверью оказалось небольшое помещение, уставленное в два ряда маленькими столиками полированного дерева с одноногими табуретами, в глубине виднелась стойка бара, за которой возвышалась батарея разнокалиберных и разноцветных бутылок. Не очень чисто и не очень хорошо пахнет. Над стойкой с потолка свисал отставший пласт штукатурки. Посетителей не было.

— Хм, — сказал Гоша. — Забегаловка — она забегаловка и есть.

Они сели на неудобные вертящиеся табуреты и стали ждать. Гоша уже открыл было рот, чтобы позвать официанта, как тут открылась боковая дверь за стойкой и в зал вышел сам официант, одетый точно так же, как продавец в магазине подарков и еще больше похожий на крупье, поскольку был не старше двадцати лет. На его широкое как лопата лицо была надета предупредительная застывшая улыбка. Он схватил со стойки книжечку меню и не совсем свежую салфетку, которую перебросил через руку, приблизился к посетителям и согнулся в полупоклоне, протягивая книжечку Арине. Арина взяла меню, подозрительно посмотрела на него — меню было помятое и потертое — и стала изучать.

Гоша чувствовал себя неуютно на табурете, хотелось закинуть руку за спинку и посмотреть на официанта значительно и с достоинством. Пришлось упереть локти в столик и подбородок положить в ладони.

— Бифштексы натуральные, — прочитала Арина. — Будешь?

Гоша кивнул, не глядя.

— Первое будешь?

— Нет. Хватит бифштекса.

— Омары, — прочитала Арина.

— О! — встрепенулся Гоша. — Никогда не ел омаров.

— Значит, так, — строго сказала Арина и официант еще более согнулся. — Два бифштекса и два омара.

— Мне еще чаю, — сказал Гоша. — Покрепче.

— Чай и апельсиновый сок, — закончила Арина.

— Что будете пить-с? — спросил официант. ' — Я же сказала.

— Я имею в виду спиртное-с.

— Сухое мартини, — подумав, сказала Арина.

— Я очень извиняюсь, — ответил официант, — мартини нет.

— Тогда “Алиготе”.

— Я опять извиняюсь, — официант немного втянул голову в плечи. — “Алиготе” тоже нет-с.

— Водки принесите, — бухнул Гоша.

— Водки нет-с, — официант еще больше втянул голову.

— А что есть? Коньяк? Виски? Ликеры? С каждым словом официант съеживался все больше и отрицательно качал головой.

— Спиртного нет-с, — наконец сказал он. — Сухой закон-с.

— Зачем же спрашивать? — возмутилась Арина.

— Виноват-с, порядок такой.

— А это? — Гоша кивнул в сторону бутылочной батареи. — Бутафория?

— Именно-с! — обрадовался официант. — Как вы точно изволили заметить! Бутафория-с!

— Ладно, — Гоша махнул рукой. — Выполняйте заказ.

Но официант не уходил, а делал какие-то намекающие гримасы.

— Ну? — спросил Гоша.

— Могу из-под полы-с, — доверительно шепнул официант, — только это будет дороже.

— Иди, иди, — сказал Гоша. — Обойдемся.

Официант наконец удалился в боковую дверь.

— Гоша, а у тебя деньги есть?

— Есть. Триста рублей.

Арина порылась в сумочке, достала маленький кошелек.

— Ты что? — сказал Гоша. — Думаешь, трехсот рублей не хватит? Убери.

— Омары, наверное, дорогие. Я не посмотрела на цену, но они, наверное, дорогие. Как ты думаешь?

— Посмотрим.

— Гоша, — Арина наклонилась к нему. — Что это за город такой?

— Город? А что, город как город. Странный город, конечно, несуразный какой-то. Вот я, например, хочу есть. Имею такое желание. Почему оно не исполняется?

Арина пожала плечами.

— Сейчас исполнится. Потерпи.

— Потерпи, — ворчливо отозвался Гоша. — А я не хочу терпеть. Я есть хочу.

— Я тоже, — примирительно сказала Арина. — Да черт с ним, с городом. Как мы попали-то сюда, вот что интересно. Я вот сидела на скамье и думала, подойдешь ты ко мне или нет...

— Ну?! — оживился Гоша. — Ты об этом думала?

— Да, — Арина слегка покраснела. — Думала. Она совсем смутилась и замолчала. Гоша пришел ей на помощь:

— Я тоже думал о том, как подойти к тебе и что сказать.

— Да? — Арина радостно улыбнулась.

— Да. И я уже начал вставать... и готов был... и тут...

— А я, — подхватила Арина. Она замялась было, но потом решилась: — А я уже думала, что если ты не подойдешь, я сама с тобой заговорю. Вот. Я сильно испорчена, да?

— Ну что ты! Это я олух, пока осмелился, пока собрался... Тут мы и оказались в городе. А уж как — не спрашивай.

— Так ведь мы с тобой теперь знакомы!

— Да. И мне кажется — тысячу лет уже.

— Значит, наше желание исполнилось.

— Точно. Только почему другие не исполняются? Мы ведь хотим есть? Хотим. И что?

— А может быть, это как в сказке — исполнение одного-единственного желания.

Гоша задумался. Одного-единственного... Это ему не понравилось, но он ничего не сказал. Как же так? Предупреждать надо, что желание может быть только одно. Он нахмурился, посмотрел на Арину, она радостно улыбалась. Гоша улыбнулся в ответ. Ладно, забудем про тех, кто не предупредил. Или про того?

— Слушай, — Гоша посмотрел на часы, — жрать хочется — сил нет. Где этот чертов официант?

— Да уж. Ну, потерпи. Готовят, наверное. Они посидели еще несколько минут, и терпение Гоши лопнуло.

— Пойду, взгляну.

Он обошел стойку, открыл дверь. За дверью оказалась небольшая подсобная комната, заставленная до потолка коробками. В противоположной стене виднелась еще одна дверь, за ней лилась вода, грохотали кастрюли и слышались мерные тяжелые удары. Посередине подсобки на шатком стуле, сложив руки на груди, сидел официант и спал. Гоша с минуту разглядывал его, раздражаясь, потом подошел и постучал по плечу.

— А? Что? — встрепенулся официант. — Ты чего?

— Чего, чего, — ответил Гоша. — Вставай пришел, вот чего. Ты заказ принял? Где бифштексы? Где омары?

С каждым словом Гоша наступал на официанта, тот отстранялся, отстранялся, и вдруг ножка у стула подломилась, и он полетел на пол, ударившись головой в стену из коробок. Верхняя коробка покачнулась и упала на него, и судя по звуку, в ней были консервы. Гоша усмехнулся было, но тут же посерьезнел, потому что увидел наставленное на него дуло маленького пистолета.

— Иди в зал и не рыпайся, — прошипел официант, не поднимаясь. — Будет тебе твой заказ. Понял?

Гоша приподнял ладони, начал пятиться к двери, не отрывая взгляда от черного отверстия в стволе. Он так и вышел в зал, спиной вперед. Тихо притворил дверь, вернулся к столику.

— Ну, что там? — поинтересовалась Арина.

— Так, — неопределенно ответил Гоша. — Поговорили. Сейчас будет.

Официант явился через две минуты с подносом, с салфеткой, перекинутой через руку, с угодливой улыбочкой, будто ничего и не было.

— Ваш заказ, ваш заказ, — запел он, вывалил на стол ножи и вилки, выставил тарелки и стаканы. — Приятного аппетита-с.

— А омары? — спросила Арина.

— Прошу извинить-с, прошу извинить-с, — пел официант, кланяясь. — Омары протухли-с. Не станете же вы есть протухшие омары, извините-с.

Гоша посмотрел в тарелку и увидел там большую плоскую котлету престранного вида, обрамленную обугленной картошкой и листьями салата. Где уж тут натуральный бифштекс...

— Гоша, — жалобно позвала Арина. — Он рыбный. Бифштекс рыбный.

Гоша страдальчески сморщился, откусил кусочек котлеты, пожевал. Котлета оказалась действительно рыбная, мало того, в ней вполне ощутимо присутствовали рыбьи кости.

— Официант! — строго позвала Арина и ткнула вилкой в котлету. — Что это такое?

— Э-э, бифштекс. Как вы заказывали-с.

— Это вот не бифштекс. Это... это... Вы хоть знаете, как бифштекс переводится?

— Я французского не изучал-с.

— Это не с французского! Это с английского! “Биф” — говядина, “штек” — кусок, чтоб вы знали. Понимаете? Кусок говядины, понимаете? Кусок мяса! Мяса! Кусок! А это вот не мясо. Это рыба! И не кусок! Понимаете? — Арина рассердилась не на шутку, и Гоша начал опасаться, как бы официант не выхватил свой пистолет из заднего кармана. Но тот опускал голову все ниже и ниже и стоял в позе провинившегося школьника.

— Виноват-с, — сказал он обиженно. — Мяса нет. Не завезли-с. Зато рыбы сколько угодно.

Арина обреченно махнула рукой, и официант отошел к стойке, остановившись прямо Под свисающим пластом штукатурки. “Отвались! — мысленно приказал Гоша пласту. — Отвались!” Пласт отвалился. Конечно, это было просто совпадение, но совпадение приятное. Официанта пласт задел только краем, рухнув на стойку, расколовшись и обсыпав все вокруг. Официант невозмутимо выдержал удар и не пошевелился. Арина прыснула, Гоша довольно улыбнулся. Официант даже не попытался отряхнуться, продолжая стоять как ни в чем не бывало. В конце концов Гоше надоело на него смотреть, и он принялся с отвращением поглощать котлету. Арина вяло поковыряла в тарелке, отложила вилку, отпила глоток сока.

— Растворимый, — прошептала она. — “Юпи” или “Инвайт”. От них потом привкус во рту.

Она посмотрела, как Гоша ест, поморщилась. А Гоше приходилось есть и не такое, поэтому он не особо расстраивался. Он подчистил тарелку, запил остывшим жиденьким чаем без сахара и сказал:

— Ну что, пойдем? — Арина кивнула, Гоша махнул официанту, тот приблизился со своей угодливой улыбкой, рассыпая известку. — Счет, пожалуйста.

Официант с готовностью выхватил из кармана бумажку, положил на столик. Гоша заглянул в бумажку и выпучил глаза.

— Что?! — вскричал он. — За паршивые рыбные котлеты триста двадцать пять рублей?! Ты что, офонарел?!

Официант отскочил к выходу, и рука его нырнула в задний карман. Гоша бросился вперед и, когда рука с пистолетом только поднималась, ногой вышиб оружие, подхватил его и приставил к горлу официанта.

— Кирилл! — слабо позвал тот, но на кухне, конечно, не услышали.

— Молчи! — приказал Гоша, и официант покорно замолчал, отворачивая лицо от пистолета. — Сейчас мы уйдем, и если будет погоня, считай себя покойником. Понял?

— Понял, — жалко отозвался официант. — Выходи, — сказал Гоша Арине, у которой были большие глаза. Арина послушно вышла. — Прощевай, — сказал Гоша официанту и ткнул его кулаком под ребра. — И помни, что я сказал.

Официант кивнул и безумными глазами проводил его. Гоша вышел на улицу, взял Арину за руку и потащил.

— Быстрее, — сказал он, — Надо сматываться.

Они пошли быстрым шагом, свернули за угол и оказались на широченном проспекте. Уже было совсем темно, и проспект оказался пустынным, только светофоры перемигивались желтыми глазами.

— Быстрее, быстрее, — торопил Гоша, стараясь не сорваться на бег. — Надо найти ночлег. Он оглянулся. Погони не было.

— Ловко ты, — сказала Арина, восхищенно глядя на него. — Как в кино.

— Да-да, ловко, — отозвался Гоша, а про себя подумал, что не единственное его желание исполнилось. Вот никогда же он так не дрался, более того, раньше один вид пистолета или цепи привел бы его к столбняку и дрожанию в коленках, а сейчас — надо же! Он увидел на другой стороне проспекта гигантскую неоновую вывеску “Гостиница” и повел Арину через дорогу. У входа снова оглянулся. Проспект был пуст. Гоша почувствовал в руке браунинг и сунул его в карман. Стеклянные двери уже предупредительно распахивались швейцаром в синем мундире и в фуражке с золотыми галунами. “Надо бы дать ему на чай”, — подумал Гоша. Но некогда, некогда, и швейцар обойдется — вон он какой раскормленный и благообразный, как и все швейцары на свете. Они вошли в вестибюль и подбежали к стойке. За стойкой сидела размалеванная дежурная с высоченной прической из желтых крашеных волос. Она подняла голову и неприязненно посмотрела на вошедших.

— Мест нет, — сказала она заученным голосом.

— Девушка, — проникновенно сказал Гоша, сладко улыбаясь. — А вы посмотрите, посмотрите у себя там.

Он послал Арине извиняющийся взгляд, та сделала равнодушное лицо и отошла в сторону.

— Мест нет, — повторила дежурная, но уже мягче.

— Девушка, — сказал Гоша и обольстительно улыбнулся, — ну не может же у такой красивой и привлекательной не быть мест. Нам нужно два одноместных номера, — доверительно сообщил он.

Дежурная совсем смягчилась, даже попыталась улыбнуться.

— Ну что с вами делать? — вздохнула она. — Я посмотрю.

Она принялась листать толстую разбухшую тетрадь. Гоша продолжал обольстительно улыбаться, дежурная благожелательно поглядывала на него.

— Я знаю, — задушевно говорил Гоша, удивляясь сам себе, — я знаю, что вы найдете два номера.

— Да, — сказала дежурная, — есть. — Она понизила голос: — Только для вас, — И посмотрела на Гошу восторженно.

“О, господи! — подумал Гоша. — Она еще подумает, что я ее соблазняю”.

— Ваши паспорта, пожалуйста, — попросила дежурная.

— Арина, — позвал Гоша, — у тебя есть паспорт?

— Нет.

У Гоши паспорта тоже не было. Он опять нацепил обольстительную улыбку и сказал:

— А у нас паспортов, к сожалению, нет. Потеряли.

— О, это ничего, — грудным голосом ответила дежурная, влюбленно глядя на него. — Заполните карточки.

Они заполнили карточки, Гоша передал их в окошечко.

— Вам на одну ночь? — Слово “ночь” дежурная произнесла с придыханием. — С вас триста рублей. Гоша расплатился.

— Номера семнадцать и восемнадцать, третий этаж, — почти прошептала дежурная. — Ключи у портье.

Поднимаясь по лестнице, Гоша с тоской подумал, что эта дура дежурная вообразила бог знает что и еще, чего доброго, припрется к нему в номер за продолжением. Они разбудили портье, помятую всклокоченную женщину, которая спала сидя за столом, получили ключи и пошли по коридору, устланному мягкой дорожкой. Гоша открыл дверь семнадцатого номера, вошел, осмотрел. В номере были деревянная кровать, телевизор на тумбочке, два стула и кресло. На окне висели тяжелые портьеры, Гоша пошевелил их, проверяя, не спрятался ли кто за ними. В небольшом коридорчике стоял покосившийся шкаф и была дверь в ванную, Гоша вошел в ванную, включил свет, осмотрел.

— Располагайся, — сказал он. Потом достал из кармана браунинг, проверил патроны. Обойма была полна. Он протянул браунинг Арине. — Возьми.

— Зачем? — испуганно прошептала Арина.

— Бери. Пригодится. Умеешь обращаться?

Арина покачала головой, Гоша показал, как снять пистолет с предохранителя, как стрелять. Арина с опаской взяла оружие.

— Я не смогу выстрелить.

— Стрелять не надо. Только припугни.

— Кого?

— Мало ли что может случиться. Ладно, я пошел. Если что, стучи в стену. Дверь запри.

Он открыл свой номер, оказавшийся зеркальным отражением первого, вошел, запер дверь. Зашел в ванную, умылся, хмуро посмотрел на себя в зеркало, поморщился, потом вдруг подмигнул отражению и засмеялся. Вышел в комнату, хотел было раздеться, но передумал, снял только туфли и упал на кровать. Нащупал на тумбочке пульт управления телевизором, включил, закрыл глаза. Телевизор зашумел, Гоша уменьшил громкость. Рукоплескания. Нескончаемые рукоплескания. Он открыл глаза. Показывали восторженных людей, с остервенением бьющих в ладоши. Театр? Хлопают стоя, на лицах счастье. Камера сдвигается. На сцене — длинный стол, покрытый красным сукном, за столом стоят люди, тоже хлопают. Молотов, Хрущев... Камера сдвигается влево. Там трибуна, а за ней — Сталин. Улыбается, лицо у него доброе. Отрывок из хроники? Странно, изображение цветное. Фильм какой-то? Сталин поднимает руку, и аплодисменты разом стихают, слышится шум — люди садятся. Сталин продолжает говорить. Он говорит что-то об успехах, о достижениях советского народа, о временных трудностях, о врагах, об империализме, говорит долго и нудно. Нет, это не отрывок из хроники и не фильм, это трансляция. Гоше вдруг стало жутко, и он быстро переключил канал. Тоже аплодисменты. Это Дворец съездов, Гоша узнал. Лица более современные и менее восторженные, но аплодисменты — бурные и продолжительные. На трибуне — Брежнев. Покачивает рукой. Слышатся крики: “Слава! Слава! Слава!” Гоша опять переключил канал. Андропов. И снова аплодисменты и овации. На следующем канале будет Черненко, подумал Гоша и не угадал. На следующем канале показывали порнографический фильм. Гоша вспомнил полемику в прессе, что считать эротикой, а что порнографией, и засмеялся. Здесь была самая черная порнография, сомневаться не приходилось. Стало противно, и Гоша переключился. “Лебединое озеро”. Чудесный балет, волшебная музыка, но “Лебединое озеро” всегда показывали, когда умирал кто-то из советской верхушки, и Гоше не захотелось его смотреть, он выключил телевизор. Надо поспать.

Он уснул и во сне пошел по какому-то бесконечному коридору, и слышал голос, скучно читающий что-то:

— Комплекс неполноценности. Робость. Стесненность в общении. Скованность. Отсутствие решительности, склонность к колебаниям в самых незначительных вопросах. Сомнения.

Голос знакомый, очень знакомый, Гоша силился вспомнить, где и когда он слышал этот голос, и не мог. А коридор неожиданно кончился, и в стене оказалась тяжелая дверь, Гоша с трудом открыл ее и отпустил. Дверь захлопнулась со страшным грохотом, и Гоша проснулся, сел. За стеной бубнил мужской голос. Это же у Арины! Гоша впрыгнул в туфли и выскочил в коридор. Дверь номера Арины была распахнута, и в коридор падала полоса света. Мужской голос произнес:

— Одевайтесь. Живо!

Гоша подкрался к двери, осторожно заглянул. В коридорчике спиной к нему стоял рослый омоновец в камуфляжной форме, в бронежилете и черной шерстяной маске. Второй точно такой же находился в комнате. В опущенной руке первого был тяжелый пистолет. Гоша подошел, резко выхватил из свисающей руки пистолет, с силой толкнул омоновца, тот налетел на второго.

— Руки! — приказал Гоша, и омоновцы послушно подняли руки, глядя в черное отверстие ствола наведенного на них пистолета. Глаза у них были круглые. — Оружие на пол! Медленно! — Омоновцы медленно разоружились, отстегнули резиновые дубинки, ножи, сложили. — Ногой толкни ко мне! — Один из омоновцев подтолкнул оружие, Гоша отшвырнул дубинки в коридор, подхватил второй пистолет, засунул за пояс. — Арина, простыни! — Арина сначала не поняла, потом быстро сорвала простыни с постели, протянула Гоше. Он покачал головой. — Ему. Ты! Вяжи приятеля! Быстро! За спину вяжи, за спину! Да потуже! — Омоновец подчинился, — Пошевеливайся! Арина, одевайся! — Арина быстро оделась. Первый омоновец кончил связывать второго и выпрямился. — На пол! — приказал ему Гоша. — Лицом вниз, руки за спину. Арина, свяжи ему руки. — Арина трясущимися руками кое-как связала второму руки. — А теперь — встать! — Омоновцы неуклюже поднялись. — Лицом к стене!

Гоша подошел к одному, размахнулся и с силой ударил по затылку рукоятью пистолета. Омоновец рухнул.

— Не надо, — жалобно попросил второй, кося глазами в съехавшей набок маске.

— Заткнись! — процедил Гоша и оглушил его. Проверил узлы, подтянул, снял с омоновцев ремни, взял нож и располосовал у обоих штаны. Вдруг у одного затрещала рация, заговорила что-то неразборчиво. Гоша вытащил рацию из кармана, положил на пол, с силой стукнул ногой. Рация умолкла. Гоша засунул второй пистолет за пояс, выпустил рубашку из брюк, прикрыл. Рубашка под брюками оказалась мятой.

— Зачем ты их... бил? — спросила Арина. Она стояла, прижав ладони к щекам, и с ужасом смотрела на Гошу.

— А как иначе? Они через две минуты развязались бы. Идем, быстро!

Он выглянул в коридор, там было пусто. Он взял Арину за руку, повел. Портье за столом не оказалось. Они спустились в вестибюль. Возле двери на диване спал швейцар. Дверь оказалась заперта — металлические плоские ручки схвачены скобой, скоба закрыта висячим замком. Гоша растолкал швейцара.

— Откройте дверь.

— Не положено, — ответил швейцар, протирая глаза.

— Откройте дверь! — Гоша повысил голос, вытащил пистолет.

Швейцар скосил глаза, охнул и побежал открывать. Он мучительно долго возился, руки у него тряслись. Наконец он совладал с замком, и Гоша и Арина выскочили на улицу. Возле гостиницы стоял желтый “Уазик” с потушенными фарами, водитель спал, положив голову на рулевое колесо.

— Пошли, — шепотом сказал Гоша, а когда они, крадучись, свернули за угол, скомандовал: — Бежим! — Они побежали, Арина на высоких каблуках отставала. — Быстрее, быстрее! — торопил Гоша.

Они свернули в подворотню, побежали по грязному двору, уставленному мусорными баками. Под ногами шуршала бумага. Выскочили на улицу, пробежали несколько кварталов, остановились.

— Эй, — послышалось вдруг из ближайшей подворотни. — Идите сюда.

Гоша вытащил пистолет, спрятал за спину, заглянул в темный проем.

— Да идите, идите, не бойтесь.

От стены отлепилась темная фигура. В призрачном свете далекого фонаря Гоша разглядел высокого и тощего парня, одетого в джинсовый костюм и бейсбольную кепочку с длинным козырьком. Вдали послышалось завывание сирены, и Гоша решился. Они подошли к парню.

— Идите за мной, — сказал парень. — Вас повсюду ищут. Я вас спрячу.

Он повел их задними дворами, сквозь какие-то лазы, калитки, два раза им пришлось перелезать через забор, пробираться среди гор рухляди, петлять по мерзким запущенным закоулкам, и все это в неясном свете занимающегося утра. Наконец парень остановился.

— Передохнем, — сказал он. Он дышал хрипло, в груди у него булькало, он закашлялся, кашлял долго, мучительно. Потом сплюнул, повернул к ним потемневшее лицо. — Зараза, — выругался он, стукнув себя в грудь. — Дыхалки совсем нет. Надо бросать курить. — Он вытащил пачку сигарет, сунул в рот одну, предложил им. Гоша отказался, а Арина неожиданно взяла дрожащими пальцами. Парень чиркнул спичкой, дал ей прикурить, прикурил сам, и Гоша успел разглядеть его лицо. На вид ему было не больше двадцати, лицо покрыто юношеским пушком, на подбородке — родинка величиной с копеечную монету. — Меня зовут Кит, — сообщил парень, глубоко затягиваясь и выпуская дым тонкой струей. — Вообще-то мое имя Костя, но вы зовите меня Кит. Меня все так зовут.

— Слушай, Кит, — сказал Гоша, — а почему ты решил, что нас ищут?

— А как же? Ведь это вы отобрали у официанта в “Забегаловке” пистолет? И в гостинице шухер учинили тоже вы. Ваши приметы передали по радио. Вот, — он отцепил от пояса милицейскую рацию, щелкнул тумблером, и рация заговорила злым мужским голосом что-то непонятное. Кит выключил рацию, прицепил на место. — Вы ребята крутые, да? Люблю крутых ребят, ух! Официанта этого, его же все ненавидят, сволочь он, вот кто. Я же говорю. Здорово ты его, так и надо. И в гостинице тоже. Двоих омоновцев уделал. Это ж надо, а?

— Значит, они быстро очухались, — пробормотал Гоша.

— Что? Ну да, они живучие, мозгов-то в башке нету. Теперь вас будет брать целый взвод, а то и вся рота. Не люблю я их. Да их никто не любит. Как же это можно — любить их? Они... Вот вчера, например, на соседней улице — слыхали? — подлетают это на “воронках”, высыпаются и ну палить. А в кого? А в прохожих. Это у них называется операция. Банду это они берут, называется. А какая банда, где? Никакой банды и нету. Кольку нашего так и шлепнули. И концов не сыщешь. Да вы не бойтесь, пересидите у нас денек, а к вечеру ваше дело объявят закрытым и можете идти на все четыре, хоть в Думу, это, как его, баллотироваться. Ха-ха-ха! Ладно. Отдышались? А теперь тихо-тихо пойдем, чтоб не разбудить соседей. За мной.

Он увлек их в темный, провонявший кошками подъезд по лестнице на второй этаж, остановился перед обитой дерматином дверью, достал ключ, открыл, приложил палец к губам. За дверью было совершенно темно, они постояли немного, и Кит потянул Гошу за руку. Долго шли по коридору.

— Сюда. Только не наступите на спящих.

Они вошли в душную комнату, остановились за порогом, пригляделись. Через грязное окно в противоположной стене пробивался слабый утренний свет. Мебели никакой в комнате не было, если не считать единственного стула в углу, заваленного одеждой, а на полу на матрацах вповалку лежали... совершенно голые мужчины и женщины. Кто-то завозился, застонал спросонья, что-то пробормотал.

— Пристраивайтесь вот здесь, в уголке, — прошептал Кит.

Они сели. Кит вышел, тихо притворив дверь.

— Гоша, — шепнула Арина. — Что это?

— Люди.

— Вижу, что люди. Почему они голые?

— Почему бы и нет? — Гоша пожал плечами. — Жарко здесь, вот и голые. Их тут человек десять, не меньше. Жарко. А окно закрыто.

— А почему они его не откроют?

— Не знаю. Может быть, оно не открывается.

Сидеть было неудобно, живот резали рубчатые рукояти пистолетов. Рядом кто-то заворочался, к ним приблизилось женское лицо, не женское даже, а девчоночье, обрамленное белесыми волосами.

— Новенькие? — спросило лицо мятым голосом. Они промолчали. Лицо скривило губы. — А ты мне нравишься, — заявила девчонка, глядя на Гошу. — Иди ко мне.

Она развернулась, показывая все свои не очень пышные прелести. На вид ей было лет пятнадцать, не больше.

— Ну что же ты? Иди.

Гоша не двигался, тупо глядя на нее.

— Ну? — она выгнула спину, призывно протянула руки.

— Я... — Гоша замялся. — Я с малолетками дела не имею.

— Обидеть хочешь. А зачем? А может, ты импотент?

— Сама ты импотент!

— Я импотентом быть не могу, — радостно сказала девчонка. — Конструкция не та.

— Обида за обиду, — сказал Гоша. — Слушай, отстань, а? Мы не новенькие. Мы здесь случайно.

— А-а, — протянула девчонка, — Так бы и сказал. Тебя Кит привел, да? Вот ведь не спится ему, шляется по ночам. Он у нас спит всего два часа в сутки, и только вечером. Приляжет, вздремнет и — как огурец. Эй, Ник, — она толкнула соседа локтем. — Просыпайся, займемся делом. — Ник что-то промычал. — Спит, — презрительно сказала девчонка. — Мужчины нынче хлипкие стали, больше спят, чем любят. — Она картинно потянулась, поглядывая на Гошу. Потом сделала вид, что только сейчас заметила Арину: — Ба! Да ты не один, с подружкой. Может, ты подружки стесняешься? Так пойдем в ванну, помоемся вместе. Ха-ха! Если горячая вода есть. А зачем нам вода? Мы и без воды справимся, — она оскалила зубы и показала язык. — Ладно, не буду.

Гоша покосился на Арину, та, не отрываясь, смотрела на девчонку, и в глазах ее была паника. Тут дверь открылась, и вошел Кит, присел рядом.

— Нате вот, — протянул краюху хлеба. — Выпросил у соседа. Вы, наверное, жрать хотите. Берите, берите.

— Слушай, Кит, — сказала девчонка. — Кого это ты привел?

— А, Белка, — добродушно сказал Кит. — Проснулась уже?

— Угу. Разглядываю вот их. Между прочим, этот, — она указала пальцем на Гошу, — не поддается на мои чары.

— Да ты что? — Кит сделал круглые глаза, растопырил пальцы, жестикулируя. — Какие чары? Знаешь, кто они? Это те крутые ребята, которые отобрали у Киселя пистолет.

— Ну?! — Белка вскочила на четвереньки, уставилась на Гошу.

— Вот тебе и ну! Они еще в гостинице двух жлобов-омоновцев уделали.

— Ну?!

— Ну. Я же говорю. Их теперь вся милиция ищет.

— Так им, гадам, и надо! — зло сказала Белка. — Кольку моего убили... гады! — она всхлипнула. — Я на каратэ хожу, — сообщила она. — Уже кое-что знаю. Вот научусь как следует, тогда пусть только попадется мне кто. Уделаю! Ты каратист? — спросила она Гошу.

— Нет.

— Как же ты тогда их?

Гоша пожал плечами.

— Да так. Сподобился как-то.

— Молоток! — кивнула Белка. — Это ты молоток, без каратэ. Надо же, а. А эта сволочь — Кисель, ты его побил?

— Времени не было.

— Жаль. Ну ничего. Я сама с ним разберусь. — Она сжала маленькие кулачки. — Я ему портрет разукрашу, я ему тыкву так уделаю, он долго на нее шапку не натянет.

— Этот Кисель, — сказал Кит, — был раньше нашим, а потом нас продал. Спасибо, добрые люди предупредили, насилу улизнули.

— А что будет, если вас поймают? — поинтересовался Гоша.

— Не знаю, — Кит пожал плечами, — расстреляют, наверное.

— За что? — ахнула Арина.

— Мы — сексуалисты, — сказал Кит, — Только не путайте с гомосексуалистами, этих мы сами не любим. Да. Свободная любовь. Слыхали? — Арина кивнула. — Ну вот. Нас никто не любит, ну и мы платим тем же. Я же говорю.

— Неужели вот за это можно расстрелять? — поразилась Арина.

— Да ты что, с луны упала, что ли? Они безвинных стреляют, а для нас устроят показательную казнь, с помпой, с рекламой. В назидание другим, значит. Я же говорю.

— А соседи? — спросил Гоша. — Тоже сексуалисты?

— Соседи? — Кит улыбнулся. — Нет. Соседи — добропорядочные граждане. Нас они не выдадут, потому что у нас они вот тут. — Кит показал жилистый кулак. — Они все тут побывали, и у нас есть фотографии. Соседи не выдадут, им еще жить не надоело. Я же говорю. Белка, да ты накинь что-нибудь, неудобно, гости все-таки.

Белка послушалась, прикрылась простынею.

Между тем совсем рассвело, и в комнату пробрался пыльный солнечный луч, осветил выбеленную стену. Сексуалисты начали просыпаться, ворочаться, переговариваться. Кит посмотрел на часы.

— Полшестого, — сообщил он, — Сейчас мы все уйдем, вы останетесь одни. Можете отсыпаться.

— Жалко, что мне на работу. Я бы тебя соблазнила, крутой парень, — Белка встала, отбросила простыню, подошла к Гоше вплотную, у него захватило дух.

— Белка, — укоризненно сказал Кит. — Я же говорю.

— Ладно, ладно, — усмехнулась Белка. — Я бы прогуляла, но у меня начальник — сволочь, уволит сразу же. Я же говорю, — передразнила она Кита и показала ему язык. Кит улыбнулся.

— Не обращайте на нее внимания.

— Как это? — возмутилась Белка. — Как это не обращайте внимания? А ну извинись!

Кит обнял ее за талию и чмокнул в живот.

— То-то, — сказала Белка. Она подошла к стулу и стала искать свою одежду. Сексуалисты все были молодыми, среди них оказалось много подростков. Они одевались, перебрасываясь шуточками, и не обращали внимания на посторонних. Парни шлепали девушек по задам, кто-то спрашивал: “Кто взял мой лифчик?”, другой гудел: “Сойди с моих штанов, вертихвостка!”

— Дурдом, — тихо сказал Гоша. Арина кивнула.

— А? — спросил Кит.

— Да это я так, — отмахнулся Гоша.

— Ну. Мне придется вас закрыть. В коридор вам выходить не стоит, соседи могут донести, я же говорю, так что насчет туалета... Во! Я принесу вам ведро.

Он убежал, а Гоша подумал, что скорее он лопнет, чем будет делать в ведро при Арине. Сексуалисты, гомоня, разошлись. Белка, уходившая последней, послала Гоше воздушный поцелуй. Гоша отвернулся, Белка хихикнула.

— Дурдом, — повторил Гоша. Пришел Кит, поставил помятое жестяное ведро в углу, виновато улыбнулся. Арина вздохнула.

— Я пошел, — сказал Кит. — Будьте как дома. Так я вас запру?

Гоша кивнул, и Кит удалился. Щелкнул замок. Гоша поднялся, размял ноги, сделал из матрацев два ложа и пригласил Арину лечь. Они легли. Гоша подумал о Белке и со стыдом признался себе, что не будь рядом Арины, Белка его соблазнила бы. Он мысленно плюнул, обругал себя последними словами. Но он просто не мог не думать о Белке, это было выше его сил. Он открыл глаза, встряхнул головой. Бесполезно. И тогда он сдался и стал думать о Белке, и перед глазами стояла она, обнаженная, зовущая, насмешливая. Как она подошла к нему вплотную... И какие у нее красивые ноги... О! Уснуть бы скорее. И сон пришел, и во сне они с Белкой шли по бесконечному светлому коридору, взявшись за руки, и она была в восхитительном белом платье и счастливо улыбалась. Все было бы чудесно, если бы над ухом не бубнил назойливый голос: “Робость — девятнадцать процентов. Стесненность в общении — двадцать семь процентов. Скованность — двадцать восемь процентов. Отсутствие решительности, склонность к колебаниям в самых незначительных вопросах — двадцать процентов. Сомнения — двадцать два процента”. Они подходили уже к торцовой двери, и Гоша уже взялся за ручку, как голос замолчал на минуту и добавил: “Эффективность — двадцать три целых, две десятых процента”, и умолк окончательно. Гоша с трудом открыл дверь, Белка проскользнула в проем, и дверь захлопнулась. Гоша навалился на нее, но тщетно. Он стучал кулаками, пинал ногами, бросался всем телом...

— Гоша! Гоша, что с тобой? Гоша...

Он открыл глаза. Над ним склонилась Арина.

— А? Что? Я, кажется, заснул.

— Ты кричал и метался. Приснилось что-то нехорошее?

— Да, пожалуй. Ффу-у! Который час? Уже три... Ты поспала? Хорошо.

Он откинулся на матрац, закрыл глаза. Белка ушла в какую-то дверь, в которую он никак не может пройти. Почему? Он почувствовал, что никогда больше ее не увидит, и ему сделалось так тоскливо, что захотелось завыть. Он сжал кулаки. Что же это? Он влюбился в проститутку? Стоп, никакая она не проститутка, проститутка получает деньги, а Белка... Для чего же она здесь? Ну, не проститутка, так шлюха. Влюбился в шлюху. Банально. Пошло. Влюбился в шлюху. Интересно, почему мужчин так тянет к падшим женщинам? Почему он не влюбился в Арину, порядочную, правильную Арину, которая делает испуганные глаза, когда видит Белку и ей подобных? Ведь когда-то он так хотел с ней познакомиться, так тянулся к ней, а когда это желание исполнилось, вдруг потерял к ней интерес. Почему? Гоша долго лежал с закрытыми глазами и думал. Останусь здесь, дождусь Белку и уведу ее отсюда. А Арина? Разве я не ответственен за Арину? Она ни за что не захочет остаться, это можно сказать совершенно определенно. Придется идти с ней. А куда? Куда идти? И надо ли идти? Послышалось шуршание и звяканье ключей. Кто-то открывал дверь. Белка? Но это была не Белка. В комнату вошел Кит.

— Привет. Ну как? Отдохнули? Я тут вам пожрать принес, — он поставил на пол полиэтиленовый пакет с полуголой красоткой. — Налетайте, а я сейчас.

Кит вышел. Гоша взял пакет, посмотрел. Булка хлеба, две банки каких-то консервов. Гоша разломил хлеб, передал Арине. Появился Кит с кухонным ножом и двумя алюминиевыми вилками, присел рядом, стал открывать одну из банок. В банке оказалась говяжья тушенка. Кит открыл вторую, плоскую, со шпротами.

— Лопайте, ребята, — сказал Кит, улыбаясь.

— А ты?

— А я уже. Лопайте. Я же говорю. Арина крошила хлеб на мелкие кусочки, ела вяло, без аппетита.

— Слушай, Кит, — сказала она. — А есть у вас тут что-нибудь светлое?

— Есть, — Кит повернулся к ней. — Светлый квартал. Там мечтатели живут, чокнутые.

— А где это?

— А я покажу, как дойти. Вот поешьте и идите. Ваше дело закрыли.

— Что-то больно быстро, — хмуро сказал Гоша.

— А ты думал! Тут после вас еще десятка два преступлений совершилось, а милиционеров у нас не хватает. Вот если бы вы убили кого-нибудь, тогда вас дня два-три искали бы, а так — закрыли и все тут. Я же говорю.

Спасибо тебе, Кит, — сказала Арина.

— Угу, — подтвердил Гоша. — Ты нам здорово помог.

— Пустяки, — Кит махнул рукой. — Почему бы не помочь хорошим людям?

— Гоша, пойдем? — сказала Арина.

— Угу, — Гоша нехотя поднялся.

— Погоди, — остановил его Кит. Он подошел к стулу, на котором оставался небольшой ворох одежды, порылся в нем, вытащил серый в клеточку пиджак. — На-ка вот, надень. А то твои пушки за версту видно. Портупею тебе надо, да нету.

— Спасибо, — Гоша надел пиджак, рассовал пистолеты во внутренние карманы, заправил рубашку в штаны. — Слушай, Кит, — прошептал он, чтобы не услыхала Арина, — а сколько ей лет?

— Кому? — так же шепотом спросил Кит. — А, Белке-то. Двадцать два.

— Хм, а выглядит как девчонка.

— Что, приятель, зацепило? — Гоша махнул рукой. — Ладно, ладно, — Кит подмигнул. — Я же говорю, зацепило. Я ей скажу.

— Не надо.

— Почему?

Гоша не ответил. Действительно, почему?

— Что вы там шепчетесь? — спросила Арина.

— Да так, — ответил Гоша. — Пошли.

Они вышли в коридор, загроможденный ящиками, сундуками, коробками, и Гоша удивился, как они не наткнулись на все это в темноте, когда шли в комнату. Выбрались из подъезда в грязный двор, забросанный бумагой и строительным мусором — битым кирпичом, досками, проволокой, обломками бетонных блоков. Через подворотню попали в запущенный переулок, узкий, как труба, долго шли по нему, наконец вышли на улицу. Улица была чистая, выметенная, политая водой, и Гоша вспомнил, как гулял однажды по Арбату, чистенькому, ухоженному, опрятному, а потом завернул в подворотню и оказался в грязном дворике, и увидел обшарпанные стены, ободранные деревья, догнивающий под снегом “Запорожец” без колес, скамью, а на ней двух обкуренных наркоманов и милиционера, который пытался чего-то от наркоманов добиться...

Кит остановился.

— Дальше идите сами, — сказал он. — Пойдете туда, выйдете на проспект, дойдете до площади с клумбой, свернете на вторую улицу справа, а дальше — прямо, до самого Светлого квартала.

— Спасибо, — Гоша пожал ему руку.

— Если что, приходите ночевать, — сказал Кит. — Дорогу найдете?

— Найдем, — ответил Гоша. — Пока. У Гоши было плохое настроение. Вот, надо куда-то идти, в какой-то Светлый квартал. А зачем?

— Ты что такой мрачный? — спросила Арина. Гоша махнул рукой, не ответил. Арина поняла по-своему. — Мне тоже не по себе. Групповая любовь... Бррр!

Гоша кивнул, отвернулся. Они вышли на проспект. Где-то, видимо, была пробка, поскольку машины двигались медленно, чадя сизым дымом. Арина закашлялась.

— Пойдем скорее, — сказала она.

Гоша кивнул, они ускорили шаги. Площадь оказалась совсем недалеко — огромная, круглая, обставленная мрачными домами с узкими окнами. На тротуаре толпился народ. Многие стояли на деревянных ящиках, вытягивали шеи, чтобы лучше видеть, что происходит на клумбе. Клумба, слегка выпуклая, обнесенная невысокой живой изгородью, была вовсе не клумбой, потому что цветы на ней не росли, а был на ней ярко-зеленый газон, и на газоне стояло несколько солдат в камуфляжной форме, с автоматами наготове, офицер с фуражкой на затылке, а перед ними — шеренга мужчин в штатском, одетых кто во что, унылых и обреченных. Офицер заглянул в листок, который держал в руке, выкрикнул что-то, от шеренги отделился парень в джинсах, красной рубашке и армейских ботинках, подошел к офицеру и встал на колени. Офицер кивнул одному из солдат, тот вразвалочку подошел к парню, поднял пистолет и выстрелил в затылок. Парень дернулся, повалился на траву. Толпа на тротуаре загудела — не то осуждающе, не то одобрительно.

— Что это, а? — прошептала Арина, кусая губы.

К ним повернулся старик в старомодном легком пальто, обрюзглый, всклокоченный, от него несло луком, сказал:

— Гомосеков расстреливают. — Он насупился и неожиданно заорал: — Пра-ально! — Потом тихо добавил: — Так и надо! — и повернул лицо к клумбе.

А офицер уже вызвал второго мужчину, и тот также покорно подошел, встал на колени и получил пулю в затылок. Толпа снова загудела. Старик удовлетворенно хрюкнул, с ненавистью посмотрел на Гошу.

— Плохо видно, — злобно сказал он. — Никаких условий.

— Гоша, — со слезами на глазах умоляюще прошептала Арина. — Пойдем отсюда.

— Идите, идите, — вдогонку прошипел старик. — Сексуалисты, небось? До вас тоже доберутся.

Гоша обернулся, глянул на него и плюнул ему под ноги.

— Ах ты... — зашелся старик. — Ах ты... На него зашикали, он беззвучно зашевелил губами, погрозил волосатым кулаком.

— Пойдем, — стонала Арина, — Пойдем скорей.

Они почти побежали. Гоша оглядывался на клумбу, на которой продолжался расстрел. Когда они сворачивали на нужную улицу, Гоша опять обернулся. Расстрел закончился. Солдаты деловито скидывали трупы в армейский грузовик.

— О, боже, — шептала Арина, — О, боже! Что же это за город такой, а?

А Гоша представил вдруг, как Кит и Белка стоят в шеренге и покорно ждут своей пули, и содрогнулся.

— Дурдом, — только и сказал он.

Арина вытирала покрасневшие глаза платочком и жалобно смотрела на него. Они шли мимо магазинов, и Гоша читал вывески: “Оружие”, “Секс-шоп”, “Порнографические издания”, “Порновидео”, качая головой. И вдруг он весь подобрался и сжал руку Арины — навстречу шли два милиционера и смотрели на них подозрительно.

— Спокойно, — прошептал он. Милиционеры прошли мимо, и Гоша почувствовал, что они остановились и смотрят им вслед.

— Спокойно, — повторил он. Они продолжали идти. Когда Гоша решился оглянуться, милиционеров уже не было видно.

— Гоша, смотри! — сказала Арина, указывая вперед. Улица обрывалась, перегороженная высокой бетонной стеной с бахромой колючей проволоки. За стеной не было домов. В стене виднелись тяжелые металлические ворота, а над ними — длинный транспарант красного выцветшего кумача. “Добро пожаловать в Светлый квартал!” — прочитал Гоша. Перед воротами, заложив руки за спину, прогуливался полный низенький милиционер. Они подошли и остановились в отдалении. Милиционер благожелательно поглядел на них.

— Что-то мне не нравится все это, — сказал Гоша. — Стена, колючая проволока. Не нравится мне это.

— Гоша, я хочу посмотреть Светлый квартал, — упрямо сказала Арина, и Гоша поморщился Милиционер подошел к ним.

— Скажите, — обратилась к нему Арина — А можно туда пройти?

— В Светлый квартал? — улыбнулся милиционер. — Отчего же нельзя? Можно. Только оттуда не возвращаются.

— Как не возвращаются? — тупо спросил Гоша.

— А так. Еще не было случая.

— Но... может быть, есть другой выход?

— Нет, — радостно сообщил милиционер. — Выхода оттуда вообще нету.

— А что, — сказала Арина. — Никто не хочет выходить? Или не выпускают?

— И не хотят, и не пускают, всяко бывает. Вчера двое пытались прорваться с боем. Отбили. Двоих наших ранили, сволочи. Легко, правда, но ранили. Так что — милости просим.

— Извините, — Гоша взял Арину за руку и отвел в сторону. — Слыхала? Оттуда не возвращаются.

— Я хочу в Светлый квартал.

Гоша вздохнул и принялся убеждать:

— Ну зачем тебе туда? Что там делать? Мы же не сможем вернуться.

— Пусть. Я хочу в Светлый квартал.

— О, господи! Да зачем тебе туда?

— Я хочу посмотреть на светлые желания.

— Ну хорошо. Ну посмотришь. Ну. А дальше что? Как ты вернешься домой?

— А как ты вернешься?

— Я? Ну, не знаю. Найду ту скамейку...

— И что?

— Не знаю, что.

— Вот видишь. Идем со мной.

— Нет. Я не пойду. Я не могу.

— Боишься?

— Называй это как хочешь! Я не хочу идти туда, откуда не возвращаются. И тебя не пущу. Арина. Ну, Арина, пойдем отсюда, а? Ну пожалуйста, ну прошу тебя. — Гоша осекся.

Арина смотрела на него стеклянными глазами, и Гоша понял, что любые уговоры бесполезны.

— Оставайся, — холодно сказала Арина. — А я пойду.

Она вырвала руку и пошла к милиционеру. Тот широко улыбнулся.

— Решились, значит? Хорошо. Это вы молодец. А молодой человек что же?

— А он остается.

— Вот как? Что же, и это хорошо. Прошу вас.

Милиционер подошел к воротам и с натугой отодвинул створку. Арина остановилась на пороге, бросила взгляд на Гошу, словно спрашивая — идешь или нет, и исчезла за створкой, а милиционер затворил ворота, подошел, отряхивая руки, и сказал:

— Эх, ты! Упустил такую девушку! — и осуждающе покачал головой.

Гоша не мог оторвать взгляда от ворот. Это что же — она ушла? И не вернется? А он остался здесь? Почему же он не пошел за ней? Как она будет там одна? На душе было мерзко. Он сделал что-то не то. Надо было пойти за ней. Но тогда он не смог бы вернуться! Ну и что? А как он отсюда-то вернется? Права была Арина. Права. А он дурак, полный дурак. Почему же он отпустил ее одну? Иди за ней!

— Послушайте, — обратился он к милиционеру, с удовольствием разглядывающему его. — Я тоже пойду туда.

— Хочешь догнать ее? Не получится.

— Почему?

— Не знаю, — милиционер понизил голос, оглянулся. — Про этот квартал рассказывают черт знает что. Жуть всякую. Врут, наверное. Только ты ее там уже не найдешь. Это точно.

— Почему?

— Почему, почему. Так говорят. Один из наших туда заглянул однажды, так потом целую неделю всякие страсти рассказывал. Врал, конечно. Но если хоть десятая часть — правда, то ты ее не найдешь. И пытаться не советую. Впрочем, — лицо милиционера поскучнело, — если хочешь все же попробовать — пожалуйста. Препятствовать не буду, не имею права.

Гоша стоял как истукан, с застывшим лицом, с потерянным взглядом и все смотрел на ворота.

— Иди домой, приятель, — сказал милиционер. — Иди. А про девушку забудь. Не для тебя она.

Гоша повернулся и механически побрел прочь, чувствуя на спине насмешливый взгляд. И тут картина перед глазами смазалась, поплыла, дома вокруг закружились, съежились и соткались в плотный узор. Гоша брел по бесконечному коридору, и вот. она, торцовая дверь, и он машинально навалился на нее, ожидая сопротивления, а дверь неожиданно легко поддалась, и он вылетел в пугающую черноту. Долго стоял, вытянув руки, пытаясь что-то нащупать, и нащупать ничего не мог. И тут раздался знакомый голос:

— Просыпайтесь, молодой человек. Ну, просыпайтесь.

И тьма сменилась ярким светом, и он зажмурился.

— Что, ярко очень? — спросил голос, — Галя, надо будет окно совсем затенить. Ну, черной бумагой обклеить, что ли. Клиентам по глазам бьет.

Гоша открыл глаза. Он лежал на кушетке в небольшой комнате, над ним склонился мужчина в белом халате. За маленьким столиком с компьютером сидела девушка тоже в белом халате и медицинской шапочке. Окно было завешено тяжелой портьерой. И Гоша все вспомнил. Он вспомнил, как он здесь оказался, и зачем он здесь, и кто эти люди. Он почувствовал, что краснеет.

— Ну-ну, — сказал мужчина. — Краснеть не надо, краснеть совсем незачем. Все в порядке, сеанс окончен. Как вы себя чувствуете? Хорошо? Ну и прекрасно. Я провожу вас. — Он предупредительно открыл дверь. — Прошу. Вам понравилось? Приходите еще. Только следующие сеансы по сто долларов. В рублевом эквиваленте, естественно. Что-то мне подсказывает, что мы с вами еще увидимся, молодой человек.

Гоша не слушал его, вышел в коридор, спустился по лестнице, прошел гигантский стеклянный вестибюль, отворил дверь. На улице было чудесно. Зеленели липы, солнышко пробивалось сквозь листву, чирикали воробьи, голуби ходили по асфальту, и та самая скамья стояла на своем месте. Гоша, глядя под ноги, подошел к скамье, взглянул на здание, где только что был. “Черт возьми, — подумал он. — А ведь этот тип прав. Займу, есть не буду, найду эти сто долларов и приду опять”. И он пошел по аллее, заложив руки в карманы.

 

Светлый квартал

 

Гоша купил газету из-за броского заголовка: “Виртомания”. Статья находилась на третьей странице, видимо, на передовицу ее не хватило и ее упрятали подальше, поместив заголовок вперед для привлечения покупателей. Гоша прошел по любимой липовой аллее, полюбовался зеленеющими деревьями и увидел, что его любимая скамья занята. Он поморщился недовольно — пришлось сесть на другую скамью. Отсюда здание института было видно еще лучше. Гоша покосился на него, пощупал в кармане согнутые пополам ассигнации. Сто долларов в рублевом эквиваленте — плата за второй сеанс. Деньги удалось достать не так быстро, как хотелось, прошло две недели, прежде чем набралась нужная сумма, а теперь, когда все было готово для второго сеанса, он почему-то медлил. Он не смог бы ответить — почему. Решимости, как всегда, не хватает, вот что.

А зачем ему понадобился второй сеанс, вот ведь вопрос. Что именно он собирается делать в Городе Желаний? Идти в Светлый квартал или искать Белку? А ведь он даже не спросил, как ее зовут. Не удосужился. Так она и осталась для него Белкой. Интересно, отчего у нее такое прозвище? Ладно. Белку надо будет обязательно найти, но сперва — Светлый квартал. Нехорошо он тогда поступил, допустил ошибку, оставил Арину один на один с неизвестностью. Испугался. Стыдно. Очень стыдно. И плевать, что это было не наяву, все равно стыдно. Однако если он сразу двинется в Светлый квартал, то не увидит Белку, ведь из Светлого квартала не возвращаются. Значит так — сперва он найдет Белку, а потом — в Светлый квартал. А что будет, когда он найдет Белку? Захочется ли ему идти тогда в Светлый квартал?

Он тряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли. На месте разберемся, решил он и развернул газету.

“Общественность обеспокоена появлением нового вида расстройства, которую по аналогии с наркоманией можно назвать виртоманией”.

Гоша улыбнулся. Общественность всегда чем-нибудь обеспокоена. Собственно, общественности, конечно, на все наплевать, а обеспокоен автор статьи или тот, кто эту статью автору заказал. Надо же — расстройство.

“... Институт проводит опыты на людях...”

А на ком еще проводить подобные опыты — на лягушках, что ли?

“... Прикрываясь крылом медицины, коммерсанты от науки создали виртуальный город, в который под предлогом излечения комплекса неполноценности попадают реальные люди. Город, издевательски именуемый Городом Желаний, представляет собой мегаполис, населенный убийцами, проститутками, растлителями, садистами, сексуальными извращенцами, маньяками...”

Эк как завернул. Сразу видно, что сам в Городе не бывал, а пишет понаслышке.

“... Попадая в Город, люди окунаются в мрачный мир насилия и вседозволенности, становятся этакими суперменами, которым сам черт не брат, и начинают насаждать зло на зло...”

Придурок. Не бывал ты в Городе, и не знаешь ты ничего. Пишешь с чужих слов. Хотя... Доля правды в твоей писанине все же есть. Да нет, что уж там, большая доля... Только интерпретируешь ты в одну сторону, кривобоко. Там есть и хорошие люди. Вот желания у них бывают, как бы сказать... А что говорить? Человеческие ведь желания, вполне человеческие. Грязные, мелкие, эгоистические, но вполне объяснимые. Вот покопаться бы в твоих желаниях, вывернуть их наизнанку, еще не известно, что там можно увидеть.

“... Побывав в городе один раз — первый сеанс бесплатно, человек будет приходить снова и снова, принося свои кровные деньги, чтобы попасть в этот ненастоящий мир...”

Тут ты прав. Я вот несу свои кровные. А почему? Хочу. Имею такое желание. И на твои инсинуации мне наплевать.

“... Пока трудно предвидеть все последствия многоразового посещения Города. Сейчас мы не имеем авторитетного заключения специалистов, поскольку феномен только изучается, но с большой долей вероятности можно предположить, что последствия для постоянных клиентов института могут быть самыми плачевными...”

Предположить можно что угодно, вплоть до противоположного. А если специалисты и дадут какое-нибудь заключение, то это отнюдь не значит, что такому заключению можно доверять, потому что всегда найдутся другие специалисты, которые сделают обратные выводы.

“... Эта мания распространяется с поистине катастрофической скоростью. Мало кто не удосужился побывать в Городе. Растут и множатся доходы института...”

Вот что не дает тебе покоя — доходы института. Зависть к удачливым дельцам, добывающим деньги и получающим зарплату, значительно больше твоей. Вот, собственно, и все твои мотивы. Плевать ты и твои заказчики хотели на психическое здоровье нации, вас интересуют деньги, получаемые кем-то, кроме вас, деньги, проплывающие мимо вас, а все остальное — антураж, обрамление. И почему всегда получается, что за красивыми и правильными словами прячутся мелкие страстишки? И чем красивее и правильнее слова, тем мельче страстишки.

Гоша вздохнул, свернул газету в трубочку и посмотрел на парадный ход института. Надо идти.

Он встретил Ермакова в коридоре. Высокий, ладно скроенный, с короткой бородкой, тщательно постриженный, лет сорока, одетый в белоснежный халат.

— А! — сказал Ермаков, приветливо улыбаясь. Он вытянул длинный палец в сторону Гоши, — Сейчас вспомню... Георгий?

Гоша кивнул.

— Помню, как же. Второй сеанс? Вы уже заплатили? Сожалею, но вам придется подождать десять минут. Прошу ко мне в кабинет.

Они вошли в прокуренный кабинет. Письменный стол, компьютер, книжный шкаф, рогатая вешалка в углу, кресло для посетителей. Гоша сел в кресло, вытянул ноги.

— Вы разрешите, я закурю? — сказал Ермаков. Гоша кивнул. — А то, знаете ли, некоторые не выносят табачного дыма. Что это у вас? Газетка со статьей про нас? Читал, читал. Ну, и что вы думаете?

— Я же пришел.

— Верно. Больше можно ничего не говорить. Вы пришли. А не ощущаете ли вы себя виртоманом?

— Пока нет.

— Пока. Да, хорошо. — Он глубоко затянулся. — Я тоже себя не ощущаю виртоманом, хотя бывал в Городе раз двадцать, наверное.

Гоша с интересом посмотрел на него.

— И кем вы там... Ну, кто вы там? Ермаков рассмеялся, стряхнул пепел в массивную бронзовую пепельницу.

— А вот встретимся с вами там, узнаете.

— А вы... А у вас тоже, что ли, сеанс?

— В некотором роде, Георгий, в некотором роде. — Он разбил дым рукой, взглянул на Гошу. — Вы что-то не доделали в Городе, так?

— Да, — хмуро ответил Гоша.

— Понимаю, — Ермаков кивнул. — И хотели бы доделать.

— Скажите, — Гоша слегка приподнялся в кресле. — А могу я попасть в Город ранним утром? Ну, этак часов в пять.

— Можете, — Ермаков взглянул на часы. — Через полчаса. Можете подождать здесь. — Он раздавил окурок, выдохнул дым. — Я вас покину на несколько минут. Вам будет скучно, не обессудьте.

Гоша остался один. Посидел немного, встал, подошел к компьютеру. На экране на черном фоне извивалось майкрософтовское окошечко. Гоша не рискнул тронуть клавиатуру, снова сел. Время тянулось долго. Наконец появился Ермаков.

— Соскучились? Через десять минут начнем. — Он сел за стол, достал сигарету.

— Скажите, а Светлый квартал... Правда, что оттуда не возвращаются?

— Светлый квартал, — повторил Ермаков. — Врут небось.

— А вы что же, не знаете?

— Трудно сказать. — Ермаков пожал плечами. — Если я скажу вам, что не знаю, вы мне не поверите. А если скажу, что знаю...

— А вы скажите как есть. Ермаков улыбнулся.

— Идите сюда.

Он пошевелил “мышь”, и на экране компьютера появился план — улицы, дома...

— Да это же Город! — воскликнул Гоша.

— Он самый. — Ермаков двинул “мышь” и план поплыл по экрану. — Взгляните. Видите квадрат? Это забор, отделяющий квартал от Города.

— Но... там же ничего нет!

— Именно. Мы не планировали квартал. У нас его просто не существует. У нас есть Город, есть подробная карта, есть планы каждого дома. А Светлого квартала нет. У меня есть предположение. Дикое, конечно, но хоть какое-то. — Ермаков помолчал, собираясь с мыслями. — Это виртуальность.

— Что? Как?

— Да, Георгий, — Ермаков устало улыбнулся. — Виртуальность в виртуальности. Кто ее создал — не знаю. Зачем — не знаю. Как — не знаю опять-таки. Впрочем, может быть, я ошибаюсь. Кстати, почему вас интересует квартал?

— Две недели назад, вместе со мной, в Городе была девушка, Арина... Она пошла в Светлый квартал...

— Арина... — задумчиво произнес Ермаков. — Помню. Имя достаточно редкое. Помню. Но она была здесь не две недели, а месяц назад.

— Как же это?

— У! — спохватился Ермаков. — Время. Торопитесь, Георгий, ведь вы хотели попасть в Город к пяти часам?

— Но...

— Я и так сказал вам слишком много. Торопитесь.

Он открыл дверь и выпустил Гошу. Они быстро пошли по коридору, вошли в кабинет с кушеткой, Гоша лег, медсестра (или лаборант?) надела ему шлем.

— Послушайте, — сказал он. — Арина... С ней все в порядке?

— Она спокойно ушла отсюда, — отозвался Ермаков. — Больше я ее не встречал. Галя, ты помнишь Арину? Она приходила еще?

Ответа Гоша не расслышал. В глазах зарябило и ярко вспыхнуло. Он сидел на своей любимой скамье, светило солнышко, и дул легкий ветерок. Но это был не Город Желаний, это был обычный город, в котором он жил. Интересно, подумал он, и наш город у них смоделирован, что ли? Он встал и пошел по аллее, но не сделал он и десяти шагов, как голова закружилась, перед глазами пробежала вереница мгновенно сменяющихся образов, и он оказался посреди пустынной улицы Города Желаний — в пиджаке, который ему дал тогда Кит, и с пистолетами в карманах. Пистолеты — это хорошо.

Улица оказалась незнакомой. Гоша досадливо поморщился и пошел наугад, в ту сторону, где, по его мнению, был проспект. Проспект удалось найти минут через десять. Ага, вот и гостиница, где они с Ариной ночевали, стало быть ему туда. Так, вот здесь они встретили Кита. А куда же Кит в тот раз их повел? Подворотни, дворы, перелазы — нет, Гоша ни за что не отыщет дорогу. Нужно найти ту улицу, на которую они вышли тогда утром. Черт, где же она? Эх, время уходит! Где же эта улица?

Он почти бежал. Ага, вот она! Сюда. Так, вот подворотня, из которой они вышли тогда, а вот и длинный грязный переулок. Все было почти как тогда. Тот же грязный двор, чахлые кустики, их он тогда не заметил, деревянная скамья под высоченным тополем. Он вошел в подъезд, быстро поднялся на второй этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта. Он постоял с минуту, разглядывая вывороченный замок. Дверь открывали либо пинком, либо наваливались телами с разбега. Нехорошее предчувствие шевельнулось в нем, он вошел в темный коридор, ощупью пробрался вперед. Сердце упало: дверь в комнату Белки тоже была выломана. В комнате пусто, одинокий стул с отломанной ножкой валялся в углу. На полу — толстый слой пыли. Комнату покинули давно, очень давно. На выщербленном дощатом полу темнело пятно. Он подошел, оставляя следы, присел на корточки. Кровь. Бурая запекшаяся кровь. Он представил, что здесь произошло: группа захвата ворвалась в квартиру, вынесла дверь в комнату, кто-то попытался оказать сопротивление, и его застрелили. Остальным надели наручники и вывели во двор, затолкали в крытый грузовик и увезли. Гоша неотрывно смотрел на пятно и думал о том, что, может быть, еще можно что-нибудь сделать, кого-нибудь спасти, куда-то бежать, стрелять, вызволять Белку из тюрьмы. Нет. Слой пыли на полу говорит о том, что сюда никто не заходил очень давно. Бежать куда-либо бесполезно. Их уже расстреляли. Их уже нет в этом паршивом городе. Гоша почувствовал холод и пустоту в душе, встал, вышел в коридор.

— Эй, — позвал он, — есть тут кто-нибудь?

Никто не отозвался. Гоша побродил по квартире, вышел на кухню. Заброшенная газовая плита, облупленные шкафчики, чугунная раковина, столы, покрытые изрезанной клеенкой, и тот же слой пыли. Квартира пуста, в ней давно никто не живет, никто не отзовется, никто не расскажет, что здесь произошло.

Гоша вышел во двор, присел на скамью. Закурить бы. Он не курил уже восемь лет, бросил, как только вернулся из армии, а сейчас закурил бы. Он порылся в карманах Китова пиджака. Пусто. Прислонился к тополю, закрыл глаза. Белка ушла навсегда. Он сжал кулаки, с силой стукнул по скамье. Из подъезда вышел мужчина с отвислым животом, покосился на него.

— Эй, постойте! — Гоша вскочил, подошел. — Вы в этом доме живете?

Мужчина кивнул, недоброжелательно глядя на него.

— Вы давно здесь живете?

Мужчина разлепил толстые губы, буркнул:

— Полгода.

— А десятая квартира... про жильцов что-нибудь знаете?

Мужчина покачал головой, сказал:

— Я когда въехал сюда, она стояла пустая.

Он повернулся и пошел. Гоша остолбенело смотрел вслед. Вот как. Если не врет, значит, минимум полгода прошло с тех пор, как Белку и Кита увели.

Гоша снова сел на скамью, уныло посмотрел вокруг. Полгода. Не может быть! Он врет! Но зачем? И что теперь делать?

Подул ветер, зашевелил разбросанные бумаги. Делать здесь было больше нечего. Гоша встал, побрел к выходу.

Улицы заполнялись пешеходами, на дороге разъезжали автомобили. Проехал роскошный белый “Понтиак” с откидным верхом, за рулем сидела красивая надменная блондинка в темных очках. Солнце светило прямо в глаза. Гоша шел, заложив руки в карманы, пистолеты постукивали по груди. Огромные тополя, насаженные по краю тротуара, одевались пухом. Пух уже кружился в воздухе, собирался на земле в белые лужицы. Гоша вдруг подумал, что в прошлый раз он был в Городе летом, когда пух уже сдуло ветром и смыло дождем. Если с тех пор прошло полгода, то сейчас должна быть зима. Он покачал головой. Странный город, странные люди, странная погода.

Он вышел на площадь с клумбой, постоял, оглядывая обступающие площадь дома. Один из домов, помпезный, вычурный, облепленный балконами, которые подпирали гипсовые атланты с раздутыми мускулами и пустыми глазницами, привлек его внимание. У парадной двери на стене висела вывеска, это было явно административное здание, издалека Гоша не мог разобрать, что написано на вывеске, видел только, что по зеркальному фону шли пять золотых букв. “Мэрия!” — догадался он и пошел к зданию, еще не зная, зачем. Это действительно была мэрия. Он решительно толкнул тяжелую дубовую дверь, вошел в прохладный холл, освещенный неоновыми лампами, уставленный кадками с растениями. Ему навстречу из-за стола поднялся молоденький милиционер.

— Вы куда, молодой человек?

— К мэру. Он ждет меня.

— Ваша фамилия?

— Передайте просто — Георгий.

— Подождите минуточку, — недоверчиво сказал милиционер. — Я созвонюсь.

Гоша сложил руки на груди и смотрел, как он звонит куда-то, говорит с кем-то, как с лица его исчезает недоверчивость.

— Проходите, — сказал он. — Третий этаж. Гоша поднялся по каменной лестнице, устланной мягкой дорожкой, прошел по коридору, толкнул дверь с табличкой “Мэр”. За столом сидела миловидная секретарша, улыбнулась приветливо.

— Проходите, Георгий, — сказала она. — Мэр ждет вас.

Гоша вошел в гигантский кабинет. Мэр шел навстречу.

— Здравствуйте, господин Ермаков, — сказал Гоша.

— Здравствуйте, господин Георгий, — ответил Ермаков, улыбаясь. — Я знал, что вы придете.

— Ничего вы не знали, — хмуро ответил Гоша, садясь на стул.

— Возможно, — согласился Ермаков, выдвигая стул для себя. — Не знал, но предполагал. Итак, чего вы хотите от меня?

Гоша помолчал. Ермаков терпеливо ждал.

— Мне нужен пропуск для выхода из Светлого квартала.

Ермаков вскинул брови.

— Пропуск? А кому, извиняюсь, вы будете его предъявлять?

— Как это — кому?

— А так. Вход в квартал свободный — идите хоть сейчас. А выход... Его просто нет.

— Не может быть. Там стоял милиционер, рассказывал, что кто-то хотел пробиться обратно с боем, даже ранил двоих...

Ермаков пожал плечами.

— Вранье, — убежденно сказал он. — Вас обманули, Георгий.

— Все равно, — уперся Гоша. — Напишите бумагу, разрешающую выход. Любыми способами.

— Индульгенцию, стало быть? Извольте. — Ермаков встал, направился к письменному столу. — Я не верю в ваше возвращение, Георгий. Но если оно все же состоится, соблаговолите прийти ко мне. Мне очень нужна информация о квартале. Позарез. Обещаю любые блага: все, что хотите, и все, что в моих силах.

— Ладно, — Гоша криво улыбнулся. — Потом поговорим. Пишите бумагу.

Ермаков принялся писать, а Гоша сидел, свесив руки между колен, и в голове у него было пусто.

— Возьмите, — сказал мэр, протягивая бумагу.

Гоша взял листок, стал читать.

“Податель сего выполняет особое задание мэрии Города Желаний, и ему разрешается свободный выход из Светлого квартала с применением любых (густо подчеркнуто) средств, исключая смертоубийство. Мэр Города Желаний С. Ермаков”. Внизу стояла печать.

Гоша сложил листок, спрятал в карман.

— Чем еще могу помочь? Оружие, деньги?

— Деньги? Да, деньги не помешают.

Ермаков вернулся к своему столу, склонился над боковой тумбой, повозился, отпирая сейф, достал пачку банкнот, протянул Гоше. В пачке оказались сторублевые ассигнации.

— Этого хватит?

— На первое время. Я пошел.

Ермаков поднял руку в приветствии, но Гоша уже отвернулся. Он вышел из мэрии, обогнул площадь, с омерзением поглядывая на пустую клумбу. Неужели Белку и Кита расстреляли? Вот здесь, на этом девственно чистом газоне? А ведь газон ухоженный, постриженный, ласковый такой, а на нем умирают люди... хорошие люди. Почему? Почему?! А вот и стена, огораживающая Светлый квартал, перед ней прохаживается милиционер, хмурый, неприветливый, тощий, маленький, с погонами сержанта. Гоша подошел к нему, остановился, сержант мельком взглянул на него, отвернулся.

— Эй, ты! — зло сказал Гоша. — Я хочу пройти в Светлый квартал.

— Пожалуйста, — равнодушно ответил сержант.

— Ну и отворяй ворота-то!

Сержант пожал плечами, отодвинул створку, приглашающе мотнул головой. Гоша остановился перед воротами, заглянул внутрь, увидел длинный коридор, выкрашенный розовой краской, большой коридор, по которому свободно мог проехать здоровенный грузовик. Посмотрел на сержанта. Шагнул за порог, ворота бесшумно закрылись. Ну и что дальше? К стене канцелярской кнопкой пришпилена бумажка, на ней коряво нарисована жирная стрелка, а под ней — надпись: “Туда”. Гоша пошел по коридору, дошел до конца. В стене была открытая дверь, за ней — караульное помещение, где четверо разгоряченных милиционеров азартно резались в карты. Один из них поднял глаза, взглянул на Гошу, толкнул локтем соседа и сказал:

— Гляди, еще один смертник.

Сосед равнодушно посмотрел на Гошу, сказал:

— Сдавай, не отвлекайся.

На стене опять пришпиленная бумажка со стрелкой, указывающей в тупик: “Туда”. Гоша постоял перед стеной, протянул руку. Рука вошла в стену. Гоша отдернул руку, спрятал за спину.

— Иди, иди, — послышалось за спиной.

Гоша оглянулся. На пороге стоял милиционер в расстегнутом кителе, с прилипшей к губе сигареткой.

— Иди, иди, — повторил он. — Не стесняйся. — И он заржал, показав желтые зубы.

Гоша наполовину вошел в стену, повернулся.

— Я вернусь, — сказал он, — и выбью твои желтые зубы. Все до одного.

Милиционер изменился в лице, но не двинулся с места, чиркнул спичкой, прикурил. Гоша ушел в стену и остановился.

Перед ним расстилалось безбрежное поле. Только вдали виднелась небольшая роща, справа, вдалеке, еще одна. Гоша оглянулся. Стена из красного кирпича. Он приложил руку, ощутил холод, надавил. Стена не пускала назад. Он поднял голову. Город исчез, перед ним была только стена. Гоша отошел подальше, пытаясь заглянуть за край стены. Города за стеною не было. Он вернулся, достал пистолет, сильно надавливая, рукояткой начертил на кирпичах крест и букву Г, спрятал пистолет. Постоял, повернулся и пошел. Под ногами угадывалась дорога, две колеи, заросшие травой. По этой дороге давно уже не ездили, но в колее трава была чахлая, низкорослая, идти по ней было легко. Поле заросло чертополохом и полынью, в нос бил запах разнотравья, в вышине заливался жаворонок, поднималось солнце, становилось жарко. Гоша снял пиджак и закинул за спину.

“Надо же, — подумал он, — квартал называется. Жарко, а воды с собою нет. Ладно, разберемся”.

Больше часа он шел до ближайшей рощи. Дорога огибала рощу, уходила дальше, теряясь в траве. Он остановился, увидев небольшой шест с дощечкой, подошел. На дощечке красной краской неровно было написано: “Территория Пороховницына. Частная собственность. Вход воспрещен. Стреляю без предупреждения”. Он вытащил пистолет, миновал шест.

Роща казалась непроходимой. В невероятно тугую сеть сплетены кусты, ветви берез, упавшие трухлявые стволы. Нет, вон виднеется тропинка. Под ногами хрустели сухие ветки. Дождя не было давно, чиркни спичкой, и роща вспыхнет, как облитая бензином, и пойдет полыхать, и сгорит за полчаса... Гоша остановился, подумал, сунул пистолет в карман, достал платок, жалко, что не белый, с голубыми полосками, поднял над головой, двинулся дальше, вошел в рощу. На него набросились голодные, ошалелые комары. Гоша сделал двадцать шагов...

— Стой! — сказал за спиной мужской голос, и Гоша замер, услышав клацанье затвора. — Кто такой?

— Из Города, — глухо ответил Гоша.

— Понятно. Повернитесь. Медленно.

Гоша повернулся, увидел перед собой мужчину с небольшой бородкой, в косоворотке, галифе, хромовых сапогах. В руках мужчина держал двустволку со взведенными курками.

— Оружие есть?

— Есть.

— О! Положите на землю.

Гоша вытащил из карманов пистолеты, сложил, отошел на три шага назад.

— Еще, — приказал мужчина.

Гоша отступил дальше. Мужчина подошел, не спуская с Гоши двустволки, поднял пистолеты, сложил в карманы галифе. Приказал:

— Вперед.

Гоша покорно пошел вперед, по еле приметной тропинке. Идти пришлось недолго. Вскоре открылась небольшая поляна с избушкой из толстых бревен, с узкими окнами, высоким коньком и резным крыльцом. Перед избушкой стоял вкопанный в землю грубо сколоченный стол со скамьей, валялось несколько чурбаков. За избушкой угадывался большой дощатый почерневший сарай.

— Присаживайтесь, — сказал мужчина, садясь на скамью. Ружье он положил на стол. Гоша устроился на чурбаке.

— Так вы из Города?

— Да.

— А зачем?

— Да есть у меня тут одно дело.

— Какое дело?

— А вы, собственно, кто?

— Хм. Вопросы полагается задавать мне. Ну да ладно. Моя фамилия — Пороховницын. Я здесь живу. Так какое у вас здесь дело?

— Девушку я ищу. Ариной зовут. Не встречали?

— Арина? — Пороховницын задумался. — Встречал.

— Ну?! — Гоша подался вперед. — Когда?

— Давненько. Около года назад.

— Послушайте, — Гоша старался говорить убедительно. — Я ничего плохого против вас не замышлял. Просто шел себе и шел. Дорога от Города к вам ведет.

— А оружие зачем?

— Как же? На всякий случай.

— Понятно.

— Я ищу Арину. Где она?

— Не знаю. Она была у меня. Переночевала и отправилась дальше. Очень хорошая девушка. Положительная.

Гоша покивал, дескать, в самом деле, положительная.

— Я дал ей кое-что на дорогу. Одета она была больно не по-здешнему. Плащ дал, продукты. Ботинки. Они ей великоваты оказались, ну да не в туфельках же ей по полям ходить. — Он помолчал. — Ладно. На придурка вы не похожи...

— Спасибо.

— Что? Хм. Извините. Придурками я называю... словом, сами увидите. К вам это не относится. Есть хотите?

— Пить хочу.

— Там, за домом — колодец.

Гоша встал, обошел дом, увидел приземистый сруб с воротом, напился студеной воды, вернулся. Пороховницын сидел, опустив голову. Внезапно в доме что-то загудело прерывисто и тревожно. Пороховницын поднял голову, поморщился.

— Идут, — сказал он. — Пойдемте.

Они вошли в дом из одной комнаты, без сеней. Стол, шкаф с книгами, железная кровать, стулья. На столе стоял маленький телевизор, перед ним — какой-то пульт с верньерами и кнопками. На пульте мигала красная лампочка, противно верещал зуммер. На экранчике телевизора было видно поле, по которому, продираясь сквозь заросли травы, медленно брели десять мужчин в темных мундирах с автоматами наизготовку.

Пороховницын сел за стол, придвинул пульт, нажал кнопку. Зуммер умолк.

— Вот так три раза в неделю, — устало сообщил он. — Идут меня завоевывать. Придурки.

Он начал крутить верньеры, и Гоша увидел, что экран перекрещен линиями. Пороховницын совместил перекрестие с грудью одного из идущих, нажал педаль под столом, и человек упал. Гоша успел заметить, что на груди у него расплылось темное пятно. А Пороховницын продолжал крутить верньеры и нажимать педаль. Не прошло и минуты, как все десять человек лежали в высокой траве.

— Вот и все дела, — удовлетворенно сказал Пороховницын, поглядывая на Гошу. — Теперь раньше среды они не сунутся.

Гоша молчал, пораженный быстротой этого массового убийства.

— Есть хотите? — будничным тоном спросил Пороховницын, и Гоша машинально кивнул, вспомнив Арину: “Я когда понервничаю, всегда хочу есть”. — Ну, устраивайтесь здесь, а я сейчас.

Он вышел, оставив Гошу одного. Гоша медленно сел на стул, не спуская глаз с прицельного устройства. Покачал головой. “Куда это я попал? — подумал он. — Это и есть Светлый квартал? Это и есть светлые желания?” Вернулся Пороховницын.

— Пойдемте, — сказал он. — На воздухе лучше.

Они вышли, обошли дом справа. Здесь под деревянным навесом стоял еще один стол и несколько чурбаков. На столе стояли жестяная миска с огурцами и помидорами, выщербленная фаянсовая тарелка с крупно нарезанным хлебом, две эмалированные кружки и запотевшая бутылка водки. Хозяин откупорил бутылку, налил.

— За встречу, молодой человек. Вас зовут...

— Гоша.

— А меня — Иван Пантелеймонович. За встречу, Гоша.

Гоша опрокинул водку, зажмурился, понюхал хлеб. Хлеб оказался черствым. Он откусил хрустящий огурец, пожевал и спросил:

— А... за что вы их так... придурков?

— А как же? Когда у меня не было сигнализации и дистанционного управления огнем, они добирались сюда и сжигали все. Я отсиживался в лесу, а потом приходилось отстраиваться заново. Мне это быстро надоело. Теперь я не пускаю их ближе пятидесяти метров до рощи. Да вы не беспокойтесь — они не настоящие.

— Как не настоящие?

— Вы в компьютерные игры играли когда-нибудь? Ну вот, это что-то вроде. Муляжи. Куклы. Вы же видели, я начал стрелять, а они даже не залегли. Одно слово — придурки. Они идут сюда с идиотской периодичностью, по расписанию. Следующий сеанс — в среду, в это же время. Он налил еще водки. Выпили.

— А откуда же они идут? — спросил Гоша. Пороховницын пожал плечами.

— Они всегда приходят с одной стороны — там женский монастырь, я туда езжу иногда за хлебом. В монастыре их нет, так что откуда они берутся — не имею понятия. Поверьте, мне это не нравится совсем — убивать. Пусть даже не людей в полном смысле, но ведь выглядят они как люди. Но мне нравится жить здесь, и за эту жизнь я буду бороться! — Он стукнул кулаком по столу, лицо у него потемнело. — Да, буду бороться. Здесь я свободен. Понимаете? Я полностью свободен, я ни от кого не завишу, я никому не подчиняюсь, никто мне не указ. Я делаю, что хочу. Понимаете? А они лезут, чтобы все разрушить, а меня — убить. Как я должен поступать, по-вашему? Отдать им все на разор? Или уйти отсюда? А почему, собственно? Почему я должен переселяться? Понимаете? Мне хорошо именно здесь, в этом лесу, среди этих комаров, которые одни и составляют мне компанию. Мне хорошо здесь. Понимаете?

Он замолчал, налил водки, выпил.

— Почему? — спросил он сам себя. — Почему за свободу надо платить такую цену?

— И давно вы здесь живете?

— Восемь лет уж отпраздновал.

— И что, все восемь лет вы так и стреляете? И сколько же человек вы убили за восемь лет?

— Осуждаете все-таки? — Пороховницын усмехнулся. — Я и сам себя осуждаю. Но иначе не могу.

— А вы не пробовали с ними договориться?

Пороховницын посмотрел на Гошу долгим взглядом, потом задрал косоворотку, и Гоша увидел на груди два старых шрама от пуль.

— Я кое-как выжил тогда. Больше попыток договориться я не предпринимал.

— Но вы хоть пытались выяснить — кто их посылает? Языка брали?

— Было дело, — хмуро ответил хозяин. — Только от него ничего не удалось добиться. Молчал, как партизан. По-моему, он ничего и не знал.

— Вы его...

— Да. А что было делать? Да! Не смотрите на меня так!

Он закрыл лицо ладонями, принялся раскачиваться. Потом резко убрал руки.

— Пойдемте!

— Куда?

— Пойдемте, я покажу вам их трупы, увидите сами, что это не люди.

— Да я вам верю, — мягко сказал Гоша.

— Верите... А почему же осуждаете? Я же вижу по вашим глазам...

— Да не осуждаю я, — Гоша махнул рукой, выпил водки. — Я не понимаю, вот что. Пусть это не люди. Пусть. Но ведь это не фашисты какие-нибудь, не монстры из “Дума”... Знаете что? Вы должны выяснить, кто их посылает, и...

— И?

— Ну, не знаю, поговорить... Убедить...

— Это из Города, — с ненавистью сказал Пороховницын. — Это может быть только оттуда.

— Но ведь Город в другой стороне.

— Он везде. Он вокруг. И нет от него спасения. Он разлил остатки водки, швырнул бутылку в кусты.

— Помогите мне, — попросил жалобно, — Помогите. Найдите — кто. Убедите. Я не могу. Если я уйду надолго, то возвращаться мне будет некуда. Они все сожгут и разрушат. Помогите.

— Хорошо, — сказал Гоша. — Я постараюсь. Обещать твердо не могу, но постараюсь.

— Спасибо, — почти прошептал Пороховницын. — Спасибо на добром слове.

— Вы вернете мне оружие?

— Что? Да, конечно. — Он вытащил Гошины пистолеты из карманов галифе, положил на стол.

— Скажите, а вы не пробовали вернуться в Город?

— Нет. Я не хочу туда возвращаться. Я ненавижу Город. Мне нравится здесь. Понимаете? Гоша покивал, спрятал оружие. Спросил:

— Дорога ведет к монастырю?

— Да. Но сейчас вам не стоит идти. Уже полдень, а путь до монастыря неблизкий. Выйдете рано утром, к вечеру придете.

— Нет, — сказал Гоша, — Я пойду сейчас. Скажите... у вас есть динамит?

— Динамит? Зачем?

— Взорвать стену.

— Стену? Ах, стену. Есть. Есть у меня динамит. Сейчас.

Он скрылся в сарае, повозился там, вышел с солдатским вещмешком.

— Возьмите. Там три связки и запальные шнуры. Еще коробка патронов, спички.

Гоша отсчитал пять сотенных бумажек, Пороховницын равнодушно сложил купюры, спрятал.

— Значит, вы хотите вернуться в Город? А почему?

— Потому что, в отличие от вас, мне здесь не нравится. Вот закончу свои дела и назад.

— Вот как. Что ж, это ваше дело. Погодите. Я дам вам продуктов. И воду.

Гоша сложил принесенные хозяином овощи, буханку черствого хлеба и солдатскую флягу с водою в мешок, закинул на плечо.

— До свидания. Спасибо за гостеприимство.

— Счастливо, Гоша.

Гоша вышел из рощи, отыскал дорогу. Очень далеко виднелась другая роща, дорога шла туда. Пройдя метров пятьдесят, Гоша заметил в траве что-то черное. А, это те люди лежат. Кстати, у них оружие. Автоматы. Пригодятся. И патроны, наверное, есть. Гоша решительно свернул с дороги, пробрался сквозь травяное переплетение, остановился. На земле лежал ворох одежды. Черный мундир с медными пуговицами. Поверх мундира — автомат. Это действительно не люди. Гоша оглянулся на рощу — Пороховницын явно наблюдал за ним через прицел. Взял автомат. Автомат оказался неожиданно легким, Гоша даже пошатнулся от несоразмерного усилия. Деревянный. Сделан хорошо, выкрашен черной краской, блестит как металлический, но деревянный. Он переломил ствол о колено и высоко поднял над головой, показывая Пороховницыну. Бросил деревяшку в траву и пошел, не оглядываясь.

Зря он не послушался Пороховницына и не переночевал. Уже темнело, а дорога все также вилась в пустынном поле с редкими рощами. Придется ночевать под открытым небом. Гоша свернул с дороги, вытоптал площадку в траве, вырвал особо толстые стебли, кое-как устроил ложе, укрылся пиджаком и попытался заснуть. Ложе оказалось жестким и неудобным, Гоша долго ворочался с боку на бок, смотрел в черное небо, усыпанное звездами, считал метеоры, улыбался мысли загадать желание и незаметно уснул.

— Ну-с, просыпайтесь, Георгий, — услышал он голос. — Сеанс окончен.

С него сняли шлем, и он уставился в глаза Ермакову.

— Как, уже все?

— Да.

— Но я же ничего не успел.

— Увы.

— Значит, опять сто долларов?

— Вы были в Светлом квартале? Гоша сел на кушетке. Медсестра с любопытством смотрела на него. Ермаков мял в руках сигарету.

— Был. Ничего интересного. Бесконечное поле, заросшее травой, редкие рощицы. Ничего интересного. Ваш квадрат на плане Города не соответствует размерам. Поле гораздо больше.

— Кого-нибудь встретили?

— Да. Живет там один. Пороховницын Иван Пантелеймонович. Играет в войну.

— Вот как... — Ермаков выронил сигарету. — Я же говорил ему...

— Вы его знаете?

— Ладно. Это несущественно.

— Послушайте... — Гоша замялся, — Я ничего не успел. Мне нужно... Словом... Нельзя ли бесплатный сеанс?

— Вот что, Георгий, — Ермаков поднял сигарету, поискал глазами и бросил сигарету в корзину для бумаг. — Я не думаю, что вам понадобится следующий сеанс.

— Да что вы говорите?! Как это не понадобится?

Ладно. — Ермаков махнул рукой. — Приходите завтра. Только я думаю, что вы не придете. По аналогии с Пороховницыным.

— Что это значит?

— Не знаю. Вам предстоит выяснить.

— Но...

— Все, Георгий. Меня ждет следующий... пациент.

Гоша вышел из института, посмотрел на небо. По небу плыли тяжелые тучи, собирался дождь, дул холодный ветер. Ежась, Гоша пошел по аллее. По асфальту застучали крупные капли. “Сейчас хлынет”, — подумал он. И дождь хлынул, и Гоша промок до нитки, пока дошел до общежития. Слава богу, Марка дома не было. Больше всего Гоше не хотелось сейчас отвечать на какие бы то ни было вопросы. Он разделся, развесил одежду на веревке, протянутой через комнату, и залез под одеяло. Панцирная сетка кровати противно заскрипела. Гоша закрыл глаза. “Не хватало только простыть”, — подумал он. Холодно. Ноги никак не могли согреться. Гоша свернулся калачиком, укрылся с головой.

Проснулся он оттого, что что-то больно уперлось в спину. Он повернулся, не открывая глаз, и не услышал скрипа кроватной сетки. “Дурдом”, — подумал он и открыл глаза. Что случилось с потолком? Почему он стал голубым? Да это же не потолок, это небо! Гоша рывком сел, огляделся. Он сидел на вытоптанной им полянке среди травы. Рядом лежал вещмешок, на плечах висел пиджак с пистолетами.

— Дурдом, — сказал он и посмотрел на часы. Восемь.

Холодно и мокро — ночью выпала роса. Надо бы позавтракать, но слишком холодно. Он закинул вещмешок за спину, вышел на дорогу. Постоял, покачал головой и побежал, чтобы согреться. Пистолеты противно колотили по груди. Разогрелся, теперь можно и позавтракать. Он сел на обочине, развязал мешок, достал помидоры, хлеб, воду. “Здоровый образ жизни, — подумал он, — свежий воздух, ночевка под открытым небом, утренняя пробежка, овощная диета...”

Однако это странно — ведь сеанс же закончился. Или ему это приснилось? Ну как же — он разговаривал с Ермаковым, потом вышел из института и попал под дождь, пришел домой, лег в постель, уснул и проснулся здесь. Он спит, что ли? Или тогда спал? Дурдом. Он глотнул ледяной воды из фляги, собрал мешок и двинулся дальше. Через час что-то показалось вдали, какой-то высокий забор, за ним — деревянные крыши, остроконечная часовня. Монастырь. Больше похоже на скит. Раскольники там живут, что ли? Староверы, крестящиеся двумя перстами? Ну-ну. Посмотрим,

Солнце поднималось все выше, становилось жарко. Гоша замедлил шаги, снял пиджак, сунул пистолеты за пояс, прикрыл рубахой. До монастыря еще далеко, часа два идти, не меньше.

Гоша угадал. Ровно через два часа он приблизился к скиту. Забор из почерневших от времени бревен в два человеческих роста, кондовый такой забор, выстроенный основательными мужиками, не монахини же таскали эти бревна. Дорога упиралась в массивные бревенчатые ворота, наглухо закрытые. Женская обитель. Примут ли здесь мужчину — вот вопрос. Гоша постучал кулаком. Звук получился слабым. Он сунул было руку за пистолетом, чтобы постучать рукояткой, но передумал, стукнул несколько раз ногой. Его услышали, на высоте груди открылось маленькое оконце, в нем показалась старушечья голова, туго стянутая черным платком.

— Чего надоть? — осведомилась голова, шамкая беззубым ртом.

Гоша постарался, чтобы голос звучал солидно, сказал:

— Мне необходимо повидать мать настоятельницу.

Старушка молчала, жуя губами, и смотрела неприязненно. Гоша нетерпеливо потоптался, открыл было рот...

— Мать игуменья заняты, — сказала привратница.

— Я подожду, — согласился Гоша.

— Ну обожди, — ответила старушка и закрыла оконце.

Гоша сел, привалился спиной к воротам и закрыл глаза. Минут через двадцать он начал проявлять нетерпение, встал, принялся ходить перед воротами. Через полчаса снова постучал.

— Чего надоть? — спросила привратница.

— Я... э... Позовите мать игуменью. Я ведь жду.

— А, это ты, — вспомнила привратница. — Ждешь. Ну жди, жди.

И она закрыла окошко.

— Эй, — слабо позвал Гоша, поняв, что так можно прождать целый день и ничего не дождаться. Однако он исправно просидел еще полчаса, и его разобрала злость. Он достал из мешка связку динамита, подошел к воротам и с остервенением заколотил каблуком.

— Чего надоть? — в третий раз спросила привратница.

Гоша побагровел и сказал, тыкая ей в лицо связку:

— Знаешь, что это такое, божий одуванчик? Это динамит. Знаешь, что такое динамит? Вижу, знаешь. Так вот, если через пять минут я не увижу мать игуменью, я взорву ваш чертов забор к чертовой матери.

На лице привратницы мелькнул испуг, но не от угрозы, а от Гошиного чертыхания. Она перекрестилась. И тут послышался голос:

— Сестра Варвара, кто там?

— Да вот, мать игуменья, добрый молодец. Вас видеть хочут, оченно ругаются.

В окошке показалось лицо игуменьи, и Гоша застыл. Лицо было очень знакомое, но старое, покрытое морщинами, постное, с безжизненными глазами. Это мать Арины, что ли? Игуменья долго разглядывала Гошу, и выражение на ее лице не менялось. Молчание длилось долго. Наконец игуменья сказала:

— Гоша. Ну, здравствуй.

— Арина?! — выдохнул Гоша, подавшись вперед.

— Да.

— Но... как же это? Ведь ты...

— Я живу здесь давно. Прошла полный путь от послушницы. А ты что поделываешь?

— Я... я за тобой пришел.

— А зачем? Я тебя просила прийти?

Гоша не ответил. Он понял, что искал Арину зря. Арина молчала, все так же безжизненно глядя на него. Он совладал с собой, хмуро сказал:

— Я пришел за тобой, потому что не знал, что тебе здесь хорошо. Теперь вижу, что шел напрасно. Еще я хотел извиниться перед тобой за то, что оставил тебя тогда. Ты ненавидишь меня? — Арина молчала. — Презираешь? Что ж, наверное, есть за что.

— Я давно простила тебя, Гоша.

— Вот как, — тускло отозвался он. — Спасибо.

— Ступай себе с богом. И не приходи больше.

Гоша повернулся и побрел прочь. Вот так. Он пришел туда, откуда не возвращаются, чтобы вызволить Арину, а она даже не открыла для него ворота. Зачем же он шел? А для себя он шел. Остался тогда на душе осадок, который хотелось смыть, и вот вроде бы все разрешилось благополучно, а осадок не исчез, а стал еще гуще и тяжелее. Он остановился, постоял, раздумывая, потом топнул ногой и сказал вслух:

— И ладно. И хорошо. Мать игуменья? Ну и отлично. Что я, в конце концов, страдаю? А провались оно все к такой-то матери! Она меня давно простила. Ха! Да не за твоим прощением я сюда шел, черт возьми! Я вытащить тебя отсюда хотел. А тебя не надо вытаскивать. Ты уже успела состариться тут. Ну и ладно. Ну и живи. И ради бога.

И он зашагал по дороге, стараясь не думать ни о чем, и скоро понял, что идет в другую сторону, остановился, хотел было повернуть назад, да вспомнил слова Пороховницына: “Город везде. Он вокруг”. И на плане у Ермакова был нарисован квадрат. И он пошел дальше. Не все ли равно, где проходить через стену.

Вдали показался лес, не отдельная роща, а именно лес. Местность немного понижалась к лесу, и Гоша увидел речку. Хоть какое-то разнообразие в пейзаже. Возле реки стояло несколько бревенчатых приземистых домов. Деревенька. Маленькая, но все же деревенька. Люди. Ладно, вперед.

Речка оказалась маленькой, собственно, речкой ее назвать нельзя, это скорее большой ручей, заросший ивняком. Дома огорожены высокими заборами, сколоченными из разнокалиберных досок. Гоша подошел поближе, и за забором тотчас загремела цепь и послышался низкий собачий лай. Гоша взялся за медное кольцо в калитке и стукнул три раза. Собака захлебывалась лаем и рвалась с цепи. Калитка распахнулась, и Гоша оторопел. Перед ним стояла Белка, в простеньком ситцевом платье, в огромных резиновых сапогах — ни дать ни взять деревенская девчонка, загорелая и улыбающаяся.

— Белка! — ахнул он.

— Крутой парень! — вскричала Белка и бросилась ему на шею.

Он обнимал ее худое тело и чувствовал, что сейчас заплачет. Жива. Жива! Господи, как хорошо, что ты жива!

— Пойдем отсюда, — сказала Белка. — Туда, к реке. Она схватила его за руку и потащила прочь от дома. Они сели на берегу вдалеке от деревеньки.

— Белка, — сказал Гоша, радостно улыбаясь, — ты жива.

— А почему я должна быть не жива?

— Ну как же? Я пришел в квартиру — дверь выломана, в вашу комнату — тоже, кровь на полу...

— Ты искал меня, да? Я тогда задержалась на работе, иду домой, а Кит хватает меня за руку и тащит в сторону, говорит, что всех наших взяли.

— Кит? Он тоже жив?

— Жив, жив. Он остался в Городе, а я пошла сюда, за тобой.

— За мной?

— Ну да. Кит сказал, что вы с подружкой направились в Светлый квартал. Ну и я за вами. Думаю, что мне делать в Городе-то? Думаю, найду тебя и отобью у подружки твоей. Я же видела, как ты на меня смотрел.

— Я не пошел тогда в квартал. Арина пошла, а я нет.

— Так, значит, ты только сейчас сюда попал?

— Ну да. Я и не чаял встретить тебя. Думал, тебя расстреляли.

— Подружку свою искал?

— Искал.

— Она теперь игуменья в монастыре.

— Видел. Даже ворота не открыла.

— Еще бы. Женская обитель. Пусти туда мужика, и все монахини полезут на него — голодные ведь. Не завидую я тому мужику, который попадет туда.

— Ну, так уж...

— А ты думал. Сексуальный пост — это же противоестественно. Точно говорю. Меня чуть было не занесло к ним, вовремя опомнилась. Вот жизнь у них, а? Дома грешат напропалую, а здесь грехи замаливают. Слушай, парень... Тебя как зовут-то?

— Гоша.

— А меня — Валя. Белкой меня тут не зовут. Слушай, Гоша, зря ты сюда пришел. Я тут уже восемь месяцев. Это кошмар! Представляешь, заснешь здесь и оказываешься дома, заснешь дома и оказываешься здесь. Я уже не могу так, я с ума скоро сойду. Здесь — тоска смертная, я тут в работницах — вкалываю от зари до зари, дом, поле, скотина. Я — городской житель, я не привыкла в деревне, не хочу я здесь. Да ладно бы, можно немного и так пожить, но я уже больше не могу — там и здесь, там и здесь. Там одно, здесь другое. Я выспаться хочу, просто выспаться, без сновидений, а заснешь — и снова здесь. Надоело. У них тут ни тебе телевизора, ни развлечений, приходят домой, пожрут и спать. Встали — поперлись работать. Сегодня выходной, дрыхнут все, храп стоит, как только дом не развалится.

Уведи меня отсюда. Уйдем куда-нибудь, хижину построим и заживем. А?

— Мы вернемся в Город.

— В Город? Да как? Я уж тыкалась в стену, тыкалась — ни фига.

— У меня есть динамит.

— Ну? Ну, ты крутой парень. Собираешься взорвать стену? Здорово. Никто не пробовал. Они же тут все добровольцы, их такая жизнь устраивает, с чего бы им стену ломать. Я с тобой.

— Идем. Прямо сейчас.

— Погоди. Записку хоть напишу, чтоб не искали.

— Стой. Проснется еще кто, не отпустят.

— Не отпустят? Пусть попробуют. Я им такую жизнь устрою... Отпустят. Здесь никого не принуждают, не беспокойся. Да я быстро, ты посиди здесь. Я мигом. Жратвы прихвачу. Жди.

Она убежала, бухая сапожищами. Вернулась через десять минут, в джинсах, в клетчатой рубахе и кроссовках, тоненькая, стройная, улыбающаяся. В руке она держала полотняный мешок. Гоша сложил принесенные ею хлеб, сало и овощи в свой сидор.

— Идем?

И они пошли, и у Гоши на душе было радостно, исчез осадок от встречи с Ариной. Белка что-то говорила, рассказывала о своей жизни в Квартале, смеялась над чем-то, а потом вдруг остановилась и сказала:

— Поцелуй меня. Немедленно.

И они стали целоваться, и Гоша только теперь понял, как он ждал этого, как надеялся на это, и как хорошо стало оттого, что это наконец произошло.

Потом они с аппетитом поели и, смеясь и болтая, пошли дальше.

Им пришлось переправиться через реку. Они перешли ее вброд, и Гоша перенес Белку на руках. К стене они вышли под вечер.

— А нельзя перелезть? — спросила Белка.

— Высоко. Лестница нужна, а где ее взять. И инструментов нету. Да и перелезешь ли — неизвестно. Взорвем, ну ее к черту. Кстати, на всякий случай, скажи-ка мне свой адрес. Ты, часом, не замужем там, дома?

— Нет, — Белка засмеялась, назвала адрес, Гоша три раза повторил, запоминая. Потом достал динамит, закрепил запальные шнуры. Огляделся в поисках укрытия — место было ровное, как стол.

— Ладно, — сказал он. — Ложись здесь и не высовывайся. Голову прикрой. Вот так. Я сейчас.

Он руками выкопал ямку под стеной, сложил динамит, поджег фитиль и бегом кинулся к Белке. Навалился на нее, закрывая телом.

— Рот открой.

— Зачем?

— Открой, говорю. Чтобы не оглохнуть. Рвануло так, что кирпичная крошка долетела до них, на пятидесятиметровое расстояние.

— Бежим! — скомандовал Гоша. Они побежали. В стене зиял пролом.

— Быстрее!

Он затолкал Белку в пролом, полез сам. Стена оказалась метровой толщины. Они быстро выбрались наружу и увидели Город.

— Ура! — закричала Белка. — Получилось!

Гоша оглянулся. Пролома не было. Ровная поверхность.

— Ну-ну, — сказал он. — Дурдом.

И тут Город поплыл перед глазами, побелел, и Гоша увидел стену общежитской комнаты. Он сел, протер глаза. Ладно, с этим мы справились. А теперь — вперед, к Белке. Ее зовут Валя. Хорошее имя — Валя. Гоша надел свои лучшие брюки и рубашку, подмигнул отражению в зеркале. “Кажется, я закончил свои дела в Городе Желаний”, — подумал он. Он купил большой букет цветов и пошел к Белке.

Причина жизни

Гоша лежал на кровати и смотрел в потолок. Ничего не хочется. Телевизор смотреть — не хочется. Гулять — не хочется, да и холодно уже. Есть, и то не хочется. Лежать тоже не хочется, но сидеть и стоять — еще хуже. Вот так он лежал по вечерам уже более полугода, с тех пор как они расстались с Валей. Приходил с работы, вяло ужинал (если было чем), ложился и лежал. Эх, белка-стрелка, царапнула по душе острым коготком, больно теперь. Да, конечно, он виноват — слишком сильно ревновал ее, но она тоже хороша — улыбалась всем мужчинам, флиртовала чуть ли не с каждым. Нет, конечно, очень даже может быть, что она не изменяла ему, Гоша готов был в это поверить, хотя если вспомнить, при каких обстоятельствах он ее встретил... Эх... Он не смог после всего вернуться в общежитие, снял однокомнатную квартиру с мебелью, теперь приходит сюда после работы и лежит, смотрит в потолок.

Что это? Кто-то стучит? Бог мой, как давно в эту дверь никто не стучал! Пожалуй, с тех самых пор, как он сюда въехал. Звонок не работает, ему и в голову не приходило его починить... Гоша встал, сунул ноги в шлепанцы, поморщился от деревянного скрипа кровати и поплелся открывать. Кто бы это мог быть? Никто, ну решительно никто не знал его адреса. Ошиблись дверью, конечно.

За дверью стоял Ермаков. Гоша с трудом узнал его — такой он стал вальяжный, пальто на нем длинное, модное и дорогое, ботинки явно не на рынке купленные. А лицо все то же — бородка клинышком, усы, и все это неопределенного цвета — не то каштанового, не то рыжего. Они с минуту смотрели друг на друга, потом Ермаков сказал:

— Может, впустите меня?

Гоша спохватился, пропустил гостя в квартиру. Ермаков осторожно миновал коридор-прихожую, остановился.

— Проходите, — сказал Гоша, смахивая с единственного стула кипу журналов, — садитесь.

Ермаков устроился на краешке стула, положил руки на колени, а Гоша подумал: “Ну давай, излагай, что тебе от меня нужно”.

— Георгий, — начал Ермаков, — у меня к вам дело.

— У вас? Ко мне? Вы как меня нашли, вообще-то?

— Ну, кто ищет... сами понимаете...

— Понятно. Так чем я могу...

— Не торопитесь. Я расскажу. Только мне нужно поведать вам сначала... Вы ведь давно у нас не были?

— Да уж больше года прошло, — сказал Гоша. — Слыхал, дела у вас идут в гору?

— Шли, — сказал Ермаков. Видно было, что он заметно волнуется, у него слегка дрожали руки. — Дела шли в гору. Вы, наверное, знаете, что мы резко снизили цену на сеансы, в последнее время наша цена всего пять долларов, даже пенсионеры приходят... Но дело не в этом. Помните Светлый квартал?

— Как не помнить, — Гоша сдержанно улыбнулся.

— Ну так вот. Светлый квартал — это еще ничего. Это так, цветочки. Правда, кроме вас с вашей девушкой... как ее там... Валя? Кроме вас с вашей девушкой никто так и не смог оттуда выбраться. Как вам это удалось — не знаю. Многие пробовали, поверьте. Многие. И динамит использовали, и даже кое-что похуже. Ничего не получалось. Так что вы — единственный в своем роде.

— Спасибо, — равнодушно сказал Гоша.

— Пожалуйста. Да. Так вот. Светлый квартал — бог с ним, — Ермаков махнул рукой, нервно сцепил пальцы. — Светлый квартал у нас довольно давно и больших хлопот нам не доставляет. Не скажу, что совсем не доставляет, но...

— Да вы не тяните, — подбодрил Гоша. — Выкладывайте, что у вас там стряслось.

— Да я и не тяну, — Ермаков попытался улыбнуться. — В общем, так. Кроме Светлого, у нас недавно появился еще и Черный квартал.

— Черный? — Гоша немного заинтересовался. — Ну вы даете!

— Да не мы! — Ермаков досадливо поморщился. — Не мы даем, поверьте. Я же вам рассказывал про Светлый квартал, помните? Не мы его создали, в том-то все и дело! Так же и Черный. Ладно, можете не верить. Но подумайте, зачем нам самим себе рыть яму?

— Яму?

— Ну да. Самая настоящая яма. Просто черная дыра какая-то! — Ермаков замолчал, кусая губы.

— Да вы объясните толком, что стряслось-то?

— Если бы я знал толком, что стряслось, — тоскливо сказал Ермаков, — А то ведь и не знаю ничего. В общем, так. В Городе появился квартал. В него заходят люди и... и все. Исчезают. Да ладно бы исчезали... Нет, погодите. То, что я вам сейчас скажу, должно остаться между нами. Пообещайте мне.

— Ну конечно, останется.

— Нет, вы точно обещаете?

— Да точно, точно. Что мне, поклясться, что ли?

— Не худо было бы, — пробормотал Ермаков.

— Что вы сказали?

— Да нет, ничего. Значит, между нами? Хорошо. Так вот. Из Светлого квартала не возвращаются, ну и ладно. Живут себе, и ладно. А из Черного... В общем, пять человек уже пропали. То есть, понимаете, совсем пропали. Исчезли.

— Что значит “исчезли”? — Гоша пожал плечами.

— А то и значит, — Ермаков поднял на Гошу расширенные глаза. — От нас уходят, а до дома не доходят. Их теперь ищут.

— Может, совпадение?

— Если бы, — Ермаков понизил голос почти до шепота, — Только я знаю точно — все они ходили в Черный квартал. Они сами мне рассказывали... Ну, не все, конечно, двое, но рассказывали. Да и слишком много их, совпадений-то...

— Так обнесите его стеной и дело с концом. В чем проблема-то?

— Обнесли! — безнадежно сказал Ермаков, — Уже обнесли. Только стена — это ведь ерунда. У этого квартала и так жуткий вид, я его видел,

и мне совсем не захотелось туда заходить. Именно поэтому всего только пять человек пропало, к нему подойти-то страшно, не то что войти. Но вы же знаете, какие есть люди — им все нипочем, они в пасть дракону полезут и в его желудке секс-шоп устроят. В общем, мы сейчас прикрыли лавочку на время, мол, по техническим причинам и так далее, но вы знаете, что в Город уже и без нашей аппаратуры проникают? Да-да, вот вам. То есть не вам, а нам, конечно... Нашлись умные люди. Короче говоря, Георгий, нам нужна ваша помощь...

— В Черный квартал пойти? — усмехнулся Гоша. — Весьма изощренный способ самоубийства. Сразу говорю — нет. Разбирайтесь сами.

— Погодите, погодите, — заторопился Ермаков. — Зачем так сразу отказываться? Ну, во-первых, можете и не ходить. Сделайте так, чтобы его не стало, а ходить туда вовсе не обязательно. Ну, а во-вторых, мы хорошо заплатим. Очень хорошо заплатим, поверьте.

— Хм, — снова усмехнулся Гоша. — Надо же, искали меня, нашли. Сами-то что же? Или не получается ничего? Не получается. А с чего вы взяли, что у меня получится? Нет, не так, с чего вы взяли, что я захочу вам помогать? Заплатите? Вообще-то это, конечно, мысль. Заработать на вас кучу бабок. Вполне хорошая мысль. Ладно. Сто тысяч, и я попробую. Только попробую, — он поднял палец. — Если смогу помочь — еще двести тысяч. Итого — триста тысяч. Долларов, конечно.

Ермаков моргнул и часто-часто закивал. Гоша уставился на него большими глазами. Это что же, они заплатят такие деньги? Как он сразу согласился! Гоша и не думал, что он вообще согласится, наобум назвал сумму побольше...

— Спасибо, Георгий, — проникновенно сказал Ермаков. — Я вам очень благодарен. Вы сняли груз с моей души.

— Ну уж, снял, — растерянно пробормотал Гоша. — Я же еще ничего не сделал.

“Отказаться нужно, пока не поздно”, — смятенно думал он. Но отказаться язык не повернулся — вон как Ермаков обрадовался, просто светится весь. Чертовщина какая-то!

— Когда приступать? — глухим голосом спросил Гоша.

— А хоть сейчас, — встрепенулся Ермаков. — У меня машина, я вас подвезу.

— Ладно, поехали. Я сейчас оденусь.

— Так я жду вас в машине, — обрадованно сказал Ермаков и бросился к выходу. Гоша постоял минуту, покачал головой, подумал, что влезает в какую-то бредовую авантюру, и начал медленно одеваться.

Ермаков ждал его в серебристом “Мерседесе”. Гоша покачал головой. Явилась шальная мысль о том, что на те деньги, которые он заработает, он сможет купить такую же машину и не только, но Гоша отогнал эту мысль. Машину ему. А кануть в безвестность не хочешь? Черный квартал, черт возьми... Понавыдумывали, понимаешь...

Они ехали по осеннему городу. Ермаков вел машину осторожно — вчера шел дождь, а сегодня подморозило, скользко. Гоша размышлял о том, чем отличается гололед от гололедицы. Вот ведь, знал же когда-то! Забыл, совсем забыл... Ну и ладно.

Снаружи здание института совсем не изменилось, зато внутри... Отделанные светлыми панелями стены, паркетный пол, подвесные потолки. Так называемый евроремонт. Гоша вспомнил эти коридоры до ремонта и подумал, что благодаря Городу в институте завелись очень большие деньги. Они поднялись на второй этаж, при этом Ермаков суетился вокруг Гоши, уступал ему дорогу, открывал двери, словом, лебезил, как мог, и Гоше это было неприятно. Ермаков провел его в просторное помещение, разделенное занавесками на маленькие комнатки с кушетками, как в больнице, его обступили лаборанты — втроем! — надели на него шлем, прикрепили датчики, уложили на кушетку и даже укрыли чистым одеялом. Ермаков наблюдал за этим действом с легкой улыбкой, которая Гоше не понравилась. Ему так и казалось, что Ермаков сейчас захлопает в ладоши, засмеется и закричит: “Обманули дурака на четыре кулака!”, а ему, Гоше, не удастся пошевелить ни рукой, ни ногой, чтобы сбросить с себя путы, привязывающие его к компьютеру. Но Ермаков не закричал ничего, просто молча смотрел. Наконец лаборанты закончили свою суету. Ермаков подошел к кушетке и сказал:

— Назовите какое-нибудь слово или фразу, которая будет ключевой. Произнесете эту фразу, и мы сразу же вернем вас обратно.

— Ну, — Гоша задумался. — Пусть будет “конец фильма”.

— Отлично, — Ермаков улыбнулся.

Один из лаборантов вопросительно посмотрел на Гошу, и тот закрыл глаза в знак согласия. Тоже мне, спаситель виртуального человечества! Триста тысяч баксов! Так тебе и отвалят столько! Догонят и еще добавят.

Гоша сел на ту самую скамейку, но сидеть было холодно, и он вскочил. Ветер еще поднялся некстати. Краем глаза он видел здание института и знал, что за ним наблюдают во все глаза из окон. Только ведь не увидят они тут ничего интересного. Он сделал ручкой в сторону института и подумал о том, что будь он в данную минуту в Городе, он сделал бы какой-нибудь неприличный жест, просто так, из озорства, и усмехнулся.

А вот и Город. Та самая улица, на которой они оказались тогда с Ариной, только в этот раз она безлюдна. Никто не идет по тротуару, никто не едет по дороге. Окна магазинов закрыты бронированными роль-ставнями. Гоша медленно пошел вдоль улицы. Вот тот магазинчик с орденами, а вон “Забегаловка”, все закрыто. Ветер гоняет по давно неметеным улицам пыль, обрывки газет и всякий мусор. Запущено все. Нежилой город. Ну да, Ермаков говорил, что они приостановили сеансы. А он, Гоша, значит, должен спасти Город, оживить эти улицы, населить эти дома... Он остановился, покачал головой. С чего начинать — неизвестно. Где он хоть, этот Черный квартал? Ермаков даже карту не показал. Он что, считает его всезнайкой? Этаким специалистом по нештатным ситуациям в виртуальном мире? Ладно, идем куда-нибудь. Холодно, между прочим, совсем как дома.

Он пошел вдоль улицы, вышел на проспект, посмотрел на высокую коробку гостиницы. Который тут час? Не определишь, солнце скрыто за тяжелыми тучами. Еще дождь пойдет. Он втянул голову в воротник кожаной куртки, засунул руки поглубже в карманы и медленно пошел по проспекту в сторону клумбы. И тут его окликнули хриплым голосом:

— Эй, парень!

Гоша вздрогнул, остановился, медленно повернулся. В подворотне стоял, прислонившись плечом к стене, высокий парень в теплой синей куртке, в потертых джинсах и стоптанных кроссовках. Изможденное лицо, усталые потухшие глаза. Узнать его было трудно, но Гоша узнал.

— Кит?! — ахнул он.

— Во как, — сказал Кит, усмехнувшись. — В последнее время меня узнают все, кому не лень. Вот только я никого не узнаю. Ты кто, парень?

— Гоша.

— Гоша. Гоша... Нет, не помню, — Кит помотал головой, достал из кармана мятую пачку сигарет, зажигалку, закурил.

— Ну как же, — сказал Гоша. — Помнишь, как я пистолет отобрал у этого, как его... у Киселя. И в гостинице двух омоновцев уложил. Ну?

— А, помню, — равнодушно сказал Кит, глубоко затягиваясь. Было видно, что он ничего не вспомнил, просто ему не хочется продолжать этот разговор. — Ты что тут делаешь?

— Да я вот... — Гоша запнулся, — пришел на Черный квартал посмотреть.

— Самоубийца, что ли? — Кит сплюнул, ощерился, и Гоша заметил, что у него не хватает двух передних зубов. — Чего на него смотреть? Смотри, не смотри, а денег это не прибавит. — Кит неприятно хохотнул. — Кстати, о деньгах. Одолжил бы немного, а? Ну хоть полтинник.

— Полтинником раньше называли пятьдесят копеек, — сказал Гоша, разглядывая его.

— Ну ты сказал! — Кит снова хохотнул. — Пятьдесят копеек. За пятьдесят копеек только помойку понюхать можно.

— А тебе зачем деньги? Нету же никого в городе?

— Ха, нету. Еще как есть!

— Слушай, Кит, — Гоша взял его за отворот куртки, — ты что, спился тут, что ли? Или колешься? Вид у тебя еще тот...

— Не, — сказал Кит и покачал головой. — Не колюсь. Не, ты чего? Колоться я бы еще стал! Я же говорю. И не пью я. — Он наклонился к самому Гошиному уху и громко прошептал: — Я ем.

Гоша покивал с задумчивым видом, отпустил Китову куртку, потер пальцы друг о друга.

— Денег, говоришь, — сказал он с тоской. Кит ему не нравился, это был совсем другой человек, чужой и неприятный. — Скажи зачем — дам.

— Ну я же говорю! — оживился Кит, принялся жестикулировать. — Ем я. Кинзилит — слышал?

— Кинзилит? Нет, не слышал. — Гоша оглянулся, раздумывая о том, как бы отделаться от этого неприятного типа. — Наркотик такой, что ли?

— Сам ты наркотик! — Кит отлепился от стены, качнулся, прислонился обратно. — Кинзилит... Ну, это... Я же говорю, — он помахал вялыми безвольными руками. — Полтинник, а? Я отдам. Как только, так сразу. А?

Гоша полез в карман, Кит большими глазами уставился на его бумажник.

— Ух ты, какой у тебя портомонет! — с восхищением сказал он. — Кожаный, кожа тонкая, мягкая. Такой портомонет на штуку потянет. — Он мечтательно закрыл глаза. — Мне штуки на две недели хватило бы.

Гоша достал полусотенную, протянул Киту, тот схватил купюру, мгновенно спрятал в карман.

Гоша выглянул из подворотни.

— Где тут квартал-то этот? — спросил он.

— Черный, что ли? — Кит еще раз попробовал отлепиться от стенки, постоял, покачиваясь, расставив руки, укрепился, хохотнул. — А там же, где Светлый, только не доходя. Там увидишь, я же говорю.

— Ладно, — сказал Гоша, выходя из подворотни. Он обернулся, хотел поблагодарить Кита, но не стал. Тому было все равно, он уже забыл о Гоше. Гоша не стал даже прощаться, медленно пошел по проспекту. Гадостное чувство. Встретить в таком виде человека, о котором были такие хорошие воспоминания... Он поморщился, передернул плечами.

Вот и памятная клумба. Листья на живой изгороди облетели, и она напоминала спутанную колючую проволоку. Трава на газоне пожухла, стала зелено-бурой. Гоша постоял немного, вспоминая виденный здесь расстрел, потом тряхнул головой и пошел дальше. Когда он свернул на нужную улицу, сразу увидел собаку и остановился. Огромный дог ленивой трусцой перебегал дорогу. Собака? Как здесь оказалась собака? Никаких животных здесь быть не могло, это же виртуальный Город! Это что же, собаке тоже надевали шлем и отправляли сюда? Дурдом. Гоша покачал головой и, когда собака скрылась из виду, пошел дальше. Проходя мимо очередной подворотни, Гоша заметил в ней какое-то движение. Крыса. Вот так-так! Если можно предположить, что кому-то из клиентов института взбрело в голову притащить сюда своего любимого пса, то уж крысу-то вряд ли можно считать чьей-то любимицей... Дурдом. Гоше стало как-то неуютно. А Ермаков его ни о чем не предупредил. Ведь знал же, знал! Не мог не знать!

Гоша вдруг услышал за спиной бегущие шаги, резко повернулся, отпрыгнул в сторону. Бегущий на него человек, промахнувшись, пролетел мимо, Гоша подставил ему ногу, он упал на тротуар, его длинный серый плащ задрался, обнажив босые ноги, одетые в драные спортивные штаны. Человек перевернулся на спину, и Гоша увидел молодое лицо, обросшее недельной щетиной и оцарапанное, длинные волосы почти до плеч.

— Так, — сказал Гоша. — Что это ты тут бегаешь? На людей кидаешься? А?

Парень встал на четвереньки, посмотрел затравленно, медленно поднялся на ноги, не спуская глаз с Гошиных рук. Гоша увидел этот взгляд, сунул правую руку в карман.

— Что молчишь? Рассказывай.

— Да чего? Я ничего, — забормотал парень. — Шел мимо. Вот.

— Ты не шел мимо, — сказал Гоша. — Ты бежал с явным намерением сбить меня с ног.

— Ну уж, сбить, — парень стоял на холодном асфальте, поджимая пальцы ног и поднимая то одну, то другую ногу.

— Что хотел-то? — как можно ласковее сказал Гоша. — Ограбить? Денег хотел?

Парень отвернулся, зябко поежился.

— Ладно, — Гоша сжалился над ним. — Давай дуй отсюда с максимальной скоростью. И чтобы я тебя больше не видел.

Парень побежал, сверкая голыми пятками, юркнул в подворотню.

— Дурдом, — сказал Гоша. — Однако тут без оружия не очень-то уютно. Прямо скажем, даже боязно как-то. А ну как толпой налетят? Тьфу, тьфу, тьфу.

Он пошел дальше. В очередной подворотне увидел, как какой-то детина пристает к девушке. Что-то знакомое увиделось ему в девушке, он остановился, прислушался.

— Отпусти, гад! — кричала девушка, пинала детину по ногам, но тому хоть бы что. Рожа совершенно дебильная, здоровый как бык, в сером плаще, который был ему мал размера на четыре и едва не трещал по швам.

— Валя?! — прошептал Гоша.

Это была Валя, в легкой курточке, джинсах и ботиночках, волосы разметались по плечам. Детина держал ее за руку и тянул куда-то вглубь двора.

— Эй! — сказал Гоша повелительным тоном. — А ну, отпусти девушку.

Детина вздрогнул от неожиданности, повернулся, выпустил Валю.

— Гоша! — закричала Валя, бросилась к нему, спряталась за спину.

Детина смотрел на них, тупо мигая. Гоша приготовился к драке.

— Ну что стоишь? — грубо сказал он. — Проваливай отсюда, пока цел.

В глазах здоровяка наконец мелькнула какая-то мысль, он оглянулся как-то беспомощно и стал отступать во двор.

— Давай, давай, — подбодрил его Гоша. — Не тормози.

— Сволочь, — глухо сказала Валя, выглядывая из-за Гошиной спины. — Руки как железные, схватил, и не вырвешься.

— Пойдем, — сказал Гоша, увидев, что детина скрылся. — Ну, рассказывай, — сказал он, когда они вышли на тротуар. — Как ты здесь оказалась?

Валя поежилась, промолчала.

— Ладно, — сказал Гоша отрешенно, — Я тут Кита видел. Помнишь его?

— Еще бы! — ответила Валя. — Я его тоже видела. Он совсем съелся.

— Что? — Гоша даже остановился. — Как ты сказала? Съелся? А, ну да, ну да, он говорил мне что-то там насчет того, что не пьет, не колется, а ест. По аналогии, значит. Спился — съелся. Этот, как его, кинзилин он ест, вот.

— Кинзилит, — поправила Валя, — А ты тут что делаешь?

— Я-то? Да ничего особенного, — он пожал плечами. — Путешествую вот. Брожу по Городу.

— Ты же говорил, что сюда ни ногой. Или не говорил?

— Говорил, — согласился Гоша. — Ты тоже говорила много чего.

— Ладно тебе, — Валя погрустнела, потом вскинула на него испуганные глаза. — Ты не в Черный ли квартал идешь?

— Ну, допустим. А что?

— С ума сошел! Я тебя туда не пущу!

— Не пустишь? Да какое тебе дело до меня?

— Как какое? Как какое? Большое дело. Да. Не пущу. Через мой труп.

Гоша грустно улыбнулся.

— Не смешно, — сказал он. — Я тебя и спрашивать не буду. Хотя нет, буду. Расскажи-ка мне про квартал этот, да побольше. Пойдем сядем где-нибудь, и ты мне все расскажешь.

— Пойдем. Только не на улице, а то я замерзла уже. Давай зайдем в любую квартиру, они же пустые все стоят.

Она повела его в ближайший двор, усыпанный тополиными листьями, они вошли в подъезд, поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Гоша заметил на площадке кадку с землей, рядом с ней лежал засохший фикус, безжалостно вырванный из этой самой кадки. Валя толкнула обитую дерматином дверь, они вошли в узкую прихожую, здесь на вешалках висели какие-то старые тряпки, воздух был затхлый. Валя прошла в комнату, села на диван, который заскрипел и застонал под ней, Гоша плюхнулся рядом, огляделся. Отставшие от стен и отсыревшие обои, темное пятно на потолке, облезлый деревянный пол, пара сломанных стульев. Вот и вся обстановка.

— Ну, рассказывай, — сказал Гоша.

— Квартал этот... — Валя замялась. — Короче, про него слухи ходят самые мрачные. — Она порылась в кармане, достала брикет в целлофановой обертке, откусила что-то серо-зеленое, принялась жевать. — Хочешь? — протянула брикет ему.

Гоша взял брикет, понюхал. Пахло жареной рыбой.

— Что это?

— Кинзилит.

— Что?! — Гоша вскочил, подбежал к окну, открыл форточку и выбросил брикет в окно.

— Ты что сделал?! — Валя чуть не плакала. — Эта штука пятьсот рублей стоит! Дурак! — Она бросилась к выходу, Гоша преградил дорогу, взял за руки, подвел к дивану, усадил. — Дурак, — бормотала Валя. — Ну был дураком и остался. Дурак!

— Это ты дура! Жрешь наркотики!

— Это не наркотик! Слышишь ты, это не наркотик!

— Как же не наркотик, когда я видел Кита! Он же съелся, ты сама говорила!

— Ну да, съелся. И что? Я-то еще не съелась! Вот я взяла бы стакан вина и стала пить, ты стал бы его отбирать и выбрасывать?

— Ну, вина, — растерянно сказал Гоша. — Все равно. Слабый наркотик. Спиртное тоже наркотик.

— Смотри ты, какой моралист! Сам не пьешь, что ли, совсем? Вот и меня не учи. Ступай и найди брикет, пока не подобрал кто. Интересно знать, чем ты тут питаться собираешься? Кроме кинзилита тут нет ничего. С голоду сдохнешь или в Черном квартале сгинешь?

— Ладно тебе, нету ничего, — примиряюще сказал Гоша, — А гастрономы?

— А ты в них был? Пусто там, шаром покати! Давай, давай иди, ищи брикет!

Гоша пожал плечами, подошел к окну, выглянул, запоминая место. Спустился, поискал брикет, нашел почти сразу, вернулся, протянул брикет Вале.

— То-то! — сказала Валя уже миролюбиво. — А то — раз! — выбросил. Ты откуси давай, не куксись!

Гоша взял брикет, с сомнением посмотрел на него, потом откусил маленький кусочек, пожевал.

— Да больше кусай, больше!

Он откусил еще. Эта штука была похожа на рыбную котлету. Гоша сел рядом с Валей, проглотил кинзилит, откинулся на спинку, закрыл глаза.

— Эй, ты что? — Валя рассмеялась. — Кайфа ждешь, что ли?

— Ну да, — он посмотрел на нее удивленно. — А для чего вы его едите-то?

— Эх, голова, — Валя снова рассмеялась, — Не будет кайфа тебе, не жди. Эту штуку едят не из-за кайфа.

— А из-за чего?

— Чтобы наесться. Ну, и не только. Без этой штуки здесь нельзя оставаться. Уносит назад.

— Назад?

— Ну да, назад. Что тут непонятного? Знаешь, я в институте уже полгода не была, а здесь постоянно. Это благодаря кинзилиту. Понял?

— Понял, — глухо сказал Гоша, возвращая брикет. — По мне так лучше с голоду сдохнуть, чем возвращаться сюда. Что тебя здесь привлекает?

Валя пожала плечами, взгляд ее остановился.

— Здесь другая жизнь, — медленно сказала она.

— Это точно, — согласился Гоша. — Только люди тут какие-то странные. Я его посылаю открытым текстом, а он уходит и даже морду мне не пытается начистить, хотя ему это — раз плюнуть.

— Да это вообще дебил! — Валя потемнела лицом. — Как только сюда такие попадают? Сейчас здесь скучно, конечно, народу мало, а вообще тут весело. Словом, другая жизнь.

— Понятно, — Гоша покивал. — Так ты расскажешь мне про Черный квартал?

— А? Ну да. Квартал. Дурное место, все от него шарахаются как черт от ладана. А тебе зачем он?

— Меня Ермаков попросил помочь.

— Ах, Ермаков. Погоди, а кто это — Ермаков?

Мэр здешний.

— А... А он тоже здесь, что ли? Впрочем, какая мне разница? Ну так вот. Квартал в двух шагах отсюда. Его стеной обнесли и калиток не оставили. Туда только дурак может пойти. Страшное место. Дома какие-то не такие, мертво все, пусто. Знаю одного парня, он туда пошел. И что? И сгинул там! И еще знаешь, что говорят? — Валя наклонилась к нему и громко прошептала: — Что тот, кто в квартале пропал, и в жизни исчезает. Так что я тебя туда не пущу, и не мечтай. Я все-таки тебя любила.

— Любила... — с тоской сказал Гоша.

— Ну да... — Валя замолчала, затуманилась, отвернулась. — Может, и теперь люблю, — пробормотала тихо, но Гоша услышал.

— Правда?!

— Ну правда, правда! — она вскинула на него глаза, посмотрела вызывающе. — Только что с этого? Ничего.

— Ладно, — Гоша хлопнул ладонью по коленке, встал. — Больше ничего не расскажешь про квартал? — Валя пожала плечами, промолчала. — Вообще-то все это я уже слышал. Пойду, взгляну хоть на него.

— Я с тобой!

— Зачем? Сиди тут, ешь свой кинзилин.

— Кинзилит. Ну как ты запомнить не можешь?!

— А оно мне надо — запоминать? Я здесь жить не хочу.

— Я все равно с тобой! — Валя ухватила его за руку. — Вдруг ты полезешь туда, кто тебя тогда удержит? Я!

— Ладно, пошли, — усмехнулся Гоша. Когда они спускались по лестнице, Гоша вдруг остановился и спросил:

— Чем тебе нравится здешняя жизнь?

— Ничем, — Валя пожала плечами. — А что?

— Да так, — Гоша повернулся, пошел дальше, — просто интересно, чего хорошего находят люди в этом пустом городе.

Они вышли из подъезда, прошли п.о двору и выбрались на проспект. Ветер усилился, стало холоднее, Валя зябко куталась в свою курточку, щурилась от ветра.

— А знаешь, — медленно произнесла она, — я, пожалуй, скажу тебе, ЧТО мне нравится в здешней жизни. Свобода. Да, свобода.

— Свобода, — Гоша задумался, — Да, ради свободы можно жрать этот, как его, кинзилин.

— Кинзилит, — вздохнула Валя.

— Неважно. Как он действует-то?

— Ты у МЕНЯ спрашиваешь? Понятия не имею, — она пожала плечами. — Я даже не знаю, откуда он здесь берется.

— А ты где его берешь?

— У торговцев. Такой брикет, как у меня, стоит пятьсот рублей.

— Да, ты говорила. Невкусный он какой-то.

— Так ведь другой еды тут нет. О! Вот он!

Они остановились, и Гоша увидел Черный квартал. Квартал как квартал, только обнесенный стеной из бетонных, вертикально установленных плит. Верхушку стены венчала двойная линия колючей проволоки. На стене огромными черными буквами написано: “Запретная зона”. За стеной стояли обыкновенные дома, запущенные и неживые, как и все дома в этом городе. Гоша постоял, прислушался к своим ощущениям, сказал:

— Ну, и чем же он ужасен, этот квартал? Валя зябко поежилась, ничего не ответила.

— Ничего необычного, — продолжал Гоша, подходя поближе к стене и трогая шершавый бетон. — Как бы через стену перелезть?

— Ты что?! — Валя вцепилась в его руку, потянула назад. — Совсем рехнулся? Отойди подальше! Да отойди же, вот мучение!

— Да ладно тебе, — сказал Гоша, поддаваясь. — Что за паника, не понимаю? Смотрю я на этот квартал и ничего не чувствую. Ну дома и дома, только стенкой огороженные. Ты говорила, у него вид ужасный. Может, это кинзилин на вас так действует?

— Кинзилит, — вздохнула Валя, — Я не знаю, что на меня действует, только я знаю, что там люди пропадают. Понимаешь?

— Да понимать-то я понимаю, — сказал Гоша, — Про Светлый квартал то же самое говорили, что оттуда не возвращаются. Но мы же с тобой вернулись!

— То Светлый, а то Черный. Как ты думаешь, почему его Черным назвали?

— Да какая мне разница — почему? Ладно. Тебя я с собой не зову. Пойду один. И не удерживай меня! Не удержишь. Ты от меня ушла? Ушла. Значит, я тебе не нужен был. Ну и какое тебе дело до меня? Пропаду так пропаду. Может быть, мне хочется пропасть? Этакое элитное самоубийство, с острыми ощущениями. Молчи. Не перебивай... — Гоша помолчал. Ладно, это все бравада, болтовня. Мне большие бабки обещали. Очень большие. Вот и весь сказ.

— Понятно, — глухо сказала Валя и отвернулась. — Иди, что же. Держать не буду. Тем более — большие бабки. Кто я для тебя? Я даже женой твоей не была, так, сожительница. И ушла от тебя. А почему я ушла, ты помнишь?

— Да помню я, — Гоша поморщился.

— Помнит он! Если я жить вместе с тобой не хочу, это не значит, что ты мне безразличен, это не значит, что мне наплевать на то, живой ты или мертвый. Иди, зарабатывай свои большие бабки. Только вот я что тебе скажу: если ты меня с собой не возьмешь, я туда и без тебя пойду.

— Зачем?!

— А затем. Хочу так. Я же тебе говорила, чем мне здешняя жизнь нравится. Что хочу, то и делаю. Хочу — иду в Черный квартал. И ты мне не указ.

— Ну ладно, ну что ты? — Гоша был ошеломлен. — Зачем тебе-то туда? Я — за деньгами, а тебе зачем? Простой каприз? Хочу — и все? Брось. Не нужно так поступать. Не разумно это.

— А женщина — существо неразумное, — с вызовом сказала Валя. — Плевала я на разум. Я сказала тебе — пойду, значит, пойду.

— Ладно, — сказал Гоша. — Я, может быть, и сам туда не пойду, я еще не решил. Надо обойти, посмотреть.

— Ну, давай посмотрим, — согласилась Валя. — Только смотри не смотри, толку не будет.

Они пошли вдоль стены. “А чего это я собрался туда лезть? — подумал Гоша. — Надеюсь на авось, что ли? Я надеюсь на авось, а Ермаков — на меня. Никто из Светлого квартала выбраться не мог, надо же. А может быть, не сильно и хотели?” Он остановился, пораженный пришедшей в голову мыслью.

— Что? — спросила Валя.

— Да так, — ответил Гоша. — Мысль одна пришла. Не спрашивай какая, я ее думаю.

— Ну, думай.

Гоша, осматривал стену квартала. Они свернули и пошли вдоль второй стены. Здесь на колючей проволоке висели обрывки каких-то тряпок, в одном месте колючка была оборвана. “Точно, — думал Гоша, — Не очень-то им и хотелось оттуда выходить. Вообще — зачем они туда шли? Разве для того, чтобы выйти? Может быть, как Арина — за светлыми желаниями? Динамитом пробовали. Да ну, не верю. Стена как стена, динамитом вполне можно взорвать. Но тут-то — другой случай. Другой?”

— Валя, — сказал он. — Так почему его назвали Черным?

— Так никто толком не знает. Говорят, что это место, где исполняются самые черные желания, вот почему.

— Ага, — кивнул Гоша. — Знаем мы эти желания. Да ты сама была в Светлом квартале. Много там светлых желаний?

— Ну, много, немного... — нерешительно сказала Валя. — Не знаю. Там, где я жила, все были одержимы желанием что-то вырастить. Хлеб, огурцы там, помидоры, свиней, коров. Разве плохое желание?

— А Пороховницын?

— Ну, у него тоже желание не плохое. Свобода и одиночество. Вот только исполняет он его как-то не так. Мне показалось тогда, что тех солдат в черных мундирах он сам себе надумывает.

— Хм, а ведь, пожалуй, верно! — сказал Гоша. — А про Арину что скажешь?

— Да что сказать? Служение Богу тоже желание хорошее. Ведь хорошее же? Ну и вот. Так что ты не думай, что Черным квартал назвали просто так.

— Понятно. Маньяки-убийцы, детская проституция, стрельба, всякая другая ерунда.

— Думаю, еще хуже, — сказала Валя.

— Куда уж хуже? — Гоша передернул плечами.

— Ну, всего этого и здесь навалом.

— Мда... А квартальчик-то небольшой. Вот он уже и кончился. А откуда там люди-то?

— А откуда здесь люди? — Валя повернулась к нему. — Вот оттуда же и там.

— Кинзилит жрут?

— Гляди-ка, запомнил! — усмехнулась Валя. — Ну да, жрут, наверное. Кстати, неплохо бы подкрепиться, а?

— Нет уж, — Гроша поежился, с сомнением посмотрел на брикет, который Валя достала из кармана. — Я не хочу съесться, как Кит.

Валя пожала плечами, откусила кусок, принялась жевать. Гоша отвернулся. Он-то думал, что уже перегорело в душе, остыло. Куда там! Вон как в груди ноет, с тех пор как увидел ее здесь. Эх... Вести ее с собой в квартал никак нельзя. Ну никак. Так ведь не отстанет же! Ба! Стоит ему произнести ключевую фразу, и он вернется в институт, а она останется здесь. А потом, когда он снова попадет сюда, ее уже тут не будет.

— Кстати, — сказала Валя, не глядя на него. — Если ты задумал смыться, а потом явиться сюда один, так у тебя этот номер не пройдет. — Она словно прочитала его мысли. — Смоешься сейчас, я одна пойду в квартал, так и знай. И не делай такие глаза! У тебя на физиономии все написано.

— Да я же спиной к тебе стоял! — ахнул Гоша.

— Все равно, — она спрятала брикет, посмотрела на него, усмехнулась. — Значит, у тебя на затылке все написано.

— А может, ты тут мысли читать научилась? — вкрадчиво спросил он.

— Нет, не думаю, — она прожевала кинзилит, вытерла губы рукой. — Просто я тебя немножко знаю. А что? Значит, думал об этом?!

— Ну думал, — нехотя согласился Гоша. — Слушай, а может, не пойдешь?

— Все! — она выставила вперед ладонь. — Вопрос окончен. Больше на эту тему не говорим.

— Да ну тебя! — рассердился Гоша. — Вопрос окончен! Тоже мне, выражение! Безграмотное совсем.

— Тебя что, выражение бесит или то, что я в квартал собралась?

— И то, и другое.

— Я так и думала. Ты лучше скажи, как перелазить будем? Метра четыре тут, да еще колючка.

— Лестницу надо поискать. Какую-нибудь пожарную оторвем где-нибудь. Или веревку. Но лестница лучше.

— Знаю, где веревка есть! — оживилась Валя. — Бельевая. Пойдет?

— Надо посмотреть.

— Ну так пойдем!

Она схватила его за руку и повела в один из дворов, потом в другой, третий, пока они не увидели бельевую веревку, протянутую от одного тополя к другому. Некогда белая веревка почернела — видно было, что висит она тут очень давно. Они отвязали ее, Гоша попробовал ее на прочность, с сомнением покачал головой.

— Ладно, — сказал он, — Вдвойне свяжем. Идем.

Он подхватил с земли обрезок трубы, на немой вопрос Вали ответил, что пригодится, и они пошли к стене в том месте, где была оборвана колючка. Гоша привязал веревку к обрезку, поискал, где между бетонными плитами вверху есть щель побольше, закинул трубу за стену так, чтобы веревка угодила в щель, а труба заклинила в щели. Он попробовал подтянуться на веревке, сказал, что она, пожалуй, выдержит его, и полез вверх. Взгромоздившись на гребень стены, он дал знак подниматься Вале. Та неуклюже полезла, Гоша свесился как можно ниже, подхватил ее рукой, помог подняться. Они сели на гребне, отдышались.

— Ну вот, — сказала Валя, — Сейчас спустимся, и конец нам.

— Типун тебе на язык! — сказал Гоша, — Кто ж так говорит! Эх!

Они огляделись. Стена проходила метрах в четырех от дома, промежуток между стенами был завален строительным мусором.

— Смотри, гастроном! — сказала Валя.

Действительно, пред ними была витрина гастронома. Валя наклонилась вперед, вглядываясь, пытаясь разглядеть, что там внутри.

— Там консервы, — сказала она. — И вообще, всякая жратва.

— Где? Где? Не вижу ничего.

— Да ты вглядись, вглядись! Там, внутри.

— Нет, не вижу, — Гоша покачал головой.

— Пошли? — Валя повернулась к нему, глаза ее горели. — Сто лет не ела нормальной пищи.

— Никуда мы не пойдем, — сказал Гоша.

— Как это?

— Соваться в пекло без подготовки — все равно что выбраться на поле боя и начать собирать там цветочки. Голову оторвут — это в лучшем случае.

— А в худшем?

— А в худшем — хоронить будет нечего. Спускайся назад.

Валя с сожалением посмотрела на гастроном, начала спускаться. Гоша спрыгнул следом.

— Оружием тут у вас торгуют? — спросил он.

— Не знаю, — Валя пожала плечами. — Кинзилитом торгуют. А оружие — кому оно нужно?

— Что, совсем ни у кого нет?

— Говорю же — не знаю. У Кита нехудо бы спросить, он тут долгожитель, все и всех знает. Только где его найдешь, Кита этого? Он же на месте не сидит.

— Мы сделаем проще, — задумчиво сказал Гоша. — Я вернусь в институт, и они сделают тайник с оружием, им же это раз плюнуть.

— Ну да. А меня как ты найдешь потом?

— Я вернусь в это же время. Они могут рассчитать время, им и это — раз плюнуть.

— Ну давай, — Валя погрустнела, отвернулась.

— Конец фильма, — громко сказал Гоша.

Город смазался, уплыл куда-то, вместо него выплыло лицо Ермакова на фоне белой занавески. Рядом маячила любопытная физиономия лаборанта.

— Ну что? — спросил Ермаков и сглотнул.

— Все в порядке, — бодро сказал Гоша, — Видел я этот ваш квартал. Но соваться туда не стал, не люблю ходить по незнакомым местам с голыми руками. — Он помахал ладонями. — В общем, так. Мне нужна взрывчатка, пистолеты, можно даже автомат, ну и патроны.

— Коля, — сказал Ермаков, не отрывая взгляда от Гошиного лица, — Ступай, наколдуй там тайничок с оружием. Да поживее.

Лаборант убежал. Гоша сел на кушетке, снял шлем. Сказал:

— Предупреждать надо.

О чем?

— О том, что там людей полно. О кинзилите этом. О том, что там животные есть.

— Животные? Ах, ну да, собаки, кошки.

— Не только. Я еще и крыс видел.

— Да, да, — Ермаков покивал, достал сигарету, закурил, потом спохватился, что курить здесь нельзя, погасил сигарету. — Там вообще происходит черт знает что. Люди — да, знаю. Про собак-кошек знаю. Про крыс теперь знаю. Извините, что не предупредил, мне как-то казалось это несущественным. В то же время я говорил вам, что туда проникают и без нашей аппаратуры. Говорил ведь? Ну вот. И потом. Там же не опасно, ведь так?

— Не думаю, что не опасно, — сказал Гоша. — Один на меня налетел, ограбить хотел, наверное.

— Ну вы же с ним справились? Они там как зомби, заторможенные. Это кинзилит на них так действует. Сам я его не пробовал, но думаю, это какая-нибудь гадость, действующая на сознание. Надо бы напустить туда милицию, пусть каналы поставки перекроют. Или фабрику найдут.

— Толку не будет. Это как торговля наркотиками — все борются, но никто победить не может.

— Вполне возможно.

Влетел запыхавшийся лаборант.

— Готово. Тайник есть. Рядом с тем местом, где вы перелезть хотели. Там справа дворик есть, войдете, сразу налево — вход в подвал. Спуститесь, сразу же увидите кладовку с номером тридцать семь. Дверь проволокой замотана. Там все лежит.

— Где мы перелезть хотели? — переспросил Гоша. — А вы что же, наблюдали за нами?

— Ну, конечно, — лаборант покраснел.

— Да, Георгий, — сказал Ермаков. — А как иначе? Только боюсь, что в Черном квартале мы вас видеть уже не сможем. Так что надейтесь только на себя.

— Да я и так, — сказал Гоша, надевая шлем. — Давайте меня туда же и в то же время.

— Георгий, — мягко сказал Ермаков, — А девушку-то вы зачем впутываете?

— Я не впутываю, — угрюмо ответил Гоша. — Она сама впуталась, и отговаривать ее бесполезно. Такой характер. Давайте, начинайте.

— Ты же сказал, что я и не замечу ничего! — набросилась на него Валя.

— А сколько времени прошло?

— Не знаю, ну, минут пять, наверное.

— Ну ты нетерпеливая, — усмехнулся он. — Ладно, пойдем вооружаться.

Следуя указаниям, они нашли подвал, спустились. Здесь было почти темно, хорошо, что кладовка оказалась близко от входа. Гоша открыл дверь, постоял, привыкая к полумраку. Кладовка оказалась битком набита оружием. Здесь были и автоматы, и пистолеты, и винтовки, и карабины, пара пулеметов, гранаты.

— Ух ты, — сказала Валя. — Целый арсенал.

— Перестарался Коля, — Гоша покачал головой.

— Кто это — Коля? — Валя вертела в руках огромный кольт.

Гоша взял у нее кольт, проверил обойму, вернул. Сам засунул пару пистолетов за пояс, нашел сумку, сложил туда несколько обойм, рожки к автомату, коробки с патронами.

— Может быть, это и не понадобится совсем, — бормотал он, осматривая оружие. — А вдруг понадобится? Смотри. Вот это — предохранитель. Пока не передвинешь вот сюда — стрелять не будет. Да хватит тебе двух, зачем жадничаешь. Вот, сумку возьми, — он нашел еще одну сумку, положил и туда боеприпасы, протянул Вале. — Да без надобности пистолетами не махай. — Он пытался спрятать за пазуху десантный автомат Калашникова, это плохо получалось — куртка у него была короткая. — Мы мирные ребята, идем, никого не трогаем, просто наблюдаем. Но, в случае чего, себя в обиду не дадим. Поняла?

— Да уж, что тут непонятного.

— А может быть, все-таки не пойдешь? Ладно, ладно, понял. Черт, автомат этот... Мешать только будет. — Гоша вытащил автомат, с сожалением посмотрел на него, хотел положить, потом вдруг решительно надел ремень поверх куртки. — Собственно, что это я? Ну не будем мы мирными ребятами, так что с того? Возьми-ка и ты автомат. Запасаться, так запасаться. Нож возьми. Ага, вот этот. Портупею бери. Снимай куртку-то, я помогу.

Он надел на нее портупею с двумя кобурами под мышками, рассовал пистолеты.

— Во, воины! — сказал он, оглядывая свою воинственную подругу, у которой на лице появилось выражение кинодивы, вооруженной до зубов. — Ладно, теперь нам сам черт не страшен. Пошли.

Они выбрались из подвала, подошли к стене, где свисала их веревка. Гоша взобрался на стену, помог Вале.

— Ну, вперед? — сказал он. — Распотрошим гастроном?

— Вперед, — зловеще сверкнув глазами, сказала Валя. — Я как раз жрать хочу, не могу.

Гоша перебросил веревку вовнутрь, осторожно спустился, поймал Валю. Они медленно двинулись к гастроному. Входная дверь оказалась запертой. Валя подобрала с земли кирпич, вопросительно посмотрела на Гошу. Тот кивнул, Валя неумело размахнулась и бросила тяжелый кирпич в витрину. Стекло загудело, но не разбилось.

— Бронированное, небось, — сказал Гоша. — Его и автоматом не возьмешь. Гранатой попробуем. Отойди-ка вон туда, спрячься за угол и открой рот.

— Знаю, — отозвалась Валя. — Ученая уже.

Гоша выдернул чеку, бросил гранату под окно, бегом присоединился к Вале, обнял ее, прикрывая.

Грохнул взрыв, посыпалась штукатурка, зазвенело стекло. Они выглянули.

— Ура! — сказала Валя. — Жрать хочу — не могу.

Гоша остановился, взял ее за руку.

— В принципе еще есть время отступить, — сказал он. — Войдем в магазин, и все ведь.

— Я знаю, — отозвалась Валя и взглянула на него незнакомыми глазами. — Я с тобой.

— Ладно, — сказал Гоша. — Я тоже жрать хочу. Они влезли в разбитое окно. Один из прилавков разбился, там лежали колбасы, обсыпанные стеклом, от них шел сильный тухлый запах. Магазин оказался не очень большим, прилавки располагались вдоль стен в виде буквы “г”. Вдоль прилавков, по стенам, шли стеллажи, среди них стеллаж с консервами. Они набрали тушенки, паштетов, Гоша прихватил бутылку вина. Уселись за прилавком, прямо на полу, так, чтобы никто не мог подобраться сзади, вскрыли консервы, Гоша по-гусарски отбил горлышко у бутылки, протянул Вале, та осторожно отхлебнула, вернула ему.

— За наше путешествие, — сказал он. — И чтобы без проблем.

Валя кивнула, рот у нее был набит паштетом.

— Вообще-то, — говорил Гоша, — мы вошли очень громко. Если тут есть кто, они не могли не услышать. Ну правильно, — он понизил голос. — Вот и гости. Точнее, хозяева. Он отставил банку тушенки, взял автомат на изготовку, тихо снял его с предохранителя, приложил палец к губам. Валя тоже приготовила автомат к стрельбе. Кто-то шел, не таясь, по магазину. Судя по всему, он был один. Звук доносился со стороны подсобного помещения. “Странные какие шаги, — подумал Гоша. — Пьяный он, что ли?”

Человек вошел в торговый зал, остановился. Постоял минуту, вышел из-за прилавка.

— Стекло лазбито, — сказал он, сильно картавя.

Ребенок! Гоша и Валя переглянулись. Гоша осторожно выглянул, увидел у разбитого окна мальчишку лет четырех, перепоясанного поверх грязной голубой курточки пулеметными лентами без патронов. На ногах у него были старые потрепанные джинсы, на голове — черная шапочка. В руках мальчишка держал тяжелый для него пистолет Макарова.

— Что там, Петька? — крикнул еще один детский голос из подсобки.

— Стекло лазбито! — повторил Петька громко. — Иди сюда.

Из подсобки послышались неуверенные шаги. Петька топтался возле окна. Второй ребенок подошел к нему, остановился. Девочка. Лица у детей какие-то знакомые, где-то Гоша их видел.

— Они что, фанату кинули? — спросила девочка. Гоша посмотрел на Валю, покачал головой. Резко встал, направил на детей автомат и сказал:

— Смирно стоять. Оружие на пол!

На лицах детей отразилось сильное удивление. Петька уронил пистолет на пол, а девчонка закрыла лицо руками и неожиданно заревела. Валя вышла к ним, подняла пистолет, похлопала их по бокам.

— Больше ничего нет, — сказала она, — Да не реви ты! Мы вас не тронем.

Девчонка резко перестала реветь, отняла руки от заплаканных глаз небесно-голубого цвета на грязном миловидном личике, шмыгнула носом. Она была одета в длинное драповое пальто до полу, из-под него виднелись почти новые ботинки. На шее повязано кашне, на голове такая же шапочка, как у Петьки. Она выглядит чуть постарше, но не более чем на год.

— Ну-с, — сказал Гоша, подходя к ним. — Да ты опусти, опусти руки, — он снисходительно похлопал Петьку по плечу. — Что мы тут делаем?

— Откуда я знаю, что вы тут делаете? — с вызовом отозвался Петька.

Гоша и Валя рассмеялись, а Петька насупился.

— А вы что тут делаете? — спросила Валя.

— Нас послали посмотлеть, что тут случилось, — ответил мальчишка.

— Кто послал?

— Отец.

— Ага, — сказал Гоша. — Значит, отец есть? Как его зовут?

— Геолгий.

— Угу. А мать?

— И мать есть, — угрюмо сказал Петька. — Ее Валей зовут.

Гоша и Валя переглянулись.

— Ну, — сказал Гоша, — ведите нас к отцу с матерью.

— Это зачем еще? — удивился Петька.

— Как зачем? — Гоша рассмеялся. — Знакомиться будем. Вот с тобой мы уже знакомы. А эта молчаливая девочка? Она тебе кто?

— Я сестра его! — девчонка вскинула голову, сверкнула своими голубыми глазами. — Меня Маша зовут.

— Ну что же, Петя и Маша, пошли к родителям.

— Пап, ну ладно, — ноющим голосом сказал Петька. — Ну попались мы, попались. Пловалили миссию. Ладно. Наказывай, только не издевайся.

Гоша опешил, посмотрел на Валю. Та тоже была в шоке.

— Мам, — виновато сказала Маша. — Мы провалились.

— Я вижу, — глухо ответила Валя, беспомощно посмотрела на Гошу.

Это что же, детишки принимают их за своих родителей? Дурдом.

— Так, — сказал Гоша как можно строже, — Вы что же, думаете, это игра? Провалились, и все? Я не играю, у меня камешек в ботинок попал? — Он взмахнул автоматом. — Смирно стоять! За свои промахи надо отвечать!

Ребятишки вытянулись по стойке смирно, виновато хлопали глазами.

— И почему вы сразу же выложили, как зовут ваших родителей? — продолжал Гоша, краем глаза заметив, что Валя приняла правила этой дикой игры и сделала строгое лицо. — Вас что, пытали? Вам выкручивали руки? Геолгий! — передразнил он Петьку. — Валя. А если бы это были не мы? Вы что же, так и отвели бы пришлых к своим родителям? Вот таких вооруженных до зубов — к родителям? Эх! И чему я вас только учил? Вот что! Вам обоим сегодня двойка. Большая, жирная двойка!

— Да ладно тебе, — Валя положила ему на руку мягкую ладонь. — Совсем застращал детей. Они все понимают.

Дети стояли, виновато опустив головы. Гоша посмотрел на Валю, улыбнулся, снова сделал строгое лицо.

— Ладно, — сказал он уже мягче. — Мы еще поговорим об этом, но не сегодня. На сегодня хватит. Идем домой. Ступайте вперед. Только в оба глядеть! Вперед!

Дети пошли вглубь подсобки, Гоша и Валя переглянулись.

— Дурдом, — сказал Гоша, и Валя кивнула.

Они вышли из магазина через металлическую дверь, держащуюся на одной петле, попали в довольно чистый и безлюдный двор с детскими грибочками, деревянными лошадками, горками и избушками, миновали этот двор и вошли в подъезд девятиэтажного дома из силикатного белого кирпича. “Лифт, конечно, не работает”, — подумал Гоша, и ошибся. Дети вошли в кабину лифта, Валя и Гоша последовали за ними. Маша решительно нажала кнопку с цифрой восемь, и лифт поехал вверх. Они вышли на восьмом этаже, подошли к двери с номером сто двадцать семь. Петька и Маша встали по бокам двери.

— Пап, открывай, — сказал Петька.

Гоша посмотрел на массивную дверь. Явно металлическая, отделанная деревянной рейкой. Он нерешительно порылся в карманах, думая о том, что валяет дурака. Однако в кармане неожиданно обнаружилась связка каких-то неизвестных ключей. Гоша постарался, чтобы удивление не отразилось на его лице, достал ключи, позвенел ими, подбирая по замочной скважине, вставил ключ, повернул. Затылком он чувствовал дыхание Вали, она шептала что-то непонятное. Замок открылся! Валя глубоко вздохнула, а Гоша почувствовал, что весь взмок от пота.

— Ну, — сказал он, не узнавая своего голоса. — Что стоим? Заходите!

Дети юркнули в дверь, что-то кричали, толкаясь у двери в ванную.

— Дурдом, — сказал Гоша, дикими глазами глядя на Валю.

— Ты где ключи взял? — срывающимся шепотом спросила Валя.

— В кармане, — нервно хохотнул Гоша. — Послушай, я и сам не знаю. Я же говорю — дурдом. Ладно, пошли.

Они вошли в прихожую. Дети возились и визжали в ванной, там лилась вода. Валя осторожно заглянула в комнату, ожидая увидеть настоящих родителей, но там никого не было. Гоша встал у нее за спиной, тоже посмотрел. Диван-кровать, два кресла, шкафы с книгами, тумба с телевизором, у которого треснуло стекло. Валя прошла дальше, на кухню, Гоша постоял немного, последовал за ней. На кухне все сияло чистотой, стоял старый холодильник “Бирюса”, два стола, на стенах висели три шкафчика, старая чугунная раковина в углу.

— Угу, — сказал Гоша. — Однокомнатная, что ли?

— Ты что! Не заметил дверь в детскую?

Они вышли, Валя показала ему дверь. В детской стояла двухъярусная кровать, коробки с игрушками, двухтумбовый стол и платяной шкаф, на стене висело настоящее двуствольное ружье.

— Гоша, — сказала Валя. — А что мы будем делать, когда родители заявятся? Еще перестреляют нас с перепугу.

— Ну уж, — с сомнением сказал Гоша. — Не перестреляют, небось.

Он вышел в коридор, тщательно запер входную дверь, задвинул задвижку.

— Постучат, — сказал он, — там видно будет. Из ванной с визгом вывалились дети. Они посмотрели на их умытые лица, у Петьки только передняя часть лица оказалась вымытой. Гоша усмехнулся, а Валя сказала:

— Так, Петя! Ты на себя в зеркало смотрел? Петька опустил голову, а Маша хихикнула.

— Идем, я тебя умою, горе мое. Валя взяла мальчишку за руку и повела назад в ванную.

— Горе мое, — повторил Гоша шепотом, разглядывая Машу. Та вприпрыжку побежала в комнату. На ней были джинсовый комбинезон и старая водолазка. — Дурдом.

Он покачал головой, вошел в комнату, медленно сел в кресло. Маша лежала на диване на животе, листала какой-то иллюстрированный журнал. Гоша бросил взгляд в угол, на дверь стенного шкафа. Почему-то он знал, ЧТО там, в этом шкафу. Еще он знал, что шкаф заперт на врезной замок, ключ от которого у него в кармане. Он покачал головой, достал ключ, подошел к шкафу. На пластине, закрывающей замочную скважину, отчетливо были видны царапины. “Вот Петька! — подумал Гоша. — Опять лазил! Голову оторву чертенку!” Он открыл шкаф, оглядел стойку с автоматами и пистолетами, сумки с гранатами, усмехнулся, вышел в коридор, принес свое и Валино снаряжение, расставил на свободные места. В Валиной сумке он обнаружил четыре банки мясных консервов, отнес их на кухню. В это время Маша включила телевизор и переключала каналы в поисках чего-нибудь интересного. Гоша с опаской посмотрел на экран — он хорошо помнил тот шок, который испытал в гостинице, глядя в телевизор — но на этот раз передачи были вполне обычными.

Из ванной вышли Валя с Петькой, Петька был тщательно вымыт и причесан.

— Мам, а что у нас на ужин? — спросил он.

— Сейчас посмотрим, — сказала Валя и ушла на кухню.

Гоша взял Петьку за руку, подвел к шкафу, молча указал на царапины. Мальчишка шмыгнул носом, потупился.

— Пап, я больше не буду.

— Надеюсь, — со всей возможной строгостью сказал Гоша.

— Пап, я правда больше не буду, — мальчишка поднял на него глаза, полные слез.

— Мужчины не плачут, — сказал Гоша, чувствуя в горле комок. — Ступай.

На кухне что-то заскворчало, донесся вкусный запах жареного мяса, и Гоша вдруг почувствовал зверский голод, словно кто-то повернул выключатель и голод набросился на него. Он запер шкаф, пошел на кухню, краем глаза увидев, что Петька и Маша возятся на диване, отбирая друг у друга журнал.

— Так что у нас на ужин? — спросил он, оглядывая стройную фигурку Вали, которую несколько скрадывал свободный бежевый свитерок.

— Макароны по-флотски, — сказала Валя, оборачиваясь. — Только ты мне скажи, откуда я знаю, где тут что лежит?

Гоша пожал плечами.

— То-то родители заявятся, а мы тут хозяйничаем, — сказал он.

— Я уж и так со страхом жду, не нагнетай, — Валя отвернулась к плите, на которой уже кипела вода в кастрюле.

Гоша подошел к окну. Окно выходило во двор, все такой же пустынный. Темнело, приближалась ночь. Он зажег свет в кухне и в комнате, вернулся. Электронные часы на микроволновой печи показывали половину девятого. В соседних домах не было ни одного огонька. Гоша побарабанил пальцами по стеклу.

— Припозднились хозяева, — пробормотал он. — Ладно, посмотрим.

Он вышел в комнату, сел в кресло. По телевизору шел какой-то голливудский боевик, что-то взрывалось, горело, герои бежали, прятались, стреляли. Гоша поморщился. Новости бы посмотреть. Ему не давали покоя пустой двор и темные окна. Дурдом.

Вскоре Валя позвала к столу. Дети бросились в кухню, толкаясь и визжа. Гоша с улыбкой посмотрел на них, пошел следом. Они быстро съели свои порции, будто наперегонки, подняли тарелки, прося добавки.

— Я так и думала, что будет мало, — сказала Валя. У детей сделались унылые лица. — Поэтому я сделала две сковороды.

— Ура! — закричали дети, а Валя и Гоша улыбнулись.

Дети наелись и ушли, а Гоша сказал:

— По-моему, нам нужно выпить.

Он открыл холодильник, взял из дверцы початую бутылку водки, на мгновение застыл, подумав, что вот и он знает, где и что лежит. Валя поставила на стол две рюмки, он разлил водку.

— За что выпьем? — спросила она.

— За то, чтобы все было хорошо.

Они выпили, закусили остатками макарон.

— Десятый час, — сказала Валя. — Хозяев нет. Что будем делать?

— Ждать, — ответил Гоша. — Только ждать. Еще по одной?

Они выпили еще.

— Знаешь, — сказала Валя. — Я в этой квартире чувствую себя очень уютно. Словно это моя квартира, и я здесь все устраивала так, как есть. Все стоит на местах, мне не хочется ничего передвинуть, переставить, все как надо. А ты?

— И я так же, — сказал Гоша. — Кстати, ты знаешь, что у нас в стенном шкафу?

— Оружие, — сказала Валя, и у нее сделались большие глаза.

— Да, — кивнул Гоша. — И этот чертенок опять туда лазил. Выдернет чеку из гранаты, не дай бог...

— Замок там очень простой. Поставь другой. И дверь хлипкая...

Они уставились друг на друга, помолчали, потом Гоша медленно произнес:

— Пусть хозяин делает.

— Да, конечно, — испуганно сказала Валя. — Это я так, по инерции.

Они помолчали. Потом Гоша сказал:

— А откуда у Петьки взялся пистолет? Он в магазине был с пистолетом.

— Наверное, ему отец дал. Он же незаряженный был, я проверила.

Гоша покачал головой, налил по третьей.

— Ой, я уже пьяная, — сказала Валя.

— Да ладно. Что тебе, на работу завтра, что ли?

Он уставился на нее, силясь вспомнить, что им предстоит завтра. Валя тоже смотрела на него, лицо у нее было растерянное. Потом молча взяла рюмку, опрокинула водку в рот, отломила кусочек хлеба, принялась жевать.

— Дурдом, — с нервным смешком сказал Гоша.

— Знаешь, — сказала Валя, — я уже сколько времени не ем кинзилит и меня не уносит.

— Да?

— Да. И чувствую — не унесет. Вот тебе и Черный квартал. Ну и чудно! Не надо этого дурацкого кинзилита. Он рыбой отдает, причем плохой рыбой. Терпеть не могу плохую рыбу! Который час? Десять? Пойду-ка я детей уложу. А ты тут без меня не пей, ладно? Я приду, допьем. Что нам, правда, на работу завтра, что ли?

Гоша кивнул. Валя вышла к детям.

— Мам, ну рано же еще! — хором начали канючить дети. — Ну, мам!

— Все, все. Зайдите к папе, он пожелает вам спокойной ночи.

Дети послушно зашли в кухню, лица у них были недовольные. Гоша поцеловал их в щеки, и они ушли в детскую. Он вздохнул. Вот так. У них есть дети. Нате вам. Вот там, в жизни, никаких детей у них не было, а здесь есть. И что самое интересное, дети ему нравились. Мальчик и девочка. Просто и мечтать о большем нельзя. Мальчик и девочка. Гоша поймал себя на мысли, что ему хочется, чтобы никакие родители не пришли сюда, и он покачал

головой, прошептал: “Дурдом”. Если раньше он прислушивался, не раздастся ли требовательный стук в дверь, с надеждой, то сейчас думал об этом со страхом. И ему хотелось, чтобы в дверь никто не постучал! Он встал, вышел в комнату, выключил свет и телевизор, постоял в полумраке. Да, пожалуй, если в дверь все-таки постучат, он воспримет это не с облегчением. Далеко не с облегчением! Пришла Валя.

— Угомонились? — спросил Гоша.

— Ну, разве ты не знаешь, что они еще долго лежат и рассказывают друг другу разные истории? Гоша вздохнул, взял ее за руку и отвел на кухню.

— Садись, мать, — сказал он и усмехнулся. — Давай выпьем.

— М-да, — сказала Валя. До нее дошло, что она никак не может знать, как ведут себя дети после того, как она пожелает им спокойной ночи, но почему-то знает. — Давай, отец, выпьем.

Они засмеялись, выпили.

— Десять часов, — сказала Валя. — Ну когда они придут-то?

— Кто?

— Как кто, родители.

— Они не придут, — сказал Гоша, и Валя уставилась на него большими глазами. — Да, не придут. И знаешь почему? Потому что они уже здесь! — Гоша похлопал себя по груди. — Брось, не делай такие глаза. Ты давно уже все поняла, только боишься признаться. Нет у них других родителей, кроме нас.

— Мама, — тихо сказала Валя.

— Вот-вот. Мама — это ты. А я — папа.

— Брось, не смешно.

— Не смешно, — согласился Гоша. — Лучше скажи, что дальше будем делать? Я теперь понял, чем Черный квартал затягивает. Не знаю как других, а нас с тобой — детьми.

— Послушай. Ты можешь отличить живот рожавшей женщины от живота не рожавшей?

— Ты к чему это? — опешил он.

— Ну можешь или нет? Ответь.

Ну... думаю, что смогу.

— Посмотри! — она встала, задрала свитер, показывая свой живот.

— Ну... вижу. У тебя очень красивый живот. Я тебе всегда говорил...

— Да я не об этом. По животу видно — я рожала или нет?

— Ну, не рожала.

— То-то! Я этих детей не рожала! Понимаешь? Не ро-жа-ла!

— Да я понимаю, — мягко сказал Гоша, — Я все понимаю. Ну, раз ты не рожала, а я тоже здесь как-то ни при чем, то пошли.

— Куда?

— Как куда? Отсюда. — Гоша вскочил, взял ее за руку. — Из квартала этого. Ну, вставай, вставай. Что сидишь, глазами хлопаешь? Вставай, и пошли. Дорогу и в темноте найдем. Да, я в шкафу фонарики видел, работают небось. Ну?

— Сядь, — сказала Валя. Гоша сел, опустил голову.

— Пошли, как же! — Валя посмотрела на него сердито. — Я же не к тому веду. А к тому, что я не рожала этих детей.

— Так ведь это же виртуальный город.

— Все равно. Тут тоже ничего просто так не происходит, мог бы и заметить. Ладно. Этих детей я не брошу.

— Я — тоже!

— Ну вот и хорошо. Если уж уходить отсюда, то вместе с ними.

— Вот так, да? Правильно! — Гоша разлил остатки водки, получилось по полрюмки. — Ладно, давай по последней и спать. А то я что-то устал.

— Мы с тобой дураки, — неожиданно сказала Валя. — Почему мы не хотели детей там, в жизни? Помнишь, как радовались каждый месяц, что я не беременная? А чему радовались, спрашивается? Не этому нужно было радоваться! Эх... — На глазах у нее появились слезы. — Родила бы тебе девчонку. А потом мальчишку. Маша и Петька. А?

— Ладно, что ты, — Гоша накрыл ее ладонь своей. — Не огорчайся. Ну дураки были, ну что же. Еще не поздно все исправить.

— Как это? Еще детей нарожать, что ли? Вон, двое уже есть. Их бы прокормить.

— Я не о том, — Гоша покачал головой, улыбнулся. — Я о том, что мы с тобой разошлись.

— Да? Ты думаешь? — Она взглянула на него сквозь слезы. — Правда?

— Да, думаю. Я люблю тебя.

— А я — тебя.

— Ну так что? За любовь? Они выпили за любовь и вышли из кухни обнявшись.

Утром Гошу разбудило громкое сопение. Кто-то ворочался рядом, пинал его ногами и пыхтел. Гоша с трудом повернулся под одеялом. На него смотрели две пары блестящих глаз.

— Так! — сказал он, прочищая горло, стараясь быть строгим, хотя его так и подмывало улыбнуться. — Это что за нападение? Что за вурдалаки? — Он увидел наставленные на него детские пальчики, изображающие пистолеты. — Ну ладно, сдаюсь, сдаюсь. Захватили врасплох, что же делать. Какое будет наказание?

— Разрешишь нам поваляться в вашей постели, — пропыхтел Петька.

— Ладно, только не драться за жизненное пространство. Где мама?

— На кухне, — ответила Маша. — Готовит что-то обалденно вкусное. М-м-м...

— Ладно, — сказал Гоша, вставая. — Валяйтесь, пока я умываюсь. Но потом — бегом в ванную физиономии отмывать. Ясно?

— Ясно, — ответили дети хором, барахтаясь в постели.

Гоша сделал два шага по направлению к ванной, когда из-под одеяла высунулась лохматая Петькина голова:

— Пап, а от чего ее нужно отмывать-то — физиономию? Вчера вечером же мылись.

Гоша погрозил пальцем, и голова спряталась под одеяло. Гоша умылся, оделся, выгнал детей из постели, отправился на кухню, откуда пахло чем-то вкусным, подошел к Вале сзади, обнял. Она повернулась, обхватила его шею руками.

— Дура я была, — сказала через минуту. — Что ушла от тебя.

— Угу, — промычал Гоша, жуя только что стащенный кусок колбасы. — Я тоже дурак был, что отпустил тебя.

— Не хватай со стола! — закричала Валя, — Мало мне этих архаровцев, так еще и ты! Ну вот. Губы хоть вытри, чудо! А то целоваться лезешь.

Потом они ели яичницу с колбасой, пили чай, потом отправили детей в детскую застилать постели и наводить порядок.

— Валя, — сказал Гоша. — Надо выбираться отсюда.

Валя села на табурет, сложила руки на коленях.

— Да? Ты думаешь — надо?

— А ты думаешь — здесь остаться?

— Я не знаю. Хорошо, конечно, получить уже готовых детей, не надо рожать в муках, не надо стирать пеленки и кормить грудью, много чего не надо. Но, с другой стороны, мы не учили их ходить, мы не слышали, как они произнесли первые слова, мы не учили их читать... Петька плохо читает, но ему же еще пяти нет... А Машка умница, таких поискать. И ты заметил, дети у нас красивые? Машка вон... Глазищи какие — синие-синие... С одной стороны, жизнь здесь... непонятная какая-то. Откуда продукты в холодильнике? В шкафчиках крупы разные, сахар, мука. Тут же людей нету. Откуда это все? Из разворованного универсама? Что-то мне подсказывает, что нет. Будто это здесь само собой появляется. А с другой стороны... — Она махнула рукой, замолчала.

— Ну так что? Будем выбираться или нет? — в упор спросил Гоша.

— Не знаю я! — Она отвернулась. — Может, погодим еще?

— Валя, милая моя, надо выбираться. Там надо жить, а не тут. Там жизнь, понимаешь?

— Да все я понимаю, — вяло сказала Валя. — Только боюсь.

— Чего?!

— Того. Жизни боюсь. Вот вернемся мы... Погоди, а дети что же? Здесь оставим?!

— Почему же здесь? С собой возьмем.

— Так ведь там, за кварталом, их нету! Понимаешь, там их нету! Они только здесь! Нам придется их бросить здесь. Ты способен их бросить?

— Черт! — сказал Гоша, стукнул себя кулаком по колену.

Дети прибежали из детской, отрапортовали, что все в полном порядке, включили телевизор.

— С собой возьмем! — с силой сказал Гоша. — Мало ли кого там, за кварталом, нету. Нету, так будут!

— Там их еще родить надо! А тут — вот они! Я не договорила тогда, чего боюсь. Того и боюсь, что вернемся мы, и у нас опять все пойдет наперекосяк, и никаких детей не будет...

— Знаешь что? Все будет хорошо, я тебе обещаю. Поженимся...

— Что? Что ты сказал?

— А то ты не слышала? Я сказал — поженимся.

— Гоша...

— Ну что ты, что ты! Конечно, поженимся. Я ведь тебя люблю. И ты меня тоже. Как вернемся, так сразу и подадим заявление. Железно! Да не плачь ты. Я тут кое-что понял. Ты — та женщина, которая предназначена для меня. А я — для тебя. Этот квартал нам это ясно показал. Не так ли?

— Да. Так.

— Ну вот. Короче — выбираемся. Детей берем с собой, там видно будет. В конце концов, их и здесь быть не должно, а они есть. Смекаешь? Ну вот, то-то и оно. Собираемся!

Он вышел в комнату, хлопнул три раза в ладоши, сказал:

— Подъем! Отряд, в дорогу собирайсь! Дети с готовностью вскочили, загалдели, засуетились.

— Оружие возьмем? — тихо спросила Валя.

— Думаю, пистолетов будет достаточно, — так же тихо ответил Гоша. — На всякий случай.

— Нет-нет, Петя! — Валя покачала головой, увидев, что он надевает грязную уличную куртку. — Другую надень, чистую.

— А мы что, в гости идем?! — встрепенулся Петька.

— Почти, — улыбнулась Валя.

— Как это почти? — закричали дети хором.

— А вот так, — Валя потрепала их по головам. — Много будете знать — скоро состаритесь.

— Сюрприз?! — ахнули дети.

— Да.

— Ура! Ура! Мам, а тогда мне и штаны надо чистые? Ура!

— Сюрприз! А мне юбку новую можно надеть? Ура!

Дети носились, шумели, одевались, переодевались. Гоша с улыбкой наблюдал за ними, а в душу закрался холодок — а правильно ли они делают? Вздор! Конечно же, правильно! И не думать об этом! Не жить же им в этом виртуальном мире? Он видел, что Валя думает о том же, у нее это было написано на лице.

— Глупости, — сказал он вслух. — Не думай об этом.

Валя покосилась на него, кивнула.

Наконец все оделись, вышли, спустились на лифте. Гоша отметил про себя, что лифт чистый, даже стены не исписаны, и работает тихо, не то что в его доме — заплеванный, загаженный, изрисованный неприличными надписями... Во дворе на скамеечке сидела старушка в старомодном пальто, вокруг нее прыгала и заливалась веселым лаем собачка, старушка смотрела на собачку счастливыми глазами. Невдалеке, на другой скамейке, сидели молодые люди, он и она, и взахлеб целовались. По дорожке прогуливалась пожилая чета, она держала его под руку, а ее голова покоилась у него на плече...

Дети затеяли веселую игру, бегали вокруг Вали и Гоши, догоняли друг друга. Гоша остановился, кивнул в сторону людей, сказал:

— Гляди. Они счастливы тут.

— Да, — отозвалась Валя. — А мы? Почему мы уходим?

— Я знаю почему, — твердо сказал Гоша. — Да тише вы, сорванцы! Валя, надо уйти отсюда. Непременно. Мы ведь можем быть счастливы и там.

— Да, — сказала Валя и шмыгнула носом. — Да, ты прав. Пойдем.

Они медленно двинулись к магазину, прошли чисто выметенный двор, подошли к двери, оглянулись.

— Я только одного не понимаю, — сказал Гоша. — Зачем мне нужен был весь этот арсенал? — Он похлопал себя по животу, где у него под курткой за пояс был заткнут пистолет.

— Ты шел сюда с этим арсеналом, — сказала Валя, трогая свой пистолет через куртку. — На всякий случай.

— На всякий случай, — повторил Гоша. — А детей учил быть разведчиками для чего?

— Ну, это же только игра.

— Игра... Ну ладно. Вперед?

Они зашли в магазин, Гоша велел детям угомониться. Он подошел к окну, спрыгнул на землю, протянул руки, взял Петьку, поставил рядом с собой, потянулся за Машей, поставил и ее. И тут Валя страшно закричала.

— Что? Что? — переполошился Гоша, оглядываясь. Детей не было. — Где? Петя, Маша, вы где?!

Он принялся шарить руками вокруг себя, думая, что дети просто стали невидимыми. У Вали подкосились ноги, и она села на пол.

— Петя! Маша! — звал Гоша.

— Не зови, — сказала Валя севшим голосом. — Их нет.

— Как нет? Куда же они делись?

— Их здесь нет просто потому, что они еще не родились.

— Не родились. — Гоша покивал, сел рядом с ней.

Они просидели так довольно долго, глядя в одну точку. Валя часто вытирала глаза платочком, иногда начинала плакать в голос, Гоша утешал ее как мог, однако у него самого наворачивались слезы. Наконец Валя тряхнула головой и сказала:

— Я рожу тебе Машу и Петьку!

Гоша обнял ее, прижал к себе. Немного погодя они перелезли через забор и с удивлением увидели, что Город ожил. По дорогам ездили машины, по тротуарам ходили пешеходы, магазины в домах напротив были открыты.

— Ну-ну, — сказал Гоша.

Валя достала из кармана брикет кинзилита, посмотрела на него и зашвырнула за стену.

— И правильно! — сказал Гоша.

— Меня сейчас унесет, — сказала Валя. — Адрес-то мой помнишь?

— Как не помнить.

— Так я тебя жду! — Валя исчезла. Гоша оглянулся на стену, его толкнул какой-то прохожий, Гоша не обратил на это внимания.

— Ну что ж, конец фильма, — сказал он.

— Георгий! — услышал он голос Ермакова. Он содрал с головы шлем, поморщился. Рядом с ним на кушетке сидел Ермаков.

— Ну наконец-то! — сказал Ермаков. Лицо у него было довольное, — Знаете, а люди стали находиться. Да. Трое из пятерых уже нашлись, думаю, и другие объявятся. И все это благодаря вам!

— Мне? — Гоша сел, поморгал.

— Ну конечно! А кому же еще? Пойдемте ко мне в кабинет, получите свои деньги.

— Деньги? Ах, деньги! Ну да, конечно.

Гоша пошел следом за Ермаковым, тот привел его в кабинет, отделанный по последнему слову современного дизайна, повозился с замком огромного сейфа, открыл, достал оттуда кейс.

— Как договаривались, триста тысяч долларов.

— Наличными?!

— Ну да. Что-то не устраивает?

— Да нет, только мне будет нужна охрана.

— Не вопрос! — Ермаков просто светился от радости. — Не вопрос, Георгий, сейчас вызовем, и за наш счет! — Он принялся звонить куда-то.

Гоша сжимал в руках ручку кейса и думал о том, что надо бы открыть, посмотреть, что там, внутри, потом мысленно плюнул. Ермаков что-то сказал, Гоша не расслышал.

— Что?

— Я говорю, что делать с кварталом? Стену убрать?

— Оставьте. Сделайте ворота и пускайте всех желающих, как в Светлый квартал. И не называйте квартал Черным. Никакой он не черный.

Пришли охранники в касках, бронежилетах, с автоматами. Гоша, увидев их, покачал головой, попрощался с Ермаковым, вышел следом за охранником, сзади пошел второй. У парадного входа стояла желто-синяя милицейская машина. Они сели. Гоша попросил заехать в цветочный магазин, где купил огромный букет красных роз, а потом назвал адрес Вали.

— Вот так, — сказал он себе. — А Петька и Маша у нас еще будут!

 

Сходка

(Сказка для мальчиков и девочек преклонного возраста)

 

Глухая поляна в глухом лесу, вдали от жилья, вдали от дорог. Легкий ветерок шумит в кронах вековых деревьев. Солнце светит вовсю, но на поляне сумрачно. В самом центре поляны вдруг пожухла и склонилась трава круглым пятном, и в середине пятна проклюнулся росток. Извиваясь как червяк на сковородке, росток вытянулся, вырос в деревце, поднялся выше, обзавелся листьями, ствол его утолщился, и стало видно, что это растет дуб. Дуб рос не по дням, не по часам и даже не по минутам. Пока вы читаете эти строки, дуб растолстел в три обхвата, постарел, корни его замшели и потрескались, он потерял листву и засох. Среди свисающей лоскутьями коры прорезалось дупло, три сучка над ним превратились в глаза и нос, дуб шмыгнул носом, чихнул, огляделся и сказал, вернее — проскрипел:

— Ну вот... Опять я первый. Вот так всегда. И где они ходют? Вот спешишь, спешишь, торопишься, стал быть, приходишь, запыхавшись, сердце из груди выскакиваеть, а их нет как нет. Ну куды это годиться? Щас вот никто не появится, вот уйду, вот и все! Пущай на себя пеняют, вот!

Внезапно послышалось журчание ручья. На полянке появилась струйка воды, собралась в лужицу, лужица выросла у корней дуба, вздыбилась куполом, поднялась грибом. Дуб заметил гриб, перестал ворчать. А гриб превратился в толстяка с добродушной круглой физиономией, толстяк посмотрел на дуб, подмигнул.

— А, это ты, Водянюк, — радостно сказал дуб, — а я тут уже полчаса торчу, как пень, никого нету.

— Здорово, Лешак, здорово, — отозвался Водянюк, булькая, как в бочке. — Как живешь-можешь?

— А, все так же. Корни болят, и зубов уже не осталося, да короеды замучили, спасу нет..., А ты-то как, жидкий?

— Теку помаленьку, старик, теку. Тоже болячки, годы уже не те... Совсем не те...

— Да... — протянул Лешак сочувственно. — Эт точно, годы не те...

Они вздохнули, помолчали, обдумывая сказанное. Послышался шум. Водянюк прислушался, а Лешак ничего не услышал, продолжая вздыхать и бормотать что-то себе под нос.

— Тихо ты, — сказал Водянюк, подняв водяной палец. — Идет кто-то.

Действительно, кто-то пробирался сквозь чащу, бормоча что-то про погоду, больные кости и проклятую ступу.

— Ягуся, — радостно сказал Лешак, и дупло его растянулось в улыбке. — Это она ворчит, радость наша.

На поляну вышла согбенная старуха, одетая в ярко-красный сарафан и резиновые сапоги. Совершенно седые волосы ее были перехвачены желтой лентой в конский хвост. Старуха подслеповато огляделась, сверкнув единственным торчащим зубом, и прошамкала:

— А-а-а, Водяной с Лешим уже здеся. Здорово, мужички.

— Здорово, Ягуся, — проскрипел помолодевшим голосом Леший. — Чтой-то опаздывашь?

— Да ступа, чтоб ей неладно было! Заглохла, и ни в какую. Двадцать верст пешком пришлось топать. А я вам что, девочка?

— Карбюратор надо посмотреть, — со знанием дела сказал Водяной. — В прошлый раз карбюратор барахлил.

— Карбюратор, карбюратор, — ворчливо отозвалась Ягуся. — Кабы я знала, хде энтот карбюратор стоит, я бы на него посмотрела, на окаянного.

Снова послышался шум, и все повернули головы. Над кустами показался невероятно худой старик в тусклых доспехах, с непокрытой головой, потом стало видно, что он верхом на еще более худой и древней кляче, назвать которую лошадью можно было, только обладая богатейшим воображением. Сбоку у старика болтался огромный меч в кожаных ножнах. Старик подъехал, спешился, кряхтя так, словно у него заржавели все кости, вытер совершенно лысую голову гигантским клетчатым платком, оглядел поляну орлиным взором и сказал:

— Ну, здравы будьте, что ли?

— Здравствуй, Кащеюшка, — залебезила Ягуся. — Здравствуй, родимай. Не жарко ли тебе в доспехах? Как доехал?

— Доехал, — буркнул Кащей. — Ты называешь это “доехал”? Эта кляча вытянула из меня все жилы. На черепахе было бы быстрее.

— А ты ее на мясо пусти, — хихикнул Леший.

— А кто это мясо будет есть? Ты, что ли, беззубый? — огрызнулся Кащей. — А, и Водяной здесь. Что молчишь, булькни что-нибудь.

— Буль-буль, — сказал Водяной, и все засмеялись старой шутке.

— Кащеюшка, а где Горыныч? — спросила Ягуся.

— Хм, Горыныч, — сказал Кащей, снова вытирая лысину платком. — Куда ему лететь? Он уж сто лет не летает — стар стал. Да и где ему здесь поместиться? Он будет незримо присутствовать.

— Здрава будя, честная компания! — неожиданно рявкнул голосом старого курильщика незримо присутствующий Горыныч. Все вздрогнули, а с Лешего посыпалась какая-то труха.

Ну, ты! — сказал Кащей. — Ты не пугай народ-то. А то, неровен час, преставится кто со страху.

— Да я че? Я ниче, — смущенно отозвался Горыныч.

— Ну вот и ладушки, — сказал Кащей, присаживаясь на невесть откуда взявшийся пенек.

Баба-Яга покрутилась, покрутилась, поделала руками какие-то пассы над землей, плюнула, дунула, топнула. Все с интересом следили за ее манипуляциями. Баба-Яга скосила глаза на присутствующих, снова покрутилась, помахала руками.

— Щас, — сказала она. — Щас, щас.

— Я не понял, — сказал Горыныч. — Чего происходит-то?

— Тихо ты! — цыкнул на него Кащей. — Ягуся колдует.

Ягуся презрительно поджала губы и уселась прямо на траву.

— Что, Ягусенька? Не получается? — хихикнул Леший.

— Бульк-бульк-бульк, — засмеялся Водяной.

— Смейтесь, смейтесь, — сказала Ягуся обреченно. — С вами скоро то же самое будет.

— Что то же самое? — спросил Водяной.

— Скляроз, — огрызнулась Ягуся. — Заклинания все забудешь напрочь.

— Эхе-хе, — сказал Леший. — А вот помню, в одна тысяча двести семьдесят пятом годе был со мной случай...

— Тихо! — сказал Кащей. Он щелкнул пальцами, и под Ягусей вырос пень.

— Спасибо, Кащеюшка, — ласково сказала Ягуся. Она оправила сарафан и сложила руки на коленях.

— Ну-с, — сказал Кащей. — Начнем, пожалуй. То есть это... Сходку считаю открытой. На повестке дня... — Он замолчал, захлопал глазами.

Леший сказал:

— А вот еще в одна тысяча триста пятнадцатом годе был большой пожар в лесу. Князь Святослав окурок бросил, и загорелося... Ох-ох-ох...

— Ты чего буровишь?! — ахнул Водяной. — Какой окурок?! Тогда еще и табаку-то не было!

— Как это не было?! — рассердился Леший. — Как это не было? А где же, по-твоему, он был?

— Не было! — рассердился, в свою очередь, Водяной. — Его еще из Америки не привезли! Горыныч, скажи ему.

— А хрен его знает, — задумчиво отозвался Горыныч. — Может, и не было. Только я, как сейчас, помню, что курить начал с детства. А чего курил? Может, и не табак. Может, и кизяк какой-нибудь.

— Ну я же говорю! — горячился Водяной. — А ты, Лешак, совсем плохой стал. Этот у тебя, как его... Ягуся, как?

— Скляроз, — подсказала Ягуся.

— Вот, — обрадовался Водяной. — Скляроз у тебя.

— Какой скляроз? — обиделся Леший. — Какой скляроз? Вот помню как сейчас, в одна тысяча...

— Тихо! — рявкнул Кащей. Все это время он сидел с растерянным видом, ощупывая свои доспехи. Где-то в щели между латами он откопал какую-то смятую бумажку и сейчас, далеко отставив руку, смотрел в нее. — Тихо, говорю! Мы сюда зачем собрались?

— Да, зачем? — подхватил Леший.

— А затем, что сходка у нас! — грозно сказал Кащей, обводя присутствующих орлиным взором. Под его взглядом все виновато опустили головы. — Сходка. Понятно?

— Понятно, Кащеюшка, понятно, — пропела Ягуся, болтая ногами на своем пеньке.

— Ну, а раз понятно, слушайте повестку дня, — Кащей заглянул в бумажку, сощурился. — Черт, — сказал он виновато. — Не вижу ни хрена.

— Дай мне, — предложила Ягуся. Кащей передал ей бумажку. Ягуся поднесла бумажку к самому носу, что-то забормотала. Все терпеливо ждали. Первым соскучился Леший.

— А вот в одна тысяча восемьсот пятом годе что было... Да, а что было-то?

— По башке тебя сильно стукнули, вот что было, — съязвил Водяной.

— Не-е-е. По башке меня стукнули в одна тысяча семьсот семидесятом годе, — сказал Леший и улыбнулся. — Был такой добрый молодец Иван... Нет, не Иван, Илья. Или Тимоха?

— Ну что? — сказал Горыныч. — Кто-нибудь огласит повестку дня или нет никого? — Было слышно, как он чиркает огнивом, пытаясь прикурить.

— Щас, — сказала Ягуся. — Щас, щас. Горыныч прикурил, выпустил дым. На поляне появилось облако.

— Кха, кха, — закашлялась Ягуся. — Нет, я так не могу. Курят здесь, курят, дыхнуть нечем.

— Дай сюда, — сказал Водяной, отбирая бумажку мокрой рукой. — По-вес-ты-ка. Ды-ня, — прочитал он по слогам. — Эко... Эко... Эко что?

— Экология! — Кащей хлопнул себя по лбу, — Экология!

— Ха, — сказал Горыныч, выпуская второй клуб дыма, от которого Ягуся начала отчаянно отмахиваться. — Который раз уж экология. Могли бы и запомнить. Склеротики, блин.

— Кащеюшка, — запричитала Ягуся, — скажи ты этому куряке, чтобы не курил. Сам, значит, явиться сюда не может, дескать, старый, а как курить, так весь дым здесь.

— Да, — сказал Кащей просительно. — Ты бы это... Слышь, Горыныч... Не курил бы, а?

— Да я же в себя! — возмутился Горыныч.

— А вот в одна тысяча шестьсот тридцать пятом годе... — подал голос Леший, но его перебил Водяной:

— Ну и что у нас там про экологию?

— А что? — спросил Кащей. — А! Да, экология. Экология у нас плохая, братцы... — он подумал, посмотрел на Бабу-Ягу и добавил: — И сестрицы.

— Что за экология такая? — спросил Леший. — И еще и плохая. Продать ее к такой-то матери, и дело с концом.

— Ну и куда же ты ее продашь? — с издевкой спросил Водяной.

— Ну... Хотя бы вон в Канаду.

— Куда?! — ахнули все.

— В Канаду, говорю.

— Это почему в Канаду? Это кто ж ее там купит? Совсем ты, деревяшка, плохой стал! — загалдели все хором.

— А это, — сказал Горыныч. — Чего галдите? Пущай скажет. Может, дело говорит.

— Ну да, — обрадовался поддержке Леший, — У меня ж там сын лешачит. Он уж там, почитай, лет двести. Или триста. Вот. Так ему там жалованье плотют! Вот. Жалованье! Мы вот тут трудимся, трудимся, не покладая рук, значить, ишачим, ишачим (“Что-что делаем?” — встрял Водяной, но на него зашикали, и он замолчал), а нам хоть копейку дали жалованья? А? Я вас спрашиваю.

Все молчали, пораженные.

— Вот. Не дали. И не дадуть! А сыну маму плотют! Потому как — Канада. Поняли? Вот и продать на хрен енту... как ее... Оне купют. Оне богатенькие. Долларами заплотют, енто тебе не хухры-мухры.

Снова воцарилось молчание. Потом Баба-Яга сказала:

— А скоко она стоить-то? Эта ваша еко...

— ...логия, — подсказал Водяной.

— Во-во.

— Дык, скоко? — отозвался Леший. — Хрен ее знает, скоко. Токмо надобно не продешевить. Слышь, Кащей!

— А? — Кащей встрепенулся, просыпаясь.

— Я говорю, не продешевить бы!

— Чего? Кого?

— Ну ты чего спишь-то, старый пень? — Леший даже закашлялся от волнения. — Продавай енту екологию на хрен! За валюту. Поделим по-братски денежку-то...

— Ты чего, деревяшка, совсем ума решился? — спросил Кащей, хлопая глазами. — Ты кого продавать собрался, дубина стоеросовая? Экологию? Балда, да это же наука такая. На-у-ка. Понял? Как ты ее продашь-то?

— А я че? Я ниче, — стушевался Леший. — Наука. Ишь ты. И не продашь ее, стало быть? Ну и на хрена она нужна такая? Даже не продашь ее. Вот сдалась она нам тут! Века жили без ентой екологии, и ничего, а тут нате вам! На повестку дня ее. И чем же она так отличилась, екология ента ваша, что старый Леший должен нестись сломя голову, торопиться, значить, а оне тут всякой ерундой занимаются!

— Да замолчи ты, — сказал Кащей. — Ишь, разошелся.

— Точно, — поддакнул Водяной. — Заткнул бы свое дупло, старый пень.

— Сам ты старый! — взвился Леший.

— Тихо! — заорал Кащей. — Молчать, а то щас всех порешу тут. — Он попытался вытащить меч из ножен, но у него не получилось. — Молчать, говорю, — сказал он уже более миролюбиво. — А то мы так до утра не закончим.

— Ха, — сказал Горыныч, снова чиркая огнивом. — В прошлый раз три дня сидели. И все с этой екологией проклятой.

— Ладно, ладно, — сказал Кащей. — Сегодня быстро управимся. Так вот, экология у нас плохая.

— Да слышали уж, — поморщился Водяной. — В чем она плохая-то?

— А в том. Леса горят? Горят.

— Еще как горять! — подхватил Леший. — В позапрошлом годе такой пожар был, такой пожар, куды там пожару одна тысяча...

— Вот! — Кащей повысил голос, и Леший обиженно замолчал. — Вода, опять же, плохая? Плохая. Вот ты, Водяной; куда смотришь?

— Как куда? — опешил Водяной. — На тебя смотрю.

— Да не на меня надо смотреть, а на воду. Плохая она? Плохая. А почему?

— Не справляюсь я, — насупился Водяной. — Трудно мне одному.

— Одному? — удивился Кащей. — А где сыновья твои? Внуки где? Правнуки?

— Сыновья по океанам утекли. Чего им тут сидеть, в нашей тайге? Молодые ведь, им поразвлечься хочется. Старший в Тихом океане обретается, средний — в Атлантическом, а младшенький, значит — в Индийском. Ну и внуки-правнуки при них. Кому охота в нашей глуши сидеть, да еще и задаром?

— Заладил: задаром, задаром, — поморщился Кащей. — У нас денег нету, и работа у нас такая, на обсчественных началах. И все! Не будем об этом. А воздух? Ягуся, какой у нас воздух, а? Ягуся!

— А? Что? Где? — Баба-Яга проснулась, с удивлением озираясь. — Какой воздух? Куды?

— Куды, куды, — проворчал Кащей. — На кудыкину гору, куды ж еще. Я говорю — воздух у нас плохой?

— Чего это плохой? — возмутилась Ягуся. — Кто энто тебе сказал, что он плохой?

— Молчи, радость моя, — ласково сказал Кащей. — Вот тут написано — воздух плохой, — сказал он, тыча пальцем в бумажку.

— Где? Где написано? — Баба-Яга привстала, выхватила бумажку, поднесла к носу. — Не вижу. Ну где, где?

Кащей досадливо поморщился, но доказывать не стал. Сказал:

— Ну-с, так какие будут предложения?

— Ты енто о чем? — поинтересовалась Баба-Яга. — Какие такие предложения?

— Чтобы, значит, улучшить и углубить, — ответил Кащей.

— Упразднить бы ее, вашу екологию, — брякнул Леший, опасливо косясь на Кащеев меч.

— Упразднить ее никак нельзя, — сурово сказал Кащей. — А посему думайте давайте, шевелите мозгами, точнее, той кашей, что у вас вместо мозгов. Водяной! Не спать! Горыныч!

— Здесь! — рявкнул Горыныч, выпуская клуб дыма.

— Предложения давай, здесь он, видите ли... — проворчал Кащей.

— Щас, — сказал Горыныч. — Докурю вот.

— Да ты никогда не докуришь, куряка! — заорала Баба-Яга.

— У меня есть предложение, — сказал Водяной. — Радикальное.

— Какое-какое? — хором воскликнули Баба-Яга и Леший. — Ради чего?

— Сами вы ради чего! — обиделся Водяной. — Радикальное — это значит — раз и все! И нету промблемы.

— Енто где ж ты таких слов нахватался, мокропузый? — покачал головой Леший.

— Ну-ка, ну-ка? — сказал Кащей.

— Людей надо упразднить, — насупившись, сказал Водяной.

Воцарилось неловкое молчание, будто Водяной взял и пукнул в приличном обществе.

— Мда-а-а-а... — протянул Кащей. — У тебя что, несварение желудка?

— Запоры у него, — ехидно сказал Леший. — Лет десять просраться не можеть.

— Ну, ты! — сказала Баба-Яга. — Здесь, между прочим, дамы.

— Какие такие дамы? Ах да... Подумаешь, дамы! Это ж правда.

— Сами вы запоры у дам! — набычился Водяной. — Зато какое решение промблемы! Раз — и нету загрязнениев!

— Хорошо сказано, — неизвестно про кого сказал Горыныч, закуривая очередную. — Вон там Иван приближается, вот с него и начни.

На лице Кащея отразилась глубокая тоска.

— Где Иван? — спросил он, озираясь. — Никакого Ивана нету.

— Как нету, ежели я русский дух чую?! — возмутился Горыныч. — Да вон он орет, слышите? Вдали послышался стариковский крик:

— Кащей! Ка-а-аще-ей! Кхе, кхе! Кащей, говорю! Выходи биться. Смертным... кхе, кхе... боем...

Кащей во второй раз попытался вытащить меч из ножен, и у него снова не получилось.

— Вот ведь, а? — испуганно сказал он. — Ну вот принесла же его нелегкая.

— Да чего ты испужалси-то? — сказал Горыныч. — Он же старый, как я не могу, из него уже песок сыплется, а ты бессмертный. Вон сколько раз твою смерть на конце иглы находили, а толку-то?

— Толку, толку, — проворчал Кащей, дергая меч. — Потому что она вовсе не там, смерть моя...

— А где? — взвился Леший.

— В Караганде! — рявкнул Кащей. — Да помогите же мне этот меч проклятый вынуть!

Водяной и Леший бросились помогать. И тут на поляну вышел седовласый старец, в белом малахае и лаптях. Волосы его, перехваченные на лбу кожаным ремешком, почти касались земли. Он волочил за собой гигантскую булаву с ужасающе огромными шипами. Булава цепляла листья и сухие сучья и оставляла за собой широкий след. Старик остановился, прикрыл глаза козырьком ладони, вгляделся.

— Ага, — удовлетворенно сказал он, — Вся нечисть в сборе. Токмо этого нету, как его...

— Да тут я, — досадливо сказал Горыныч. — Незримо присутствую.

— Ты, змей, давай дуру не гони, — сказал старец, оглядываясь. — Присутствует он. Ты давай или тут, или там. А то ведь я доберусь до тебя, ты меня знаешь.

— Знаю, — вздохнул Горыныч. — Еще как знаю. Все три шеи еще с прошлого века "болят. Особенно, знаешь, на погоду.

— Ага, — обрадованно ответствовал старец. — У меня на погоду все кости ломит. Особенно, знаешь, когда гроза собирается. Вот тут ка-а-ак вступит, и тут.

— Змеиный яд пробовал? — заинтересовался Горыныч.

— Да пробовал, пробовал, — махнул рукой старец. — Я даже фастум гель пробовал. Ничего не помогает. — Он, кряхтя, опустился на пенек, освобожденный Кащеем. А в это время Водяной, Кащей и Леший, стараясь не привлекать к себе внимания, совместными усилиями пытались вытащить меч из ножен.

— Это что за фастум такой? — спросил Горыныч, еще более заинтересовываясь.

— Да ну! — махнул рукой Иван. — Белиберда. Патентованное средство. Тебе его тонны три надо будет, а у тебя деньги есть?

— Нету, — вздохнул Горыныч.

— А как насчет сушеного лягушачьего дерьма, настоенного на спирту? — вступила в разговор Баба-Яга. Ее эта тема живо интересовала.

Иван махнул рукой:

— Спирт, как ни крути, лучше внутрь. Водяной и Леший оставили Кащея и робко приблизились. Меч им извлечь так и не удалось.

— Эт точно, — робко сказал Леший. — Насчет спирту. Водяной, ты б сообразил, а?

— А что, это я мигом, — оживился Водяной, забулькал, заколыхался и достал откуда-то из живота бутылку с зеленой этикеткой: “Московская особая водка”.

Подошел Кащей, испуганно посмотрел на страшную булаву, лежащую у ног Ивана.

— Здорово, бессмертный, — вяло сказал Иван. — Биться будем, али как?

— Вань, да какое биться? Меч вон вынуть из ножен не могу. А ты-то булаву свою подымешь ли?

— Куда там, — Иван махнул рукой, принял от Водяного чарку. — Отложим, что ль?

— Отложим, отложим, — радостно закивал Кащей. — Какие наши годы? Нам торопиться некуда. Ну, будем?

— Будем, будем.

Все лихо опрокинули чарки, крякнули, утерлись, захрустели солеными огурцами, разложенными на ветхой скатерти.

— Яга, — промычал Иван сквозь огурец. — Чтой-то нынче угощение у тебя...

— Дык, милай, — отозвалась раскрасневшаяся Баба-Яга. — Самобранке-то уж скоко лет-то? Я уж и не знаю, скоко. Я ее латаю-латаю, латаю-латаю, а она, зараза, окромя соленых огурцов да квасу не дает ничего... Опять же, на опохмел хорошо... Я уж просила Марью-искусницу, просила, сотки ты мне новую скатерть, так она ни в какую, говорит, совсем глазами слабая стала...

Выпили по второй. По третьей. И скоро над глухою тайгою разнеслась лихая застольная песня про камыш, распеваемая старческими дрожащими голосами. Сходка продолжалась. Решение вопросов экологии, равно как и битва, были отложены на потом.

 

Третий постулат

 

Я пишу не для себя. Я пишу для того, чтобы кто-то это прочитал. Это не дневник, я никогда не писал дневников, это так, записки. Да, я хочу, чтобы кто-то прочитал, додумал то, что я недоскажу, и оказался рядом со мной, потому что мне трудно одному. Я не знаю, что мне делать с моим знанием. Мне страшно его распространять — мне кажется, еще рано. Я пишу сумбурно, но уж как умею, я не писатель, не обессудьте. Это я к вам обращаюсь, мой читатель.

Я — неудачник. Людмила от меня ушла. И не к другому ушла, а просто переехала жить к родителям и забрала Мишку. Сначала она уезжала с ним на день, на два, потом на неделю, а потом приехал тесть на своем “Жигуленке” и забрал их вещи, причем вид у него при этом был виноватый, он как бы извинялся передо мной за поведение дочери. Я не осуждаю ее. Жить со мной тяжело. И не со мной даже тяжело, а с моей зарплатой. Зарплата у меня маленькая, мизерная просто, и у нее чуть больше. И ладно бы хоть платили ее вовремя, перебились бы как-нибудь, так ведь нет — последний раз выдали в январе, а сейчас июнь. И у нее почти так же. Она в школе работает.

Учительствует. Сами понимаете, как учителям зарплату дают. Ну и я — на заводе, делаю телевизоры, точнее, налаживаю. А родители у нее обеспеченные, что же. Тесть, правда, тоже считается неудачником, мы с ним вроде как родственные души, и ему зарплату не всегда дают, и он тише воды, ниже травы. Зато теща... Она еще во времена развитого социализма пристроилась в райисполкоме, на теплом местечке. Сейчас это называется администрацией района. Словом, это она семью обеспечивает. Ну и командует там, никуда не денешься.

Людмила билась со мной, билась, пыталась наставить на путь истинный, дескать, у тебя же голова варит, твоей голове цены нет, а толку от тебя — ни на грош, ты даже с соседей денег за починку аппаратуры не берешь, а с посторонних если и берешь, то мало, мало, мало... Не помогло. Ну как я возьму деньги, например, с Варвары Андреевны, если у нее пенсия — триста рублей и на шее — внуки? Или с Ильи Степановича. Или с Моисеевых. Все бедны, бедны, бедны. Я не могу брать деньги с тех, у кого каждая копейка на счету. Я так устроен, и кто сможет переделать меня, не представляю. Все хапают, все крутятся, говорила Людмила, один ты сидишь и ждешь манны с неба. Я слушал, опустив голову. Она не кричала на меня, даже не повышала голоса, просто безнадежно выговаривала. Потом ей надоело, и она ушла. Теперь я живу один. Раз в неделю езжу к ним, сижу, выслушиваю упреки тещи, вижу сочувствующие взгляды тестя, играю с Мишкой, отдаю половину денег, когда они у меня бывают, и уезжаю.

Скучно по вечерам. Иногда я устраиваю воображаемое пиршество. Покупаю, например, банку шпрот за четыре рубля, булку хлеба и представляю, что у меня сегодня рыбный день. И ем... несуществующую заливную осетрину под ледяную, из морозилки, водочку; фаршированную щуку; тающего во рту байкальского омуля; хариуса, свежего, только что из воды вынутого и зажаренного на рожне; пелядь или запеченного на угольях сырка (знаете, есть такая рыба — сырок); судака в кастрюльке с соусом (а дух от него какой!); стерлядь порционную., нежную, пикантную, с немыслимыми приправами. А потом перехожу к рыбе вяленой, под пиво. Пиво нужно брать калининградское, нигде лучше пива я не пил, а я по стране поездил, будьте покойны. Баночное и бутылочное иностранное — чушь, кислятина, не стоит оно тех денег, которые на него тратятся. А рыба... Думаете, я себе к пиву воблу заказываю? Не угадали. Жерех. Это вам не вобла. Жирный, соленый, красновато-желтый, он во рту не тает, его надо жевать, пережевывать и запивать пивом, холодным, плюс тринадцать градусов, температура проверенная...

И когда пиршество кончается, глядь, буханки как не бывало, и банка из-под шпрот чистая — вымаканная и вылизанная. И кошки сыты — они у меня не привередливые, едят то же, что и я. Вот так я питаюсь. Скудно, что и говорить. А с другой стороны, если бы я питался так по-настоящему, задумывался бы я о строении мироздания?

Единственное мое спасение — книги. Я беру их у Толика Лужкова, это мой школьный приятель. Он помешан на книгах, у него огромная библиотека, и он может любую книгу найти из-под земли. Это ведь только кажется, что сейчас книги можно купить свободно, а если взглянуть на прилавки, то кроме детективов да полуэротических романов с грудастыми девицами на обложках ничего и нету. А Толик может достать. Любую. Если у него в библиотеке нет, через два дня приходи и получай. Я пользуюсь. Недавно налег на фантастику. И заинтересовала меня проблема межзвездных путешествий.

Вот читаю я в какой-то книжке — летят звездолетчики в корабле со скоростью, близкой к скорости света. А я думаю: во-первых, этой скорости надо как-то достичь. Значит, надо разгоняться. Вопрос — с каким ускорением? Ответ ясен — девять целых, восемь десятых метров в секунду за секунду, чтобы чувствовать себя комфортно. И, чтобы достичь скорости, скажем, в девяносто девять сотых световой, потребуется — нетрудно подсчитать триста сорок восемь дней. Почти год! Причем на торможение потребуется ровно столько же. Можно, конечно, увеличить ускорение, упаковать экипаж в противоперегрузочные коконы и так далее, но стоит ли посылать людей на такие мучения? Они и так уже герои, они жизнью своей рискуют, зачем же делать из них еще и мучеников?

И ведь это только во-первых. А во-вторых — так летать можно лишь к ближайшим звездам. Какой смысл лететь к звезде, находящейся от нас в ста световых годах, если космонавты вернутся через двести лет? Для них это будет путешествием в будущее, без возврата, тут психологических проблем целый воз. Да и нужна ли кому-то информация столетней давности?

А в-третьих... Летят, значит, они со скоростью, близкой к скорости света. Хорошо. А где летят? В вакууме? А абсолютного вакуума не существует. Межзвездное пространство битком набито атомами водорода (межзвездный газ) и космической пылью. Вот и представьте себе, врезается этакая космическая пылинка в лоб кораблю со скоростью, понятно какой. Масса пылинки от скорости увеличилась в десять раз, согласно релятивистской механике. Словом, корабль бомбардируется мощным потоком различных частиц, в обшивке возникает вторичное излучение, от которого космонавты быстро погибают. Завертывать корабль в толстенную броню? Сколько же она будет весить? Эх!..

Нет, этот путь не подходит. Ладно. Еще — свертка пространства. Но на такую свертку потребуется столько энергии, что об этом не стоит и говорить.

Вот я и задумался — а нельзя ли найти третий путь? Ведь пространство и так свернуто, зачем его еще сворачивать. Первый постулат пришел мне в голову совершенно неожиданно — если хотите, это было озарение. Постулат гласит: время — это расстояние между событиями. Вот сейчас я написал эту фразу и залюбовался ею. Красиво. Нет, красиво, ей-богу! Стройный постулат, и ничего лишнего. Время — это расстояние между событиями.

Да. Я тогда ехал от Людмилы и Мишки, на душе было пакостно, я костерил себя всякими словами чуть ли не вслух, благо автобус был почти пустой, и вдруг откуда-то из подсознания выплывает постулат. Я даже подпрыгнул на сиденье. Вмиг улетучилось дурное настроение, пропало куда-то, и я ощутил такой подъем, какой не ощущал уже много лет, с тех пор как в заброшенном доме нашел книгу. Кстати, о книге. Здоровенная такая книжища, в кожаном переплете, с серебряными застежками. Эта книга и сейчас у меня, я ее берегу как зеницу ока, ни разу никому не давал и не показывал. И Людмиле не давал к ней прикасаться, а уж Мишке и подавно. На обложке вытиснено золотом: “Magia”. Книга оказалась на латыни. Помню, как я пришел домой, как разглядывал рисунки, как злился, что ни бельмеса не понимаю, как решил во что бы то ни стало изучить латынь. И изучил. Полгода потратил, по ночам сидел, от матери прячась под одеялом, с фонариком, но выучил. И прочитал книгу. Вообще-то она большого отношения к моей теории не имеет, она просто подтолкнула меня задуматься над устройством мироздания, и за это ей спасибо. И еще я теперь латынь знаю, могу щегольнуть при случае в компании. Правда, большого впечатления мое знание латыни ни на кого не производит, сейчас впечатление только от больших денег бывает, но все равно, это льстит моему самолюбию. Populus me sibilat, at mihi plando (народ меня освистывает, но сам я себе рукоплещу). Это из Горация.

Я вот задумывался не раз, сколько же случайностей привело меня к этой книге, что именно я в том доме оказался, и именно тогда, когда штукатурка на стене осыпалась и книга упала мне под ноги, и диву даюсь. А ведь я тогда за котенком полез, мяукал он где-то в недрах дома так жалобно, так печально, а я мимо бездомного котенка пройти не могу. У меня и сейчас живут пять кошек, точнее, три кошки и два кота. Кстати, кошки тоже нашу совместную с Людмилой жизнь подтачивали. Воняет от них, она всегда говорила. Они ходят в тазик с мелко нарезанными бумажками, и я сразу же убираю. Ну, конечно, когда на работе, не уберешь — а Людмила наотрез отказалась за ними убирать — приходишь с работы, ну, может, и пахнет немного. Они у меня и на улице гуляют, не всегда же делают в тазик, так опять не слава богу — грязь носят. Только кошек я ей трогать не давал, сказал однажды, что пусть лучше меня из дому выбросит, так она, в конце концов, и выбросила, то есть сама ушла и Мишку прихватила, и остался я один в квартире со своими кошками. Квартира мне от матери осталась, я в ней родился и вырос, она, квартира, полублагоустроенная, с холодной водой только, а туалет на улице. Конечно, Людмила еще и поэтому уехала, у родителей трехкомнатная со всеми удобствами, воду греть не надо, в баню ходить не надо, печку топить не надо, дрова-уголь покупать не надо опять-таки. Жизнь — малина. И ко мне ее не тянет, вот что обидно. Меня-то тянет, мне трудно без нее, а она — уехала, и все. Я пытался уговорить ее вернуться, но то ли неубедительно говорил, то ли что еще — не возвращается. Не любит, должно быть. Ну да ладно, чему быть — того не миновать. Я огорчаюсь, конечно, не без этого, ну да ничего не поделаешь. Насильно мил не будешь. Ей там хорошо, ну и ладно.

Так о чем это я? Да, о первом постулате. Да. Расстояние между событиями. То есть время — такая же координата пространства, как, скажем, длина и ширина, и выражать ее можно в метрах и километрах. Можно, скажем, подсчитать, какое расстояние отделяет тик от така. Земля вертится вокруг оси, вокруг Солнца, вместе с Солнцем вокруг ядра галактики, вместе с галактикой — вокруг центра Вселенной. Можно подсчитать. Это потом уже я научился не подсчитывать, а измерять, и сейчас могу измерить с точностью до миллиметра, да вот только зачем. А поначалу подсчитывал, с калькулятором сидел, и только тогда, когда до второго постулата додумался, понял, что ни измерять, ни считать не нужно, потому что это расстояние составляет ровно одну световую секунду, если только между тиком и таком проходит секунда. Ну, а если, скажем, чуть больше или меньше, то и расстояние, соответственно, изменяется. Словом, второй постулат отсюда и вырисовывается: в мире имеет место только одна скорость — скорость света. И не делайте большие глаза, мой читатель. Это правда. У меня у самого сделались большие глаза, когда я до этого додумался, а потом поразмыслил, прикинул так и эдак — все сходится. Вот вы поднимаете руку и думаете, что поднимаете ее со скоростью, скажем, метр в секунду. Для вас, может быть, это и справедливо, вернее, это вам кажется, что справедливо, а если взглянуть со стороны? Например, из какой-нибудь чужой галактики, которая, как утверждают астрономы, убегает от нас со скоростью света вследствие расширения Вселенной. В общем, доказывать здесь я ничего не собираюсь, это не научный трактат, кому интересно, может попробовать доказать или опровергнуть, это уж как захочется.

Два постулата — почти теория. Почти, да не совсем. И потом, теория, может быть, кому-то и нужна,

но мне-то с ней что делать? Я стал думать. Это я так говорю — стал думать. На самом деле думал я урывками, в основном по вечерам, телевизор включу, он бормочет что-то неразборчиво, страсти там какие-то горят, политические баталии, а я лежу, одну из кошек поглаживаю и думаю о своем. Так вот, думал я, думал, и... ничего не придумал. И чем больше думал, тем хуже становилось. Плюнул, забросил. Потом снова думал, и снова без толку. А потом на вечеринке у Толика, по поводу дня рождения, подшофе... я танцевал с Яорой, женой Толика... Имя у нее необыкновенное, не то скандинавское, не то поморское, не то еще какое-то, и сама она необыкновенная, красивее женщины я не встречал. Толик ее боготворит и одевает как королеву, и говорит, что лучше он с голоду сдохнет, а новую шубу Яоре купит. Ну, с голоду он не подыхает, у него книжное дело, не помню, писал я об этом или нет, и это дело, полулегальное, окруженное черной наличностью и мальчиками с бритыми затылками и вздутой мускулатурой, приносит ему немалые доходы. Так вот, Яора пригласила меня танцевать, из жалости, конечно, потому как сам кого-нибудь приглашать я не решаюсь, и мы кружились в медленном танце под заунывную мелодию, и я что-то рассказывал ей, уж не помню что, и тут на меня нашло. То есть, вылепился вдруг третий постулат. Я остановился и непроизвольно сжал Яору. Потом опомнился, извинился, конечно, под каким-то предлогом ушел с вечеринки и полетел домой.

Да, мой читатель, третий постулат в совокупности с двумя другими давал такую картину, что у меня дух захватило. Ночью я не спал, курил, смотрел в окна, ходил из угла в угол и думал о том, что теория родилась, стройная такая, изящная, какой и полагается быть теории, но мало того, это была не просто теория, а теория, от которой до практики один шаг. И мне предстояло этот шаг сделать. И я боялся сделать шаг. Ведь, сделав его, я получу огромную власть над пространством, и мне не надо будет ни громоздких космических кораблей, ни энергоемких установок для свертки пространства, мне достаточно будет только выйти в нужную точку линии времени и оказаться, например, на Марсе. Или на Луне. Или на любой планете любой звездной системы. Нет, вру. Я не боялся сделать шаг, я размышлял о том, куда лучше переместиться, ведь на Луне я сразу умру — там нет воздуха, да и на Марсе дышать тоже нечем. Пробовать надо на Земле. И под утро я решился. Встал, раздавил бесчисленный по счету окурок, постоял немного, собираясь с духом, и попробовал... И у меня получилось! Я вышел на линию времени, и увидел Землю со стороны, словно огромный глобус, метров двух в диаметре, и я обошел глобус, выбирая, куда отправиться. Глобус был живой, медленно двигались спирали циклонов, и мне показалось, что я вижу, как дышит океан. Кстати, где эти пресловутые Канарские острова, на которые так рвутся новые русские? Обычным путем мне туда вовек не добраться, это ж сколько денег надо, а так... Нет, я не помнил, где эти острова. Пришлось вернуться домой, отыскать атлас, развернуть его дрожащими руками, найти... Ага, вот! Я отшвырнул атлас и вышел на линию времени. Подошел к глобусу, нашел острова и... передумал. Кой черт! Дались мне эти дурацкие Канары. Я теперь могу куда угодно, и в Африку, и в Америку, и в Индию, и визы мне никакой не надо, и денег не надо. Тут из-за глобуса выплыла Луна, и я рассмеялся. На Луну, на Луну! — пела душа. Но я не пошел на Луну. Я выбрал Австралию, северо-восточный берег, вышел туда, и меня окатило тропическим жаром. Я оказался на скалистом берегу, подо мной бушевал прибой. Брызги долетали даже сюда, на десятиметровую высоту. Я сел на горячий камень и стал смотреть в море. Вдали, у самого горизонта, шел белый пароход. Navigare necesse est, vivere non est necesse (плавать по морю необходимо, жить — не так уж необходимо) — вспомнилось почему-то. Пароход шел себе и шел, из трубы вился дымок, за спиной у меня громоздились скалы...

На душе было легко, хотелось петь. И я запел, не стесняясь отсутствия голоса и слуха, запел какую-то песенку, сейчас, хоть убей, не вспомню какую. Я могу! Еще как могу! И это не сон, никакой не сон!

Я долго сидел на скале и смотрел на пенистые волны. Наконец решил вернуться домой. В комнате накурено — хоть топор вешай. А, плевать. Я повалился на кровать и тут же уснул, благо была суббота, и на работу не надо.

 

 

Свою планету я искал долго, брал пробы воздуха, относил их Милке Ковановой в лабораторию, а она все спрашивала, откуда да зачем. Халтура, говорю, подвернулась, уж ты сделай, уж будь добра. Милка, добрая душа, делала анализы, выдавала на листочке, а однажды взяла меня за грудки, приперла к стенке и сказала:

— Генка, выкладывай все начистоту.

— Какую чистоту?

— Не юли. Ты занимаешься бактериологическими опытами? Что это за халтура такая?

— Да так... Долго рассказывать.

— А ты расскажи, расскажи. Знаешь, что в твоих пробах? Бактерии, на Земле неизвестные. Ты бы хоть предупредил, что ли.

— Какие бактерии? Я же просил только газовый анализ...

— Не смеши. Ты же знаешь, чем мы тут занимаемся. Газовый анализ ему.

Когда меня припирают к стенке, я долго выкручиваться не могу. Я выложил ей правду, что эти пробы — с других планет...

— Врешь, — убежденно сказала Милка. — Не хочешь говорить. А почему?

— Да я правду говорю.

— И ты думаешь, я поверю?

— А почему бы и нет? Ну сама посуди, где я буду заниматься микробиологией? И главное — зачем?

— Иди ты, — Милка оттолкнула меня, села за свой столик и уставилась зелеными глазами.

— Ну что ты смотришь? — спросил я. — Не высмотришь ведь ничего. Правду я говорю, правду. — Подумал и добавил: — И ничего кроме правды.

— Издеваешься, — вздохнула Милка.

— Слушай, ты меня с пяти лет знаешь. Когда я над тобой издевался?

— Не издевался, — согласилась она. — А теперь — издеваешься. Что это — сверхсекретно?

— Ну да, почти. Я тебе потом все объясню, ладно?

— Ладно. Возьми вот последний анализ. Этот то хоть с Земли? — она посмотрела насмешливо. — Или откуда? Состав атмосферы вроде бы земной...

— Земной? Милочка, радость моя, ты даже не знаешь, как меня обрадовала! Да я же тебе по гроб жизни благодарен!

— Иди, иди, секретный мой.

Это была удача. Планета с земным составом атмосферы! Об этом можно было только мечтать.

Я назвал планету Отдохновение. Райский угол. Ласковое море, ласковый ветерок, ласковое солнышко. Я облюбовал себе местечко где-то на сорока пяти градусах широты, на берегу моря. Тут был песчаный пляж, росли диковинные пальмы высотой в два человеческих роста с плодами величиной с футбольный мяч, протекал ручеек с удивительно чистой студеной водой. Я соорудил себе хижину из пальмовых листьев, тугих, кожистых, прочных. Дома я ночевать перестал, приходил сюда, купался, жег костер, ел пальмовые плоды. Плоды я назвал хрумками — это были необычайно вкусные орехи, с холодным молочком внутри, удивительно хорошо утоляющим жажду, орехи без скорлупы — очищаешь листья, плотно облегающие орех, и начинаешь есть, а он хрустит во рту: хрум, хрум — вкуснотища! А из листьев я стал заваривать чай — притащил сюда старый чайник, повесил на тагане над костром. Чай оказался настолько бодрящим, что, напившись его впервые — две кружки, — я сутки не мог заснуть. — Словом, здесь было прекрасно и удивительно, только скучно. Хорошо бы поселиться здесь с любимой женщиной. Но любимой женщины у меня нет. Людмилу я не назвал бы любимой женщиной, никак не назвал бы. Приводить сюда друзей я не хотел, мне их и на Земле хватает, хоть и немного их у меня, в основном одноклассники.

А потом я встретил Маринку. Ну вот представьте, идет мужчина по улице, а темно уже, и фонари горят через раз, а пьяные хулиганы пристают к девушке. Мужчина, естественно, вступается за девушку, чистит хулиганам морды, уводит девушку, и у них начинаются отношения. Так вот, у нас с Маринкой было все так с точностью до наоборот. Это она шла по улице, в кожаных штанах, в белой блузке, уверенная, раскованная, рыжие волосы по плечам, и видит — три пьяных хулигана пристают к мужчине. Мужчина — это я. Я возвращался от Толика, нес под мышкой вожделенные “Опыты” Монтеня, и тут из-за угла вываливаются трое — один здоровый, толстый, а два других поменьше и хлипкие, и давай делать из меня посмешище. Ну, из меня посмешище сделать нетрудно, ноги у меня тут же становятся ватные, голос начинает дрожать, и я ищу способ улизнуть. В своем-то районе я всех знаю, и меня знают, никто бы не пристал, но Толик живет далеко. Словом, лезут эти трое ко мне, дышат перегаром и наглеют от безнаказанности, а я уж думаю, чтобы ничего не сломали, когда начнут бить, и тут слышу женский голос:

— А ну стоять! — и подходит девушка лет этак двадцати пяти.

Громила отпустил мой ворот и повернулся с наглой ухмылкой. Поворачиваться ему не следовало, потому что он тут же получил коленом в пах и загнулся, один из хлипких сунулся было и схлопотал каблуком изящной туфельки по зубам, а третий попятился, и тут уж я сгеройствовал, поставил ему подножку, он грохнулся, встал на четвереньки, пробежал так метров пять, а потом перешел на бег с низкого старта. Тех двоих мы так и оставили — хлипкий лежал ничком и постанывал, а громила обхватил руками свое мужское достоинство и никак не мог разогнуться.

— Так-то вот! — сказала девушка громиле, у которого сделалось синюшное лицо. — Еще раз тебя увижу, отобью совсем.

Мы пошли с ней по улице, я сбивчиво благодарил, оправдывался и был противен самому себе, а она остановила меня мановением руки и сказала:

— Меня зовут Маринка. А тебя?

— Геннадий... Гена, стало быть.

— Ну что, Геночка, пойдем, посидим где-нибудь?

Я замялся. Денег у меня с собой всего пятьдесят рублей, а чтобы посидеть где-нибудь, нужно значительно больше. Она увидела заминку, поняла, рассмеялась:

— Я угощаю. Идем.

И мы зашли в какой-то бар, уселись за стойку... и Маринка заказала какого-то вина... и мы выпили... и она спросила, что это у меня за книга... и посмотрела уважительно... и мы еще выпили... и язык у меня немного развязался. И я смотрел на нее с восхищением, и думал, что это судьба... и спасибо хулиганам — ведь мы продолжим знакомство, правда? — и мы еще выпили, и было хорошо, так хорошо, что я сказал:

— Маринка! Я тебе так благодарен...

— Пустяки! Я каратэ занимаюсь, для меня это — раз плюнуть.

— Ты меня не перебивай, ладно? Я тебе так признателен, я хочу отблагодарить тебя и предлагаю совершить небольшое путешествие.

— Путешествие? Это интересно. Куда?

— В одно чудесное место. Соглашайся, не пожалеешь.

— Уже согласилась. Когда?

— А прямо сейчас.

— Поехали. На такси?

— Почти что.

Я расплатился с барменом — на удивление, мы уложились в пятьдесят рублей — и мы вышли на улицу.

— Дай руку и закрой глаза. Да не подглядывай!

Она закрыла глаза, и на лице ее блуждала выжидательная улыбка. Я потянул ее за руку, и когда под ногами зашуршал песок, она остановилась, подняла свои пушистые ресницы и тут же прикрылась рукой — после темной улицы даже закатное солнце ударило по глазам.

— Боже мой, — прошептала она, когда смогла наконец разглядеть море, пляж, пальмы. — Где это мы?

— Это моя планета. Она называется Отдохновение. Добро пожаловать. Будь гостьей.

— Твоя планета? Не морочь мне голову. Какая планета?

— Да ты приглядись, к деревьям приглядись. Видела такие когда-нибудь? Ну хоть на картинке?

— Мало ли чего я в жизни не видела. Где это? Что за море? — Она скинула модельные туфли и пошла по песку босиком. — Что за земля? Это Африка, да?

— Это не Африка. И не Америка. И вообще не Земля. Отсюда до Земли больше тысячи световых лет, если хочешь знать.

— Ну? Вот заливать-то! А ты фантазер.

— Я не фантазер. Если хочешь знать — это ты фантазерка. Ну подумай сама — можно оказаться где-то в Африке за считанные секунды?

Она большими глазами посмотрела на меня и покачала головой.

— Правильно.

— А на другой планете, значит, можно?

— И на другой планете, и в Африке, и где угодно. Это мой подарок тебе. Отдыхай. Купайся. И не забивай голову.

— Я буду загорать, — сказала она и принялась раздеваться.

А я пожалел о том, что не взял купальные трусы. Я же здесь всегда один, и купальные трусы мне ни к чему.

— Извини, — сказала Маринка и подмигнула, — купальника нет, придется нагишом.

И она разделась догола, даже не предложила мне отвернуться, а я смотрел на ее гибкое тело и потихоньку сходил с ума. Потом нашел силы отвернуться и пробормотал:

— Загореть тебе не удастся.

— Что?

— Я говорю, загореть тебе не удастся.

— Почему?

— А тут слой озона очень мощный, по-видимому. Ультрафиолет не пропускает.

— Да? — разочарованно протянула она. Потом села со мной рядом на песок, приблизила лицо:

— Слушай, так это правда не Земля? Я кивнул.

— Ну ты даешь. Я, наверное, сплю и вижу сон.

Она закинула руки за голову, а я настолько свихнулся от ее обнаженного тела, что готов был уже прикоснуться к ней. Потом опомнился, прокашлялся, сказал:

— Есть будешь?

— Буду. Слушай, а это чей шалаш, там, среди деревьев?

— Мой. Сам сделал.

— Ну?

— Ну. Ты посиди, а я сейчас. Я пошел к пальмам, сорвал спелую хрумку, взял в хижине нож.

— Ешь.

— Что это — кокос?

— Это хрумка.

— Ха-ха! Хрумка! У... ммм... И правда — хрумка. Никакой не кокос, я кокосы ела, правда — хрумка. Здорово! Еще хочу!

Мы съели хрумку без остатка, я принес еще, а она сказала, что можно наладить поставку хрумки на рынок Черноземска и заработать на этом хорошие деньги, бери, мол, идею, дарю.

Потом она купалась в море, спрашивала, есть ли здесь акулы, звала меня, но мне легче было застрелиться, чем раздеться донага при ней.

— Глупый, — говорила она, — иди же сюда, ну трусы же на тебе есть какие-нибудь, давай, не стесняйся.

Ну вот еще, сейчас, покажу я мои трусы. Я сам на них без содрогания смотреть не могу, а уж показывать их Маринке... Они протертые в трех местах, через ткань все светится... Потом она пошла на берег, а я смотрел на нее — дева, выходящая из волн. Правда, волны были небольшие, но я не на волны смотрел, а на нее...

— Что смотришь? Нравлюсь?

Я сглотнул комок и униженно кивнул.

— Хочешь заняться со мной любовью?

И я настолько обалдел, что снова кивнул... Я не люблю это выражение — заниматься любовью, от него несет дешевым американизмом. Make business. Make money. Make love. (Делать дело. Делать деньги. Делать любовь.) Еще хуже — трахаться. Но даже если бы она сказала — трахаться, я простил бы ей, потому что не хотеть ее было нельзя.

Когда все закончилось, она слегка оттолкнула меня и сказала:

— Какой ты неумелый. — И отвернулась.

Лучше ударила бы по лицу. Я погас. Я был уничтожен, растоптан. Хотелось умереть. Я — неумелый любовник. И вообще — ничтожество. Я встал и пошел в море. Долго плыл от берега. Вот так уплыву и утону — думал я. И плевать. Потом спохватился — ладно, я утону, а Маринка-то как — здесь останется навсегда, что ли? И я повернул назад.

— Я тебя обидела? Извини, я не хотела.

— Да ладно, — я тоскливо махнул рукой. — Не стоит извиняться.

— Брось, Геночка, чепуха все это. Хочешь, я тебе Кама Сутру дам почитать?

— Угу. Вместо Монтеня.

— Ну почему вместо Монтеня. Вперемешку с Монтенем.

Ладно, думаю я, читал я Кама Сутру, да без толку, судя по всему. Видно, не судьба мне поселиться здесь с любимой женщиной.

— Тебя дома не хватятся? — тускло спросил я. — Полночь у нас уже.

— Ух ты! — Она принялась одеваться. — Мать будет орать... не приведи господь.

— Ты на какой улице живешь?

— На Радиальной.

— Это в новостройке, что ли? Ну, знаю. Доставлю.

И я доставил ее почти к самому дому, и довел до подъезда, а на прощание она записала мне свой телефон и взяла обещание звонить, и посетовала на то, что у меня телефона нет, и чмокнула в щеку. И я побрел по ночным улицам, сгорая от стыда и кляня себя самыми черными словами. Я не вернулся на Отдохновение, не мог заставить себя, ведь там, на песке, остались отпечатки наших тел, пусть ветер и волны сотрут их, тогда я снова смогу бывать там. Долго лежал с открытыми глазами, курил, зажигая сигареты одну от другой, и думал. Что-то сломалось во мне, я вернулся каким-то другим, что-то поднималось из глубин сознания, и долго я не мог понять — что, а потом понял: злость. Злость на себя, такого непутевого, такую размазню, рохлю, неудачника. И я понял — неудачливость — это образ жизни. Я могу хоть тысячу лет ловить удачу за хвост и никогда не поймаю, я могу ждать чего-то, надеяться на что-то, на чудо какое-то, а чуда не произойдет, если его самому не сделать. Все, сказал я себе, хватит. Маринка говорила что-то о поставке хрумки в Черноземск. Дело, конечно, но не этим делом я займусь, это слишком мелко, я сделаю крупное дело, я дам человечеству новый вид транспорта, я поведу людей на другие планеты, я дам им космос и заработаю на этом такие деньги, какие никому и представить не удастся, как ни напрягайся. Я уже воображал огромные рекламные щиты с надписью: “Корпорация Двери. Мы доставим вас в любую точку Вселенной”. Теперь я знаю, что делать с моим знанием. Это будет мое know how. И никому я его не отдам. Вот так. И никаких. И мою планету я буду беречь. Для себя и для Маринки. Завтра же разыщу эту самую Кама Сутру и вызубрю. От корки до корки. И перестану быть неудачником! И никогда больше не стану им! Спасибо тебе, Маринка, сломала ты меня, переделала, буду я теперь другим.

Вот и все. Что? Ах, третий постулат. Ну, третий постулат вам придется придумывать самим. Tantum possumus, quantum scimus (Мы можем столько, сколько мы знаем). Дерзайте. И до встречи на других планетах.

 

Тот, Кто Отражается В Зеркале

 

Fortis imaginatio general casum.

Сильное воображение порождает событие.

Мишель Монтенъ. “Опыты”, кн.1

 

Ну еще бы я не поехал! Хоть и чувствовал, что меня могут надуть. Двадцать пять тысяч долларов за неделю неизвестно какой “необременительной” работы! Да и кто бы не поехал? Любой поехал бы. Потому что шанс все-таки есть. Есть шанс, что тебя не облапошат как последнего простака, а честно заплатят. И пусть шанс этот мизерный... Разве не всегда так бывает — чем меньше шансов, тем больше надежд?

Самый настоящий замок. Серый камень, башни с бойницами, ров с водой, подъемный мост. Не хватало зловещей грозы, мрака и грохота грома, чтобы настроить меня на соответствующий лад — сияло солнце, пели птички, и замок выглядел вполне прилично. Такси въехало в ворота, шины прошелестели по гравийной дорожке вокруг бассейна с золотыми рыбками. Широкая лестница с балясинами, белая, чистая. Перед дверьми важный дворецкий в ливрее, сразу поспешивший навстречу. Церемонные приветствия. Чемодан, подхваченный ловкими руками невесть откуда взявшегося слуги. Огромный гулкий вестибюль, снова лестница, переходы, коридоры...

— Ваши комнаты, сэр.

Именно комнаты, да! Гостиная, кабинет, спальня, ванная, туалет. Что-то вроде номера люкс в отеле, из тех, что стоят две-три сотни долларов в сутки. Мебель в стиле ампир или как там его, я в этом не разбираюсь. Огромное зеркало в золоченой раме. Кровать размером со стадион. И я не преминул на нее завалиться прямо как был, в дорожном своем костюме. Банально, да? Ну и что? Кому из нас, выросших в полунищете, никогда не хотелось вот так упасть на такую огромную кровать? И еще. Подумалось — если и будут надувать, то красиво.

Дворецкий посмотрел равнодушно, сказал:

— Ужин в восемь часов.

И ушел.

А я, оказывается, устал. Тяжесть в веках, сонливость. А почему бы не поспать? И поспим! До ужина еще два часа. И я уснул. Проснулся от взгляда. Открыл глаза... На меня смотрело самое очаровательное существо, какое я когда-либо видел. Светловолосая девушка, завернутая в кисею.

— Вы кто? — поинтересовался я. — Привидение?

— Привидение, — с готовностью согласилась девушка. — Но тише, умоляю вас! И оденьтесь, пожалуйста, я отвернусь Сильное воображение порождает событие..

Я посмотрел на себя. Лежу под одеялом. Я пошевелился и обнаружил, что на мне надето что-то вроде пижамы. Странно. Кажется, я вроде бы не раздевался? И пижаму сроду не надевал... Встал, с удивлением посмотрел на свою одежду, аккуратно разложенную на низком столике.

— Да поторопитесь же! — нетерпеливо сказала девушка. — Разве вас не ввели в курс дела?

— Нет, представьте себе. — Я почувствовал раздражение. Посмотрел на часы. Шесть часов. Сколько же я спал? Полминуты, что ли? А девушка достала откуда-то из недр своей кисейной накидки сотовый телефон, набрала номер и сказала:

— Жертва еще не готова. Да. Минут пять-семь. Хорошо.

Я замер с одной надетой штаниной.

— Кто это жертва?

— Кто, кто... Вы, кто же еще. Да, зря вас не ввели в курс дела, я же говорила, что нужно было сообщить сразу...

Так. На надувательство это уже не похоже. Что еще за шутки?

— Какие шутки? — раздраженно сказала девушка в ответ на мои мысли. — Никаких шуток. Сегодня черная месса, и вы будете принесены в жертву, вот и все. Да одевайтесь же вы скорей!

— Послушай, детка, — сказал я, повязывая галстук и с сожалением думая о том, что в кармане брюк нет пистолета, который надо было обязательно взять с собой на всякий случай. — Послушай, детка, хватит шутить. И вообще, шла бы ты отсюда подобру-поздорову, а? Не до знакомства с тобой мне.. Девчонка передернула плечами, недовольно поморщилась.

— А я говорила, что надо предупредить. Все себя так ведут. Только ведь меня никто не слушает.

А уйти — я уйду. Только ведь без меня вы дороги не найдете, и граф гневаться будет, если месса хоть на минуту задержится. Впрочем... — она задумалась на минуту. — Такого случая еще не было. Месса, это вам не собрание какое-нибудь, на нее не опаздывают. Ну, вы готовы?

Собственно говоря, испугаться по-настоящему я еще не успел, хотя в голове и крутились мысли про сатанистов, заманивающих с помощью различных приманок свои жертвы. В моем случае приманкой оказались двадцать пять тысяч долларов, обещанных мне за неделю “необременительной” работы. Ну да, что может быть не обременительней быстрой смерти под ножом маньяка-сатаниста?

Девушка нетерпеливо топнула:

— Так вы идете, или вас придется тащить?

Я промолчал, а девчонка снова топнула и принялась набирать номер. Я рванулся к ней и выбил телефон из рук. И тут двери в спальню открылись, и на пороге возникли два здоровенных парня в черных трико. На головах у них были черные платки, такие же платки скрывали нижние части лиц. Парни молча подошли ко мне, железными пальцами взяли меня под локти и потащили к выходу. Я даже не сопротивлялся — по той силе, с которой они сжимали мои локти, я понял, что мне с ними не справиться. Вот когда стоило пожалеть, что в свое время не удосужился изучить какое-нибудь из восточных боевых искусств. На меня навалилась слабость, и я позволил увести себя. Меня провели по коридору, спустили по узкой лестнице в подвал, втолкнули в огромное ярко освещенное множеством факелов помещение и повалили на огромный дубовый стол. Как я успел заметить, никаких пентаграмм и перевернутых крестов, только в беспорядке повсюду расставленные факелы. И когда меня начали привязывать к столу, я по-настоящему испугался. По всему выходило, что это никакая не шутка. А когда я увидел мужчину в красном трико и маске, мой страх перерос в панический. Мужчина начал что-то монотонно говорить на непонятном языке, и тогда я закричал. Мне заткнули рот какой-то тряпкой, я бился в путах и вдруг увидел занесенный надо мной огромный нож... Внезапная слабость... Нож вонзается мне в грудь... Дикая боль... Свет меркнет...

 

 

Липкий пот покрывал мое лицо. Я вообще был весь мокрый. Дышать было нечем. Грудь сильно болела. Я разлепил глаза и ничего не увидел.

Хм, — мысленно сказал я себе. — А жизнь после смерти вовсе не миф?

Что-то лежало у меня на лице, стесняя дыхание. Я поднял неимоверно тяжелую руку и откинул это что-то. Одеяло! Сразу стало видно спальню. Я лежал под одеялом абсолютно голый. Протянул руку к столику, нашел часы. Семь часов. Я зачем-то пощупал пульс на запястье. Пульса не было! “Батюшки, — подумал я. — Этого только не хватало!” Пульса не было и на шее! Ну вот, допрыгался. А сердце-то хоть стучит? Сердце стучало. Слава богу! Теперь и пульс нашелся, и на руке, и на шее. Живой, кажется. Это уже что-то.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал я и не услышал своего голоса. — Войдите! — повторил я хрипло.

Вошла та самая девушка, только одетая в темно-зеленое платье почти до пола.

— Здравствуйте, — сказал я как можно язвительнее.

— Угу. — отозвалась барышня, без приглашения присаживаясь на край кровати. — Почему вы спите? Я подумал и сказал:

— Хочу.

Барышня кивнула с таким видом, что будто она так и думала.

— Меня зовут Яора, — сказала она после долгого молчания.

— Владимир, — ответил я. Подумал и добавил: — Очень приятно.

— Бросьте, — поморщилась Яора. — И совсем вам не приятно.

— Это почему же? — осторожно поинтересовался я.

— Мне бы было неприятно, если бы я спала, а вы влезли ко мне в спальню.

— Так почему же вы влезли?

— Ага, значит, вам все-таки неприятно? — она капризно надула губки, потом звонко рассмеялась. Мы снова помолчали. Я с интересом разглядывал ее и ждал продолжения.

— Ладно, я пойду? — неуверенно спросила она.

— А... Э... Как вас там... Яора... А зачем же вы приходили?

— Как зачем? Познакомиться. Вот. Познакомились, — в голосе ее слышалась глубокая тоска, — Я пойду...

— Подождите! Подождите! Я сейчас оденусь, вы только отвернитесь.

— Зачем?

— Что зачем?

— Зачем отворачиваться?

— Ну... Как же? Я, так сказать, голый...

— Да? Голый... Понятно. А отворачиваться все-таки зачем?

— Я стесняюсь...

— Ааа... Простите. Да, конечно, я отвернусь.

Я быстро оделся, сел рядом с ней и вдруг понял, что решительно не знаю, что ей сказать. Она, похоже, тоже не знала.

— Эээ... А что вы делаете в этом замке? — наконец спросил я.

— Понятия не имею, — тоскливо отозвалась она. — А вы?

— Хм, я тоже не имею. Работаю.

— Вот и я. Работаю.

— Давно?

— Не помню, — с нажимом сказала она. — Давно. Может быть. А вы?

— А я только что приехал.

— А я все хочу уехать... Только никак не могу.

— Почему?

— Если бы знать...

Неожиданно для самого себя я обнял ее за талию. Она не вздрогнула, не напряглась, сидела равнодушно, уставившись в одну точку. Я опустил руку. Это все равно, что обнимать манекен.

— Почему вы убрали руку?

Я пожал плечами. Как она не понимает?

Она взяла мою руку и положила себе на талию. “Мужчина есть мужчина, — подумал я. — Его и манекен возбудить может”. Я притянул ее к себе. Через минуту я забыл о манекенах. Она целовалась потрясающе! Платье сползло с нее как бы само, а я пожалел, что совсем недавно оделся...

Потом я вдруг почувствовал страшную усталость. Долгий переезд на поезде, потом на такси, потом дурацкий сон про собственное убийство, потом эта необыкновенная девушка... Словом, я уснул.

 

 

Когда я проснулся, Яоры рядом не было. Я нашел часы. Восемь часов. Я вспомнил об ужине. Кажется, дворецкий говорил, что ужин будет в восемь часов. Когда это было? Сегодня? Вчера? Позавчера? Да и было ли вообще?

Я оделся, привел себя в порядок и вышел в коридор. Никого. И где, интересно, тут столовая?

— Я провожу вас, сэр, — неожиданно сказал кто-то за спиной.

— Вы меня напугали! — выдохнул я.

— Извините. Следуйте за мной. — Дворецкий обогнал меня, неторопливо пошел по коридору.

Огромная столовая на первом этаже. Невероятных размеров камин. Тяжелый дубовый стол, точь-в-точь такой, к какому меня привязывали во время мессы. Стулья с высокими спинками. Столовое серебро. На одном конце стола сидели четверо: Яора и трое мужчин. Мужчин я узнал, несмотря на то, что раньше я видел их в масках — это были двое моих провожатых и тот, который меня убивал.

Я склонился в ироническом поклоне.

— Здравствуйте, господа.

На меня посмотрели, кивнули. Я отодвинул стул, сел, принялся за еду. Покончив с салатом, промокнул губы салфеткой и сказал:

— Ну-с, никто не хочет познакомиться?

За спиной у меня бесшумно возник дворецкий:

— С вашего позволения я представлю вам гостей. Госпожа Мария (это про Яору-то!). Господин Валентин (тот, который вонзал в меня нож). Господин Александр (это один из конвоиров). Господин Павел. Господа, позвольте представить вам господина Владимира.

Мы церемонно раскланялись.

— Значит, все вы гости, — сказал я. — А где же хозяева?

Мне никто не ответил. Не слишком словоохотливые собеседники. Я посмотрел на Я ору — Марию. Та ничем не показала, что знает меня больше, чем просто по имени.

Бесшумные слуги подали новое блюдо. Сдается мне, это были устрицы в вине. Вот чего никогда не ел, так это устриц. В вине. Без вина, впрочем, тоже. Куча всяких вилок возле тарелки. Какой из них пользоваться? Издержки совкового воспитания. Господа за столом довольно ловко управлялись с устрицами, и скоро и я научился этому искусству, подражая им. Честно говоря, устрицы мне не очень понравились. Могли быть и лучше.

Молчание за столом меня угнетало, и я сделал вторую попытку завязать разговор:

— Может быть, господа все же соизволят сказать мне, где хозяева этого дома?

Господа не соизволили. Я отодвинул вазочку с мороженым и сказал:

— Дорогие друзья, вы совершенные невежи! Поверьте, я никогда еще не встречал столь плохо воспитанных людей. Да полноте, господа ли вы? Вы, скорее всего — товарищи. Дворецкий!

— Да, сэр?

— Впредь подавайте еду мне в комнату. Я не желаю делить трапезу с этими людьми.

— Слушаю, сэр.

Я встал и окинул взглядом стол. Моя речь не произвела никакого впечатления. То есть, решительно никакого, словно все, что я только что сказал, я сказал самому себе, мысленно. Я невежливо хмыкнул и отправился к себе, недовольный собой. Я вел себя по-дурацки. Не следовало этого говорить, совсем не следовало.

 

 

Я скинул пиджак, подошел к зеркалу и стал себя разглядывать. Занимался этим я довольно долго, корчил рожи, отражение послушно корчило рожи в ответ. Потом вдруг появилось такое чувство, что что-то здесь не так. Долго я не мог понять, в чем дело, даже отходил от зеркала, бродил по комнате, благо размеры ее позволяли бродить по ней, не слишком утруждая себя поворотами. Потом вдруг понял, что именно было не так — зеркало. Всегда вроде бы оно было мутноватым, тусклым, а сейчас стекла не было видно, словно оно стало таким чистым, что почти исчезло. Или не почти? Я протянул руку, коснулся стекла и поразился — оно оказалось теплым. Словно я прикоснулся не к стеклу, а к руке другого человека. И тут произошло невероятное — изображение начало отставать от меня! Сначала совсем чуть-чуть, потом все больше и больше. Наконец оно сухо сплюнуло в сторону и сказало:

— Ну, чего уставился?

— Да так... — только и нашел что сказать я.

— Ты никогда не думал, что в Зазеркалье не дает попасть не стекло, а Тот, Кто Отражается В Зеркале? Он-то тоже хочет попасть в свое Зазеркалье. Принеси стул.

— Что?

— Стул, говорю, принеси. Я сесть хочу. Я тупо повиновался на ватных ногах. Сели.

— Ну? — сказало отражение.

— Что, ну?

— Я говорю, хочешь попасть в Зазеркалье?

— Зачем?

Ну вот. Как зачем? Зазеркалье же! За-зер-каль-е. Разве не интересно?

Интересно.

Ну так давай, лезь.

Куда?!

Бог мой, сюда, куда же еще?

А ты не будешь мешать?

Постараюсь. Попробуй.

Я медленно встал. Отражение осталось сидеть. Было от чего свихнуться! Я подошел, протянул руку. Стекла не было!

Смелее, смелее, — подбодрило отражение.

Теперь зеркало было не зеркалом, а дверью в другую комнату, как две капли воды похожую на первую. И я шагнул за порог.

Поздравляю, — сказало отражение, протягивая руку. — Никогда не хотел пожать руку самому себе?

Хотел, — соврал я, пожимая руку. Ирреальное зрелище!

Ладно, ты тут поброди, а я побуду с другой стороны. Для равновесия.

Угу, — сказал я. И он вышел на ту сторону. Победно улыбнулся.

Как давно я ждал этого!

Чего этого?

Того, что найдется болван, который поменяется со мной местами. — Он засмеялся, а у меня похолодело в животе, словно я наелся льда. Я бросился к зеркалу, но и он тоже метнулся навстречу, и в плоскости стекла мы столкнулись. Я пытался пересилить его, но тщетно.

Не говорил ли я тебе, что в Зазеркалье не дает попасть не стекло, а Тот, Кто Отражается В Зеркале? — пропыхтел он.

Пусти, — сказал я, вернее, хотел сказать.

Не пущу. — Отозвался он и снова победно улыбнулся. А я вдруг непроизвольно повторил его улыбку!

Хорошо, хорошо, — сказал он, скалясь, а я шевелил губами, беззвучно повторяя за ним. — Ну вот, теперь ты вошел в роль, и я могу уйти.

Он повернулся ко мне спиной. Неведомая сила развернула меня и заставила идти к двери. Я открыл дверь и вышел в коридор, просунул голову назад и подмигнул. Дверь закрылась. Никакого коридора не было! Была темнота и пустота. Я хотел повернуться, но не смог. И тут до меня дошло наконец, что же случилось. Я стал Тем, Кто Отражается В Зеркале!

Это открытие нужно было переварить! Но мне не удалось сделать это как следует — я почувствовал, что медленно, но верно растворяюсь в темноте. Последней мыслью было: “Вот влип, так влип!”

Не знаю, сколько прошло времени, может, час, может, день, мне же показалось, что несколько секунд, те самые, когда я растворялся в темноте и пустоте несуществующего Зазеркалья. Раздался стук в дверь, и женский голос произнес:

— Господин Владимир!

Меня круто развернуло, перед глазами возник край двери, я заглянул в комнату через щель и произнес:

— Господин Владимир! Ага, его нет.

Я открыл дверь настежь, вкатил в комнату тележку с тряпками, ведрами и швабрами, тяжко вздохнул и подошел... подошла к зеркалу. Это была горничная, пришедшая убирать мои комнаты! Она долго вертелась перед зеркалом, а мне приходилось добросовестно повторять ее ужимки. Причем как я ни силился воспротивиться неведомой силе, поднимающей мои руки, ноги, растягивающей мое лицо в глупой улыбке глупой деревенской девушки, у меня ничего не получалось. Я был Тот, Кто Отражается В Зеркале! А в данный момент — горничная.

Потом я долго кружил по комнате, смахивая пыль мягкой щеточкой... потом вышел в спальню, оставив дверь открытой, и здесь произошло нечто странное — моя правая рука некоторое время продолжала махать щеточкой, а левая половина застыла как парализованная,... потом я еще больше сместился влево и совсем застыл, хотя продолжал слышать, как девушка ходит по спальне, напевая себе под нос незамысловатую песенку. Так продолжалось минут пять, потом меня снова дернуло, на этот раз вправо, краем глаза я увидел дверной проем и в глубине гостиной проклятое зеркало, а потом снова застыл. И я понял! Никакого Зазеркалья не существует! В Зазеркалье есть только то, что отражает зеркало и только тот, кого оно отражает. Стоило девушке выйти из поля зрения зеркала, и я застывал, а стоило вернуться — я начинал двигаться. “Бог мой, — подумал я, — ведь как только она уйдет, я снова растворюсь в темноте и пустоте и перестану существовать до тех пор, пока кому-то не вздумается войти в гостиную и отразиться в зеркале!” “Останься, — твердил я умоляюще, — останься, прошу тебя, не уходи так скоро!” И девушка словно послушалась — она не спешила, раз двадцать бросала свою щеточку, подходила к зеркалу, вертелась перед ним, и я уже начинал любить ее лицо, неправильное, не очень красивое, простоватое и бесхитростное, но такое милое сейчас, сейчас, когда я понял, что стоит ей уйти — и я перестану существовать...

Но все-таки конец настал. Постелив на кровать свежее белье, девушка выкатила свою тележку и закрыла дверь... “Нет! — орал я мысленно. — Я не хочу! Я не хочу растворяться! Оставьте меня!” И что-то произошло. Я не растворился, как в прошлый раз, более того, мне показалось, что я могу двигать одним пальцем. Я принялся старательно двигать им в темноте неотражаемого коридора, и у меня получилось!

Не помню, сколько часов я восстанавливал подвижность всего тела, но наконец настал момент, когда я смог открыть дверь и подойти к зеркалу. Никто не отразился в мутноватом стекле. Правильно, ведь я — Тот, Кто Отражается В Зеркале, а в гостиной никого не было. Я прикоснулся к стеклу невидимой рукой — оно было твердым и холодным, каким и должно было быть. Я уныло побродил по своему Зазеркалью, открывал двери в кабинет и ванную, закрывал их, оказываясь в пустоте, посидел на стульях, в креслах. Тело-то слушалось меня, но я его не видел. Я был невидимкой, я не отражался в зеркале, я не существовал. Вздор! А как же “Cogito, ergo sum”? (Я мыслю, значит, существую. Рене  Декарт.) А никак. То есть еще как! Я существую, раз мыслю! Не может же пустота мыслить! Значит, что-то от меня осталось? У меня есть мозг, который, собственно, мыслит, значит, есть и черепная коробка, в которую этот мозг помещен, голова, шея, плечи и все остальное. Только невидимые. Нет, почему же невидимые? Видимые! Еще как видимые, особенно когда кто-то входит в комнату...

Меня вдруг швырнуло за дверь, я тут же открыл ее с той стороны и вошел в гостиную. Бог мой, это был сам я!

Привет, — сказал я, точнее, он. — Как дела?

“Сволочь ты, — попытался сказать я. — Пришел поиздеваться?”

Ну, не ругайся, — миролюбиво сказал он, принес стул и уселся напротив меня. Излишне говорить, что я проделал то же самое. — Не ругайся, не нужно. Пойми меня. За сто с лишним лет мир сильно изменился. Мне нужно привыкнуть, прежде чем я уйду отсюда...

“Сто лет?!”

— Ну да. Что-то около ста десяти. Да-да, именно столько я был Тем, Кто Отражается В Зеркале, прежде чем ты... Ну, ты меня понимаешь. Ну, не грусти, может быть, тебе повезет больше, чем мне. Как дела-то?

“Паршиво. Да ты и сам знаешь. Вспомни себя”.

Да уж, хорошего мало. Ну, ты извини. Не держи зла. Подумай о том, что когда-нибудь тебе придется точно так же облапошить какого-нибудь простака...

Он еще что-то говорил, а во мне закипало бешенство. Сидит, разглагольствует, снисходительно посмеивается, чувствует, что я не могу и пальцем пошевелить против его воли... Пальцем? А вот мы попробуем! И я попробовал. И у меня получилось, в точности как тогда, в темноте. Палец слушался меня! У него палец тоже шевелился в ответ, а он не обращал на это внимания. А зря! Я торжествующе улыбнулся, что вышло как раз вовремя — он говорил что-то насчет того, что за многие-многие годы заточения в зеркале я стану мудрым, почти как он, а тело мне наверняка достанется превосходное, он уверен, ведь ему же досталось мое, а то, что за это время все мои друзья и любимая (“дружище, у тебя есть любимая?”) умрут — неизбежно, и к этому мне следует отнестись с философским спокойствием. Он и не заметил, что эта улыбка принадлежала не ему. Я попробовал двигать руками и ногами, причем так, чтобы не возбуждать до поры его подозрения, и у меня снова получилось. Я был готов к действию, а он сидел спокойно, расслабленно, ни о чем не подозревая, и продолжал разглагольствовать. Я долго выбирал момент, и, наконец, когда он откинул голову назад и засмеялся, я рванулся к нему, проскочил сквозь стекло и схватил его за руку. Он был так ошеломлен, что не сопротивлялся, а я заломил ему руку за спину, поволок к зеркалу, втолкнул в проем. Он наконец пришел в себя, бросился к стеклу... Мы долго боролись, он — пытаясь выбраться из Зазеркалья, я — пытаясь его не пустить. Наконец он сдался, лицо его исказилось, в глазах блеснули слезы.

“Это не я сволочь, а ты”, — пронеслось у меня в голове.

Ну, ну, — сказал я, задыхаясь. — Не ругайся. Не нужно. Пойми и меня, в конце концов. Я просидел там несколько часов, но мне они показались вечностью. А мне не нужна вечность в Зазеркалье. Прости. И прощай.

И я взял стул, он сделал то же самое, и мы с диким криком швырнули свои стулья в зеркало, и зеркало разбилось. Я с остервенением топтал крупные осколки, и они ломались на мелкие, и меня становилось много... Потом я остановился, отдышался, поднял маленький осколочек, и на меня глянули оттуда наполненные дикой ненавистью глаза.

В дверь постучали.

Войдите!

Вошел дворецкий.

Я слышал шум, сэр. Что-то случилось?

Зеркало, — ответил я. — Оно разбилось.

Я пришлю горничную, она уберет осколки. А потом вам поставят новое зеркало.

Не нужно. Пусть будет как есть. Да, вот еще что. Из ванной тоже уберите зеркало. Да побыстрее!

Слушаю, сэр...

Он ушел, а я подумал, что всех зеркал в моей жизни мне не убрать...

Часы показывали девять. Вот только которые сутки пошли с тех пор, как я приехал в этот замок? Мне казалось, что далеко не первые. И тут вдруг мне в голову пришла невероятная мысль, которая давно должна была прийти, но почему-то не пришла: откуда в пригороде сибирского города мог взяться средневековый замок? Причем не скоропалительное творение взбесившегося с жиру нового русского, а настоящий, с замшелыми камнями, истинно старинными воротами, подъемным мостом, с той самой стариной, подделать которую невозможно? Да и мебель в замке не вчера сделана. Итак — откуда же? И вообще — что я здесь делаю и кто мой работодатель, в конце концов? И кто эти люди, так называемые гости, то агрессивные, то молчаливые? Дворецкий, черт возьми, типично английский чопорный слуга, великолепно вышколенный, старомодный, словно вырванный из прошлого века... Горничные и слуги с деревенскими, но отнюдь не сибирскими лицами... В то же время все прекрасно говорят по-русски и другого языка как будто и вовсе не знают...

В дверь постучали, и я вздрогнул. Нервы расшалились. Я обнаружил, что продолжаю стоять на осколках зеркала. Наверное, это горничная пришла убирать. Но это оказалась вовсе не горничная, а господин Валентин в красном трико, но на этот раз без маски. Он нерешительно остановился на пороге, покосился на осколки.

Что вам угодно? — довольно сурово спросил я. Валентин смутился, но не думал уходить, и мне пришлось пригласить его сесть. Тут же в дверь снова постучали, это оказалась горничная, я махнул рукой — не сейчас! — и она ушла. — Ну-с? — я снова повернулся к Валентину. — Чем обязан?

Видите ли... — нерешительно сказал он. — Я пришел... — Он вдруг замолчал, на лице его появилась мука, словно ему кто-то велел прийти сюда и что-то говорить, а вот что говорить и, главное, зачем — не объяснил. Я пожал плечами, подождал минуту — он молчал, глядя мимо меня.

Послушайте, — сказал я наконец. — Если вам нечего сказать мне, зачем вы здесь?

Мне есть что сказать, только я не знаю...

С чего начать?

Он отрицательно покачал головой. Меня он начал раздражать, и я стал думать о том, как бы повежливее выпроводить его, когда он вдруг сказал:

— Это трико... — он указал на свою ногу. — Вам оно ничего не напоминает?

Еще бы! — я вздохнул. — Напоминает.

Вот и мне тоже. — И он снова замолчал.

Послушайте, — раздраженно сказал я. — Или вы объясните, зачем пришли, или...

Да, да, я объясню, — заторопился он. — Минутку, дайте мне собраться с мыслями.

Я снова пожал плечами, устроился поудобнее в кресле. Вообще все происходящее не должно было мне нравиться, но почему-то нравилось. Меня забавляло приключение с зеркалом. Особенно когда я вспоминал, какой страх охватил меня, когда я понял, что застрял в Зазеркалье как джинн в бутылке. Вообще-то я человек здравомыслящий, всякие там потусторонние штучки, магия, полтергейст и телекинез для меня всегда были как зеленые человечки — кто-то там их видел, но существуют ли они на самом деле? Скорее всего — нет. А тут... Что же это было?

Галлюцинация, — неожиданно сказал Валентин.

Что, простите?

Галлюцинация, — повторил Валентин. — Вы спросили, что это было, я ответил.

Я что, думал вслух?

А? Не знаю. Наверное. Я услышал.

Галлюцинация, говорите? Интересная мысль.

Вот вы вспомните, как вы здесь оказались?

Как, как... Сайт в Интернете... Заработок... Необременительная работа... Приезжайте... Адрес...

И вы поехали.

И я поехал. Вот сейчас вдруг понял, что это было глупо. Но тогда почему-то это не казалось мне глупым. Мне очень нужны деньги.

Всем нужны деньги, — он кивнул. — Не так уж это было и глупо. Вполне возможно, что вам заплатят. Даже очень возможно.

— Постойте! — я даже привстал, — Этот замок... Картинка была на сайте! Так что же, это все — галлюцинация?

Вся наша жизнь — чья-то галлюцинация.

Вот как? А вот, например, моя жизнь — это чья галлюцинация?

Не знаю, — Валентин пожал плечами, поднял на меня глаза. — Но не думаю, что ваша. Я был потрясен. Вот так-так...

Ну и чья же тогда?

Не знаю, — повторил он. — Это трудно установить. Можно, но трудно. Вам это надо?

Надо, представьте себе. Если я кому-то снюсь, то мне хотелось бы знать — кому.

Не снитесь, — поправил он. — Сон — это совсем другое.

Понимаю. И все-таки обидно — почему это моя жизнь не плод моей собственной галлюцинации?

Ну, во-первых, потому, что ваша жизнь — плод галлюцинаций большого числа людей. Другое дело, что влияние многих на вашу жизнь достаточно мало, и только один-два человека могут оказывать на нее достаточно сильное воздействие, причем вовсе необязательно, что это близкие вам люди, вы можете их даже и не знать. А во-вторых, если ваша жизнь была бы плодом только вашей галлюцинации, ваши желания исполнялись бы с пугающей быстротой. Ну, а поскольку этого не происходит... — ведь не происходит же? — вот видите...

Как-то это... унизительно.

Унизительно? Ну, не более чем допущение, что всей вашей жизнью управляет Бог.

Бог — это совсем не унизительно.

Может быть. Кому как.

Послушайте, а что ВЫ здесь делаете?

Я? — задумался Валентин. — Если бы знать. Боюсь, я — плод вашей галлюцинации.

А остальные?

И остальные тоже. Может быть. Впрочем, я не уверен.

А можно ли воздействовать на чужие галлюцинации?

Попробуйте. Только будьте осторожны, умоляю вас.

Он снова надолго замолчал, потом вдруг вскинул голову, огляделся, пробормотал какие-то извинения и вышел.

Какие-то у меня недоделанные галлюцинации, — сказал я себе. — Хотя нет, я не прав. Вот эта комната, да и замок вообще — вполне доделанная и устойчивая галлюцинация. Только вот моя ли? Это несправедливо — мои галлюцинации недоделанные, а чьи-то — доделанные. Да ну! Все вздор! Какие галлюцинации! Бред какой-то! Обидно как-то чувствовать себя плодом галлюцинации. Хотя... Если разобраться...

Но разбираться не хотелось. Хотелось спать... Да, вот уснешь, и что-нибудь стрясется, и обязательно неприятное.

Однако ничего неприятного не произошло. Не произошло вообще ничего. Я проснулся ранним утром, подошел к окну, больше похожему на бойницу, посмотрел наружу. Светло. Тепло. Лето, словом. Пришла неожиданная мысль: а какое сегодня число?

— Дворецкий! — позвал я, потом увидел на стене шнурок звонка, позвонил. Дворецкий явился через полминуты.

— Сэр?

Какое сегодня число?

Пятнадцатое июля, сэр.

Я так и думал. Спасибо. — Я действительно так и думал. Я приехал сюда двенадцатого, и прошло уже три дня. — А теперь отведите меня к хозяину. Или к хозяйке.

Следуйте за мной, сэр.

Вот так легко? Какого же черта он не сделал этого раньше? Хм, а я его об этом просил? Мы прошли по лабиринту коридоров, лестниц, переходов, мимо многочисленных дверей (я подумал, что даже под страхом смерти не запомню дорогу) и оказались перед массивной резной дверью трехметровой высоты, в которую дворецкий осторожно постучал. Никто не отозвался. Тогда дворецкий сказал:

— Ладно, не будем ломать комедию. Входите! Да входите же! Вы хотели видеть хозяина, и вы его видите перед собой.

Вы?!

Да. А что, не похож?

Не очень.

Ну, это не существенно. Входите же!

Я повиновался. Мы вошли в запущенную, запыленную комнату, огромную, как зал для танцев. Всю обстановку составляли два глубоких кресла, в которые мы уселись друг против друга.

Вас удивляет обстановка? — спросил хозяин.

Немного.

Сами виноваты.

Ну конечно. Эта комната — плод вашего воображения.

Вот как... Знаете, мне кажется, что мое воображение что-то не очень. Гости, например. Они какие-то странные... Теперь еще эта комната.

Да нет, с воображением у вас все в порядке, — улыбнулся хозяин. — Даже более чем, я бы сказал. Этот замок — очень удачно получилось. Да и гости тоже.

А вы? — осторожно поинтересовался я.

Я? Нет, тут не вы постарались. — Он усмехнулся. — Впрочем, вы тоже приложили ко мне руку, на самом деле я немного не такой, может быть, даже совсем не такой. Вы сделали меня чопорным, английским каким-то, наверное, так выглядел Бэрримор из Баскервиль-холла.

Послушайте... Но вот эта дурацкая черная месса... Ее тоже я придумал?

Нет, тут накладочка вышла. Вы уж не сердитесь.

Да я не сержусь. Хотя грудь до сих пор болит. А история с Яорой?

Какой Яорой? Ах, Яора... Ее зовут Мария, кстати. Это вам подарок. В качестве утешения.

А этот... Который отражается в зеркале?

А, он глупец. То, на что вам потребовалось несколько часов, он осилил только через сто лет. Не обращайте на него внимания. Только впредь будьте поосторожнее и не заходите в Зазеркалье. Впрочем, трудно сказать, с какой стороны зеркала находится Зазеркалье. Кстати, стоимость зеркала придется вычесть из вашего жалованья, вы уж не обессудьте.

Так мне все-таки заплатят?

А вы сомневались? Заплатят.

А дорогое ли зеркало?

Ну, если его продавать на аукционе, да еще с тем, кто в нем отражается, думаю, тысяч на пятнадцать долларов оно потянет.

Вот это да!

А вы думали, — улыбнулся хозяин. — Но с вас мы возьмем по остаточной стоимости, с учетом амортизации, — он засмеялся. — Тысячу долларов.

Спасибо. Знаете, у меня отлегло от сердца.

Не сомневаюсь, — он снова засмеялся.

А когда я смогу получить расчет?

Хм, — сказал он, — я ошибся. Я полагал, что следующим вашим вопросом будет “А в чем же заключается моя работа?” Вы более меркантильны, чем я думал.

Вас это огорчает?

Мне все равно.

Тогда ответьте, когда я смогу получить расчет, а потом — в чем заключается моя работа.

Отвечаю: расчет вы можете получить хоть сейчас, а в чем заключается ваша работа — я не скажу. Ну, не делайте такие большие глаза. Это вам знать не нужно. Здесь как раз такой случай, когда много будешь знать — скоро состаришься. Шучу. Но знание помешает работе, которая не закончится даже с вашим отъездом. Так что даже и не просите. Я не скажу вам это и после того, как вы получите деньги. Но догадываться вы можете, это ваше право. В принципе вы свои двадцать пять тысяч уже отработали, так что я могу отсчитать их вам тут же, не сходя с места.

Будьте добры.

Пожалуйста, — Он достал из внутреннего кармана ливреи толстую пачку банкнот, протянул мне. — Двадцать пять тысяч, получите и распишитесь. Насчет платы за разбитое зеркало я пошутил.

Спасибо. Где расписаться? Он засмеялся, и я понял, что это тоже была шутка.

Когда я могу уехать?

Уехать? — он, казалось, растерялся. — Ах, уехать! Да хоть сейчас. Проводить вас к выходу?

Да, пожалуйста. Хотя... Подождите. Сколько мне будет стоить десяток маленьких зеркал?

Зачем вам?

Небольшой сюрприз для Того, Кто Отражается В Зеркале.

Он долго смотрел на меня, не понимая, потом до него дошло, и он засмеялся.

Нисколько. Фирма дарит вам их. Я пришлю вам горничную. А сейчас позвольте проводить вас в ваши комнаты. Или все-таки к выходу?

Можно один вопрос?

Давайте.

К чему все это?

Вы неправильно ставите вопрос, — он улыбнулся. — От чего все это — вот как нужно ставить вопрос. Не ОТЧЕГО, а ОТ ЧЕГО — почувствуйте разницу. И попробуйте ответить сами. Пойдемте.

В моей гостиной поставили новое зеркало. Я попросил об этом. Оно оказалось немного новее прежнего, лет этак на сто. Когда рабочие ушли, я подошел, посмотрел на свое отражение. Оно нахмурилось.

Все еще злишься на меня? — спросил я. Он не ответил. — Перестань. Я уезжаю. Но у меня для тебя есть подарок. — Я показал на стопку зеркал, лежащих на столе.

“Не понимаю”.

Сейчас поймешь.

Я открыл дверь в коридор и повесил на стене первое зеркало. Он с интересом наблюдал за моими действиями. В конце коридора я повесил второе зеркало, так, чтобы в нем отражалось первое. Так, вешая зеркала на заранее вбитые гвозди, я вышел на парадную лестницу, ту самую, с балясинами. Здесь я укрепил последнее зеркало, заглянул в него.

Ну, как тебе подарок?

“Спасибо! — пронеслось в моей голове его восхищение. — Теперь у меня есть весь мир!”

— Ну, про весь мир это слишком сильно сказано, но теперь у тебя немного больше, чем было раньше.

Он улыбнулся. Мы пожали друг другу руки через стекло, я подхватил свой чемодан, уже стоящий на лестнице, и пошел к выходу. И я уже знал, что никакого замка в сибирском лесу нет, и стоит мне оглянуться назад, я не увижу ничего, кроме деревьев; я оглянулся-таки, но увидел не только деревья, но и старую-старую избушку, вросшую в землю, покосившуюся, почерневшую от времени — этакое таежное зимовье за сотни верст от ближайшего жилья; и никаких дорог вокруг, не говоря уж о такси, хотя могли бы и проводить по-человечески, как встретили, работодатели несчастные!

А хозяин был прав — не К ЧЕМУ все это, а ОТ ЧЕГО. Я знал, от чего. От той тоски, что охватывала меня каждое утро, когда приходилось просыпаться, от той безысходности, которая проглатывала меня ежедневно, от жуткого, испепеляющего желания исправить то, что произошло, и от сознания своего бессилия и невозможности что-либо изменить... И от того чувства, что хочется куда-то сбежать, где-то спрятаться, и от сознания того, что никуда не убежишь и не спрячешься... Везет не только везунчикам, но и тем, кому перед этим фантастически не повезло. Мне, наконец, повезло. Нет, конечно же, эти двадцать пять тысяч долларов не исправят того, что было, но они позволят начать новую жизнь, в которой, возможно, уже не будет той тоски... Или будет? Да и повезло мне вовсе не из-за денег...

Я достал из чемодана плащ, перекинул его через руку — так, на всякий случай, — зашвырнул тяжелый чемодан в кусты и зашагал куда глаза глядят. Что ж, будем галлюцинировать дальше. И отражаться в чьем-то зеркале. Лишь бы Зазеркалье оказалось достаточно большим. В конце концов, не все так уж плохо. Бывали же такие моменты, когда галлюцинация по имени Жизнь мне нравилась...

 

Курс практической магии

 

Прозвенел звонок, и мы стали ждать. Урмас заметно волновался. Он мелко тряс коленкой и поедал глазами дверь. Джонни с напускным равнодушием уставился в окно — все мы давно уже привыкли, что за окном творится черт знает что. В данный момент болотного цвета тираннозавр задумчиво и скорбно жевал “жигуленка” директора школы. Но то, что происходило за окном, нас мало трогало. А трогало нас начало первого в нашей жизни урока магии. Лидочка стреляла глазами. Глаза у нее красивые, серо-голубые, а когда она ими стреляет, они становятся еще красивее. Лидочка это знала и беззастенчиво этим пользовалась. Непонятно только, почему она пользовалась этим именно сейчас, когда ее почти никто не видел, даже Коля, предмет ее обожания. Этот предмет совместно с Урмасом поедал глазами входную дверь. Лично я смотрел то на коленку Ур-маса, пытаясь подсчитать амплитуду и частоту ее колебаний, то на Лидочку, то на дверь. Дверь, между прочим, так и не открылась. Просто воздух перед нею сгустился в невысокого худого мужчину лет этак пятидесяти, в черной мантии и академической шапочке, из-под которой торчали соломенные пряди. Мужчина вид имел весьма свирепый, смотрел на нас орлиным взором. Мы восхищенно вздохнули, пораженные его волшебным появлением.

Здравствуйте, дети, — сказал мужчина, яростно сверкая глазами.

Мы послушно встали. Лидочка прыснула. Мужчина принялся сверлить ее взглядом. Колька ткнул меня локтем в бок и прошептал: “Во наглый, а?” Действительно, если Лидочку с некоторой натяжкой еще можно было отнести к детям, то Урмас с его сорока пятью никоим образом к ним не относился. Мужчина перевел взгляд на Кольку и принялся сверлить. Колька скорчил одну из своих уморительных гримас и пробубнил:

— Здравствуйте, господин учитель, — при этом он попытался сделать реверанс и смахнул со стола мою тетрадь. Учитель покивал с таким видом, будто он знал, что встретит в классе именно таких оболтусов, и мановением длани разрешил сесть.

Я не оговорился, — начал он скрипучим голосом. — Вы для меня дети. Вот тебе, — он подскочил к Урмасу, — сколько лет? Можешь не отвечать, я и сам знаю. — Урмас захлопнул открытый было рот. — А вот спроси меня, сколько мне лет? Ну спроси, спроси! Можешь не спрашивать, я и сам скажу, — Урмас опять захлопнул рот. — Мне пятьсот пять лет. — Он оглядел нас с подозрительностью шпиона, проверяя, верим мы или нет. — Вот так-то, дети. Что такое? — вопросил он, заметив поднятую Колькину руку. — Вопросы? Ну давайте, давайте.

Я просто хотел сказать, — Колька шмыгнул носом, изображая смущение, — я просто хотел сказать, что для своего возраста вы прекрасно сохранились, господин учитель. Позвольте узнать, в каком холодильнике вас держали? Лидочка снова прыснула.

Та-ак, — протянул учитель, перекраивая свое лицо в зловещую физиономию. — Весьма остроумный молодой человек. Весьма. Садитесь, молодой человек. Жаль. Очень жаль. А как вы думаете, чего мне жаль? Мне жаль, что времена нынче не те. Да. Не те... Лет эдак четыреста назад я замуровал бы вас в каменном мешке... Или сварил в кипящем масле... — Он зажмурился, представляя, как он варил бы молодого человека Кольку в кипящем масле, — Или... превратил бы вас в крысу. Или... в паука... Словом, мне очень, очень жаль. Но не огорчайтесь — без наказания вы не останетесь, молодой человек. Чтобы, так сказать, ни вам, ни другим неповадно было. — Он взмахнул рукой, и Колька начал каменеть. Мы только ахнули — рядом со мной сидела каменная статуя Кольки, одетая в его рубашку, джинсы и кроссовки.

А... Э... А он... — начала Лидочка, растерянно колупая ухо возлюбленного.

Не беспокойтесь, юная барышня, это не навсегда, это только на время урока. Передайте этому не в меру болтливому молодому человеку, что материал урока я с него спрошу. Еще как спрошу, — Учитель оперно расхохотался. Отсмеявшись, он сурово уставился на нас, притихших и покорных. — Меня называть — Магистр. Не господин Магистр, не товарищ Магистр, упаси боже, а просто — Магистр. Смирно сидеть. Не зубоскалить. Не разговаривать.

Не хихикать! — Он помахал перед Лидочкиным носом корявым пальцем. Лидочка скосила глаза и всхлипнула. — Не плакать! — Лидочка послушно высморкалась в кукольный платочек. А магистр продолжал: — Итак, начнем, наконец, урок. Будьте добры, дети, сказать мне, как называется то, что вы сейчас увидите.

Он простер руку в направлении дальнего конца тяжелого и длинного дубового стола, за которым мы сидели, и про который зубоскал Колька говорил, что он стоит столько же, сколько вся школа. Там на стеклянном подносе стоял обыкновенный стеклянный графин и еще более обыкновенный граненый стакан. Графин зашевелился, приподнялся, вынул из себя пробку, наклонился и налил полный стакан воды. Стакан тоже приподнялся и поплыл вдоль стола, прямо в руку Магистра, который выпил воду и отправил стакан назад. Стакан слегка стукнул по подносу, графин закрылся пробкой и поставил себя на место.

Bay! — в один голос сказали Лидочка и Джонни.

Ну-с, — гордо сказал магистр. — Кто хочет ответить?

Я, — скромно сказала Лидочка и встала, — Это называется телекинез.

Браво, — ответствовал магистр и даже пару раз хлопнул в ладоши. — Именно так это и называется. Перемещение предметов силою мысли. А теперь — внимание! — он поднял палец, и тот сверкнул, как кинжал, — Открываю вам первую тайну. Никакого телекинеза не существует!

Урмас шумно выдохнул, Лидочка нервно хихикнула. Джонни посмотрел на меня и пожал плечами.

Да-да, дети, — радостно сообщил Магистр, наслаждаясь нашей растерянностью. — То, что вы сейчас видели, — надувательство чистейшей воды. Нет-нет, никаких веревочек! Никаких подтасовок. Более того! Даже никакого гипноза! Сейчас смотрите внимательно.

То, что мы увидели дальше, потрясло нас гораздо больше, чем наливание воды без помощи рук. Магистр был как бы одновременно в двух местах. Один стоял у стола с простертой дланью, а другой, неявный и расплывчатый, подошел к графину, вынул пробку, налил воды и понес стакан первому. Первый выпил воду, передал стакан второму, и тот вернул его на место, заткнул пробкой графин, вернулся к первому и слился с ним.

Вот! — торжествующе сказал Магистр. — А теперь сыграем в игру “найди десять отличий”. Хотя отличие тут всего одно. Ну-с? — он вопросительно уставился на нас.

Я поднял руку и получил милостивое разрешение говорить.

Графин в первом случае оставался висеть в воздухе.

Браво! — взревел магистр. — Браво! Именно! Именно в воздухе! Демонстрирую еще раз. — И он продемонстрировал. Теперь магистров было уже трое. Третий, еще более расплывчатый и видимый вообще с трудом, держал на весу графин, пока два других манипулировали стаканом и водой. — Вот.

В более сложных случаях можно не только троиться, но и десятериться и даже... В общем, до бесконечности. Итак! Что же вы видели? Трех магистров? Нет и еще раз нет! Вы видели одного магистра, то есть меня. Меня, но в разные моменты времени. Теперь возьмите ваши автоматические ручки и запишите... А лучше всего возьмите топоры и зарубите себе на носу первый постулат так называемой магии: время — это расстояние между событиями. Записали? Зарубили? Запомнили? А теперь я открою вам страшную тайну. Такую страшную, что когда я узнал ее в свое время, я не мог спать ровно три ночи. Впрочем, у нынешнего поколения, кажется, нервы покрепче. Итак! — магистр снова поднял сверкающий палец-кинжал. — Магии как таковой не существует!!! — Он победно оглядел нас, причем вся его театральная свирепость, которой он стремился запугать нас в начале урока, исчезла. Сейчас он просто светился счастьем, и было видно, что он вовсе не пожиратель нерадивых учеников и не кровожадный инквизитор, развлекающийся на досуге варкой младенцев в масле, а именно Магистр. Рядом кто-то противно шмыгнул носом. Я обернулся, почти въехав носом в комично-обиженное Колькино лицо. Он перестал уже быть каменным. Но мне было не до него.

Да! — ораторствовал Магистр. — Ведь что такое магия в представлении обывателя? Это заклинания, заклятия, приворотные зелья, волшебные палочки, провидение будущего, философский камень, наконец! Вампиры, вурдалаки, оживающие мертвецы, кровь невинных младенцев, ведьмы, шабаши, сатанинские ритуалы и прочая, прочая, о чем даже смешно говорить! Уверяю вас, дети, ничего этого в магии нет! Что такое? — Последнее восклицание вырвалось у Магистра при виде поднятой Колькиной руки. — Вопросы? Ну, давайте, давайте!

Да я вот хотел выяснить насчет заклятий, — смиренно сказал Колька. — Это, как его, мое эээ... наказание... Оно что, не заклятие?

Нет, это не заклятие, — ответствовал Магистр. — Точнее, заклятие, но не такое, о каком вы думаете. В свое время мы поговорим и об этом.

Да уж, не заклятие, — прогудел Колька мне на ухо. — А какого тогда, спрашивается, у меня теперь все кости болят?

Смотрите! — сказал Джонни, указывая на окно. За окном встретились два Магистра, как две капли воды похожие на нашего. Они пожали друг другу руки и пошли по дорожке, тщательно обходя не доеденные тираннозавром останки директорских “Жигулей”. Магистр проследил за нашими взглядами, смущенно кашлянул, щелкнул пальцами, и тут же грянул звонок, с последней трелью которого наш Магистр растаял и... присоединился к тем двум за окном.

Гонит он, — убежденно сказал Колька, провожая Магистров взглядом. — Как пить дать гонит!

Мы молча согласились, что да, дескать, Магистр действительно гонит. А я встал, подошел к графину и тщательным образом исследовал его на предмет невидимых ниточек. Но Магистр был конкретным дмагом, он таких следов ни за что бы не оставил. И тут Магистр материализовался в классе, застав нас врасплох, и свирепо спросил:

— Ну-с, так каков же первый постулат так называемой магии?

И мы нестройным хором ответили:

— Время — это расстояние между событиями.

Молодцы! — восхищенно сказал Магистр. — Вот и подумайте над этим на досуге. Крепко-крепко. Пошевелите извилинами, — он уставился на Кольку и неожиданно заорал: — Если, конечно, они у вас есть!

И исчез, оставив нас с открытыми ртами.

Вот блин, — сказал Колька. —  Ну дает, а?

Мы вышли на улицу. Урмас тут же закурил. Джонни тоскливо поглядывал на него и украдкой вздыхал — он бросил курить две недели назад и тяжко страдал от никотинового голода. Лидочка оттащила Кольку в сторонку и защебетала что-то ему на ухо, поминутно оглядываясь и делая таинственное лицо.

Ну что, ребята, — сказал я. — Что вы думаете обо всем этом?

Джонни пожал плечами, а Урмас вынул сигарету изо рта, тщательно стряхнул пепел и молвил:

— Красиво.

Что красиво?

Ну сам подумай. Время — это расстояние между событиями. Разве не красиво?

Я подумал. Подумал и согласился, что да, пожалуй, красиво. Только вот к чему бы это все, хотел бы я знать. Кстати... Или совсем не кстати... Директорский “жигуленок” мирно стоял там, где директор его припарковал, и не было на нем никаких следов тираннозаврьих зубов. И при всем при этом — магии никакой не существует! Было от чего голове пойти кругом... Кстати, вчера на физике учитель то же самое говорил, только другими словами. Нет, что и говорить, интересное место — эта наша школа. Ох, какое интересное!

 

 

Урок магии — два раза в неделю — как вам это понравится? Мало. Я с нетерпением ждал пятницы. А пока мы мучились с физикой, математикой, механикой, космогонией и теорией относительности. Эта самая теория доставляла нам больше всего хлопот. Колька сказал, что эта штука довольно-таки кучерявая, и она задаст еще нам жару, будьте покойны. Мы были покойны, потому как не согласиться было нельзя. Особенно досаждал нам этот самый перигелий Меркурия, будь он неладен со всем его ливером (по выражению Кольки, опять-таки). Да мы-то еще ничего, особенно Урмас, а вот Лидочке перигелий ужасно не нравился, она даже сказала как-то с ясными глазами:

— Надо бы попросить Магистра, чтобы он этот перигелий вообще упразднил.

Как это? — Урмас до того удивился, что даже забыл поднять сигарету, выпавшую от неожиданности.

А так, — Лидочка капризно поджала губки. — Пусть крутится по круговой орбите! Жалко, что ли?

Урмас хмыкнул, но про сигарету так и не вспомнил. Лидочка, конечно же, и не думала ходатайствовать перед Магистром о перигелии. Еще бы! Представляю, что сказал бы Магистр.

На втором уроке Магистр появился в классе как все люди — войдя в дверь.

Здравствуйте, дети, — произнес он необычайно сладко, подождал, не возникнут ли у нас протесты по поводу такого обращения, но поскольку мы стояли, скромно потупившись, разрешил сесть и начал: — Ну-с, мы помним про первый постулат? Помним? Какие молодцы, а? И вы помните? — закричал он, подскочив к Кольке и вперив в него свой сверкающий палец.

Помним, — сказал Колька, насупившись. — Хоть на меня и было наложено то, чего нет, но помним. Время — это расстояние между событиями. Вот.

Магистр хмыкнул.

Ну-с, а что еще мы помним?

Помним, что магии не существует, — отозвался Колька. — Вот только каким образом...

Не бегите впереди паровоза, молодой человек! — свирепо сказал Магистр. — Как раз сегодня мы будем обсуждать это вопрос. Садитесь, молодой человек. Итак, дети, что я говорил на прошлом уроке? А говорил я, дети, о том, что магии не существует. Однако концовка урока якобы опровергает мои слова. Но это только кажется, дети, только кажется. Что, собственно говоря, вы видели? Трех Магистров, только и всего. Только и всего! Один из этих Магистров, дети, стоящий в данный момент перед вами, живет в одном с вами временном отрезке, а два других, позвольте заметить, в двух других отрезках. Хе-хе. Впрочем, это тоже бред. Все не так. Магистр всего один — это я. Я живу в трех временных отрезках одновременно. Точнее, почти одновременно. Кстати, о птичках. Тот фокус с графином наглядно демонстрирует... Впрочем, нет, — перебил он сам себя. — Это будет, пожалуй, слишком сложно для вас. Пока сложно. Итак, дети, мы с вами знаем, что такое время. И что же нам дает это знание? О, это знание дает так много, что можно просто офонареть. Так, кажется, выражается современное поколение? Можно, конечно, показать вам еще несколько магических фокусов. Так, например, очень эффектно смотрится фокус с луком и стрелами. Вопрос только в том, найдется ли среди вас человек, способный выстрелить в меня из лука? — Он пристально посмотрел на Кольку и хмыкнул. — Но это неважно.

Нет, ну почему же? — подал голос неугомонный Колька. — Мы очень хотим посмотреть эффектный фокус с луком и стрелами.

Магистр возмущенно пожевал губами, раздумывая, что бы такое сказать наглому мальчишке, которого он почему-то называл не иначе как “молодой человек” и на “вы”, не нашел достойного ответа и снова хмыкнул, сверля наглеца взглядом.

Ладно-ладно, — сказал он наконец. — Значит, вы-то и будете исполнять в этом фокусе одну из главных ролей.

Вращая глазами, Магистр лихо выхватил из воздуха резной лук и кожаный колчан со стрелами. Грозно глядя на Кольку, он вручил ему оружие и сказал:

— Встаньте в дальнем углу, вложите стрелу и цельтесь сюда, — он указал себе на грудь.

Ухмыляясь, Колька принял лук, отошел в указанное место и принялся прилаживать стрелу. Магистр встал у доски, скрестил руки на груди. Колька приладил стрелу, натянул тетиву и прицелился. Мы затаили дыхание.

Ну-с, молодой человек, — сказал Магистр. — Стреляйте!

Колька шмыгнул носом, жалко улыбнулся и стал целиться. Лидочка тихо ойкнула, увидев зазубренный наконечник боевой стрелы.

Гм, — сказал Колька. — Неудобная штука...

Быть может, вы предпочли бы арбалет? — издевательски улыбаясь, сказал Магистр.

Да нет, что вы, что вы, я и из лука могу.

Колька принялся целиться в третий раз. Лидочка снова ойкнула и прикрыла рот рукой. Колька целился мучительно долго, и Магистр начал терять терпение.

Ну-с, молодой человек?

Да что я, убийца, что ли? — сказал Колька, опуская лук. Лидочка громко выдохнула.

Мда... — сказал Магистр. — Придется самому. — С этими словами он раздвоился, второй Магистр взял у обалделого Кольки лук и стрелы, бесцеремонно отодвинул его, прицелился и выстрелил. Стрела коротко просвистела. Лидочка вскрикнула. Второй магистр исчез, а первый стоял, приколотый стрелой к классной доске и победно улыбался.

Ну что, — сказал он ядовитым голосом. — Я же говорил, что это эффектный фокус! Он постоял еще минуту, наслаждаясь нашим удивлением, потом отошел от доски. Стрела свободно проходила сквозь его тело. Оставив стрелу торчать в доске, Магистр снова победно оглядел нас и обратился к Кольке:

— Вам, молодой человек, вовсе не стоило бояться стрелять. Это абсолютно безопасно. Более того, это абсолютно безопасно даже с огнестрельным оружием, правда, не так впечатляет.

И после этого он утверждает, что магии не существует, — пробормотал Колька себе под нос. Но Магистр услышал. Он триумфально улыбнулся и сказал:

— Да-с, молодой человек. Я готов повторить это тысячу раз!

Ну зачем же тысячу, — сказал Колька. — Одного раза будет вполне достаточно.

Магистр попыхтел, попыхтел, но потом решил, что на этот раз связываться с задирой-Колькой не стоит, и продолжил:

— Так вот, дети, я прав. Никакой магии в обычном понимании слова.

А в необычном? — снова встрял Колька.

И в необычном тоже. Невежественным людям обыкновенные законы физики кажутся магическими, — Магистр пожевал губами и заорал: — Но вы-то не обычные люди! — Он успокоился и сказал нормальным голосом: — Я просил вас подумать на досуге над первым постулатом. Кто-нибудь дал себе труд подумать? А? — Он оглядел нас сверкающим взором. — Что молчите? А вы, молодой человек? — он повернулся к Кольке.

А я что? Я ничего, — сказал Колька, пожимая плечами. — Чуть что, сразу я.

Ага! — обрадовался Магистр. — Значит, никто не пошевелил своими извилинами? Ну что ж, я попытаюсь растолковать вам первый постулат. Время — это четвертая координата пространства. То есть вдоль линии времени можно точно так же ходить, как вдоль линии ширины. Или длины.

Магистр сделал эффектную паузу, в которую тут же влез Колька:

— А вдоль высоты?

И вдоль высоты, молодой человек, — миролюбиво согласился Магистр. Сегодня он был удивительно покладист. — Идите сюда, барышня, — неожиданно он поманил к себе Лидочку.

Лидочка испуганно встала и обреченно побрела к доске. Магистр наклонился к ней и с минуту что-то шептал ей на ухо. Лидочка кивнула и задорно посмотрела на нас.

А сейчас мы продемонстрируем так называемый фокус с исчезновением. Исчезни! — приказал он Лидочке, и та исчезла.

Мы раскрыли рты, а Магистр сказал:

— Вы что же, думали, что я разжую вам все от начала до конца? Думайте! Шевелите мозгами! — Он скорчил свирепую физиономию и заорал: — Если они у вас есть!

С этими словами он тоже исчез и тут же прозвенел звонок. Мы вышли во двор и увидели Лидочку, сидящую на скамейке. Она радостно улыбалась. Мы окружили ее и молча ждали.

Что? — спросила Лидочка, и улыбка медленно растворилась у нее на лице. — Что?

Рассказывай, — сурово сказал Колька.

— Да чего рассказывать? — засуетилась Лидочка. — Когда он сказал “Исчезни”, вы вдруг застыли как каменные, а я просто вышла из класса, и все.

И все? — так же сурово спросил Колька.

И все, — Лидочка совсем растерялась.

Да ладно тебе, — миролюбиво сказал Джонни. — Не обращай на Кольку внимания.

Как это не обращай? — возмутился Колька. Он подхватил Лидочку под руку и увел ее. Урмас выдохнул дым и сказал:

— Ну что? Будем думать?

Вот еще, — ответил Джонни. — Думай не думай...

А сто рублей — не деньги, — закончил я. Мы улыбнулись друг другу и разошлись. Однако через минуту меня окликнул Джонни.

Слышь, а ведь есть еще, по крайней мере, один постулат, — сказал он, заговорщически подмигивая. — Или еще несколько. Каково, а?

“Да уж, — подумал я. — Действительно, каково?” Нет, все-таки интересное это место — наша школа.

 

Профессиональный друг

 

Дюк заглянул мне через плечо и с неудовольствием сказал:

— Опять в чате сидишь.

Сижу, — отозвался я, — а что?

Да ничего. Зря проводишь время.

Почему зря? Общаюсь с людьми.

Меня тебе мало? — Дюк насупился и отвернулся.

Да ты ревнуешь?! — ахнул я.

Ревнуешь, ревнуешь, — проворчал Дюк. — Мо-орнам не свойственно чувство ревности.

Как же не свойственно, когда ты ревнуешь? Причем напропалую! — Я повернулся к нему всем телом, с интересом всмотрелся в его лицо. Дюк насупился еще больше и сказал:

— А может быть, ты сдашь меня назад? Зачем я тебе? Чатиться будешь себе, и все дела.

Ну Дючок, ну не ревнуй, ну пожалуйста, — я протянул руку, чтобы погладить его, но он увернулся. Он всегда уворачивался, даже когда был повернут ко мне затылком. Я подозревал, что он видит всей поверхностью тела, а глаза — это так, для людей, нарисованные. Говорят, еще никому из людей не удавалось ударить моорна, как некоторые ни старались — они всегда успевали увернуться. Более того, их никто не мог просто потрогать, поэтому и ходили дурацкие слухи о том, что температура тела у моорнов — многие сотни тысяч градусов.

Да я не ревную, — вздохнул Дюк, подплывая поближе. — Ты вот лучше вспомни, какая сегодня дата.

Дата? — я принялся старательно вспоминать. — Дата, дата... А какая сегодня дата?

Два года назад ты взял меня к себе.

Ба! — я хлопнул себя по лбу. — Действительно, двадцать девятое августа. Извини, друг, забыл.

Забывчивы вы очень, молодой человек, — ворчливо сказал Дюк.

Так у нас сегодня праздник? Давай выпьем водочки?

Моорны не пьют, ты же знаешь, — укоризненно вздохнул Дюк.

Зато люди пьют, — сказал я и пошел на кухню. В холодильнике стояла значительно початая бутылка водки. Я взял огурец, из шкафа достал две рюмки, вернулся в комнату, налил себе полную, а Дюку плеснул чуть-чуть. — Это так, чисто символически. Русские не пьют в одиночку. Ну, за годовщину!

Алкоголик, — проворчал Дюк. — Лучше бы ты сегодня не пил. Точнее, сейчас не пил, выпил бы позже.

Ммм... нет. Никакой я не алкоголик, и ты это прекрасно знаешь. Хорошая штука огурец, не хочешь попробовать?

Дюк отвернулся.

Да, я знаю, кроме того, что моорны не пьют, они еще и не едят. Питаются святым духом.

Не святым духом, а солнечным светом, воздухом и твоим настроением, — поправил Дюк.

Моим настроением?! — притворно ахнул я, — Так вы энергетические вампиры?!

Сам ты вампир! — гордо сказал Дюк. — У нас и ротового отверстия-то нет.

Везет же вам, — вздохнул я. — Солнечным светом они питаются, видите ли. А мы вот добывай себе пищу, в поте лица своего. Так, значит, два года уже прошло? Слушай, срок приличный, а мы с тобой ни разу еще не поссорились по-настоящему.

Для тебя нет никакой необходимости ссориться, — ответил Дюк. — Вот я знаю одного моорна, он живет у джентльмена преклонного возраста...

Нет, чтобы проще сказать, — перебил я, — у старика. Любишь ты витиевато выражаться.

Так вот, — продолжал Дюк, — они ссорятся пять раз на день. И старик чувствует себя великолепно. А тебе это не пойдет на пользу.

Много ты понимаешь, — проворчал я, — что мне пойдет, а что мне не пойдет.

Если бы у меня были плечи, — сказал Дюк, — я бы пожал ими в ответ.

Хорошо, что у тебя нет плеч, — радостно парировал я, — а то ты ими только и пожимал бы целыми днями.

Дюк улыбнулся, выплыл на кухню, я услышал звук открываемой хлебницы.

У тебя хлеба нет, — сообщил он, возвращаясь. — Сходить бы надо.

Вот и сходи, — буркнул я.

Кому нужен хлеб? Мне?! — ахнул Дюк.

— Мне, — сказал я. — А ты бы сходил, не развалился.

У меня нету рук держать авоську, — светски улыбнулся Дюк. — И потом, куда я положу деньги? А без денег мне не дадут.

Как авоську держать, у него рук нету, а как в хлебнице шариться, у него руки есть. Как ты открыл хлебницу?

Дюк не удостоил меня ответом. И правильно сделал — он все равно не смог бы объяснить, как он открыл хлебницу, а я не смог бы понять. Когда-то он пытался объяснить. Больше не пытается. Наверное, ему просто лень.

Давай, давай, сходи за хлебом, — настойчиво повторил Дюк.

Вот пристал! — огорчился я. — Ладно, будет тебе хлеб.

Я встал, взял деньги и пошел к двери.

Стой! — сказал Дюк. — Ты что, в таком виде и пойдешь?

А что? — я оглядел себя: спортивные штаны, футболка, тапочки. — Что тебе не нравится?

Переоденься! — приказал Дюк. Именно приказал!

Ты что это, родной? — опешил я. — Выйти за хлебом — и переодеваться?! До магазина два шага! Вид как вид, вполне приличный.

Не хочешь, не надо, — неожиданно согласился Дюк. — Только потом чур на меня не пенять.

Какой-то ты сегодня не такой, — озабоченно сказал я, протягивая руку, якобы для того, чтобы потрогать Дюков лоб. Дюк привычно увернулся. — Вроде не очень жарко, а перегрелся.

Пошли, пошли, — Дюк был уже у двери, нетерпеливо покачивался на уровне моей головы.

Ну, пошли, — я снял авоську с вешалки, открыл дверь.

Дюк выплыл первым. Я пожал плечами и последовал за ним. Что это он так торопится?

До магазина было действительно два шага — он помещался на углу моего дома. Как говорил Дюк — с крыльца упал и уже там, даже не интересно. В магазине было пусто — только продавец скучал за прилавком. Я купил булку хлеба, причем Дюк сопроводил покупку загадочным замечанием: “Впервые тот факт, что ты ешь так много хлеба, пойдет тебе на пользу!”, и собрался выходить, когда в дверях столкнулся с девушкой небесной красоты. Светлые коротко остриженные волосы, серо-голубые глаза... У ее плеча висел добродушный моорн. Я вышел из магазина какой-то обалдевший и уставился на девушку сквозь стеклянную дверь. Стройная, худенькая блондинка...

Что, понравилась? — прошептал Дюк. — Давай, познакомься с ней!

В таком-то виде? — сказал я.

А что вид? — спросил Дюк. — Вид как вид, вполне приличный, — передразнил он меня.

Девушка вышла из магазина, наши взгляды встретились, она едва заметно улыбнулась и скрылась за углом. Моорн, выплывший следом, скосил на меня глаза и улетел.

Ну что стоишь как пень? — сварливо сказал Дюк. — Пошли домой.

Слушай, — ахнул я, — ты знал?! Скажи, ты знал?!

— Как интересно, — задумчиво отозвался Дюк. — ее моорна тоже зовут Дюк. Советую обратить на этот факт пристальное внимание. Слушай, ты почему назвал меня Дюком?

По кочану! — буркнул я и пошел домой. Однако Дюк не собирался сдаваться и дома опять пристал ко мне с вопросом о своем имени.

Почему, почему, — сказал я. — У Грина есть такой рассказ “Капитан Дюк”. Мне он очень нравится. И капитан там как живой, этакий просоленный морской волк. Вот и назвал. Хотя ты, конечно, далеко не капитан. И не волк.

Да-а-а, — протянул Дюк. — Бывает же!

Что бывает?

Медведь с горы летает! — огрызнулся Дюк и уплыл в дальний конец комнаты.

Ты бы лучше сказал, как девушку зовут. Какое мне дело до ее моорна?

Я тебе что, сваха? Сам узнавай.

Какой же ты, — сказал я обиженно, — Друг называется.

Дюк ничего не ответил. А я подумал, что мне все-таки есть дело до ее моорна. Вообще-то девушке было не больше двадцати лет, а в таком возрасте девушки редко заводят моорнов. В таком возрасте девушки заводят собак и мягких пушистых кошек. Ну, еще бывает — каких-нибудь хомячков. Ее моорна тоже зовут Дюк, и мой Дюк советует обратить на этот факт пристальное внимание. Интересно — почему?

На часы посмотри, — неожиданно сказал Дюк, и я вздрогнул.

Ну, посмотрел.

Который час?

Половина восьмого. А что?

А ничего, — ответил Дюк, — запомни время.

Зачем?

Зачем, зачем, — проворчал Дюк. — Запомни и все. Пригодится.

Выспрашивать дальше не имело смысла — все равно не скажет. Ладно, запомним, не сломаемся. Я посмотрел на экран компьютера — там мелькали строчки сообщений, на жаргоне — “мессаги”, люди чатились вовсю. Надо бы выключить модем, деньги капают... Мне вдруг стало грустно. Девушка ушла, и я могу ее больше не увидеть. И почему Дюк не настоял на том, чтобы я переоделся, если знал? Знакомиться с девушкой, будучи одетым в спортивные штаны и стоптанные тапочки... Моветон... Хотя, возможно, что я слишком старомоден. Проще надо быть, проще, безнадежно сказал я себе, понимая, что проще-то как раз я быть и не могу.

Слушай, Дюк, — сказал я задумчиво. — А если я тебя сдам и возьму другого моорна, ты будешь по мне скучать?

Паша, — проникновенно ответил Дюк, — я же тебе объяснял...

Да, он объяснял. Что моорны общаются между собой мысленно, что-то вроде телепатии, что они вообще составляют единый организм, и если даже Дюк вернется на Моорн, он может видеть, слышать и осязать меня точно так же, как если бы находился рядом, а пришедший ему на смену моорн будет точно таким же, как Дюк, и я даже не замечу подмены. Профессиональный друг. И, как справедливо замечено Дюком, в этом словосочетании нет ничего оскорбительного. Быть другом — его профессия, и это единственное, что он умеет делать хорошо.

Дюк, а что вы делали до того, как мы вас открыли?

Ну, во-первых, не вы нас открыли, а мы.

Это как же? — опешил я.

Открыли бы вы нас, если бы мы этого не захотели!

Ну хорошо, а во-вторых?

А во-вторых, мы ничего не делали.

Совсем ничего?

Ну как тебе объяснить? Вот что ты сейчас делаешь?

Как что?! С тобой разговариваю.

Я имею в виду — физиологически.

Физиологически? — я задумался. — Живу.

Вот и мы до вас — жили. И сейчас живем.

Понятно. А скажи мне... Вот будущее вы можете провидеть?

Дюк покосился на меня, поморщился, ничего не ответил. Я покивал — если Дюк не отвечает на вопрос сразу, то и не ответит, как ни проси.

А на другой день вечером я вернулся с работы, первым делом высмотрел в квартире Дюка. Он улыбнулся, подплыл ко мне. Погладить бы его, так ведь не дается же! Жалко, что на работу моорнов брать не разрешают, вот Дюк и сидит весь день дома. Но ему не скучно, моорны не скучают.

Есть хочу, — сказал я. — Черт, забыл за хлебом заскочить.

Рано еще.

Это почему?

Рано говорю, — отрезал Дюк. — Посиди. Расслабься. Прими душ. Поешь. Потом сходишь.

Я насторожился. Дюк явно что-то знал. Даром, что ли, вчера он советовал мне запомнить время? Я выполнил программу Дюка буквально по пунктам: посидел, расслабился, принял душ, поел. Снова посидел. Посмотрел на часы. Половина седьмого.

Ну, — сказал я. — Еще целый час.

Какой час?

Ну какой же ты недалекий, Дюк! — я не отказал себе в удовольствии так сказать — Дюк постоянно меня так называет. — До половины восьмого еще целый час. Так что давай, развлекай меня.

Развлекать? А не ты ли говорил, что развлекать нужно недалеких людей, а нормальные люди развлекаются сами? — Дюк вернул мне мою шпильку и победно улыбнулся.    

— Ладно, ладно, — я сделал вид, что обиделся. — А я тебе анекдот не расскажу, вот.

Расскажи! Расскажи, — взмолился Дюк. Он обожает человеческие анекдоты. Дюк сделал такое уморительное умоляющее лицо, что я сжалился и рассказал ему анекдот про то, как Василий Иванович писал стихи про статую.

Смешно, — задумчиво сказал Дюк. Он никогда не смеялся над анекдотами, и зачем они ему нужны, непонятно. Судя по всему, сейчас весь Моорн “хохотал” над анекдотом о Чапаеве.

Времени было еще много, и я включил компьютер. Тяжело быть компьютерщиком. На работе пялишься в экран, так мало того, приходишь домой — и снова пялишься в экран. А толку? Никакого. Я заметил, что волнуюсь. Вот тебе и так! Кажется, скоро я увижу ту девушку и мне придется знакомиться. А что сказать? Да, что сказать-то? Какую-нибудь банальность? Вроде... Вроде... Что там говорят в таких случаях?

Я так ничего и не придумал. Спросил Дюка, но тот заявил, что он мне не нянька и учить меня знакомиться с девушками не намерен, гад такой.

В общем, к половине восьмого я вырядился как на свидание (да так оно и было на самом деле!) и спустился вниз. Дюк остался дома и, несмотря на мои увещевания, наотрез отказался сопровождать меня. Я вышел из подъезда. Что же делать? Рядом с домом, вдоль тротуара, сидели бабульки с цветами. Завтра дети идут в школу! — вспомнил я, подошел и, по какому-то наитию, купил букетик чудесных махровых астр. Потом минут пять простоял у дверей магазина, держа букет у груди и холодея при мысли о том, что девушка не придет, и придется возвращаться, и укоризненно смотреть на Дюка, хотя он, конечно же, ни в чем не виноват...

Но девушка пришла, я шагнул ей навстречу и сказал, протягивая букет:

— Вот. Это вам.

Спасибо, — голос у нее был просто волшебный! А глаза, распахнутые от удивления, совсем сказочные...

Ты чего так быстро? — спросил Дюк, когда я вернулся домой, напевая какую-то песенку.

Быстро?

Ну да. Девушка приходила?

Приходила.

Одна?

Что значит одна? Ах, ну да, моорна с нею не было.

И что?

— Что?

Почему ты здесь?

А где мне еще быть? Это мой дом, между прочим.

А девушка?

Что девушка?

Нет, вы посмотрите на него! — возмутился Дюк, летая из стороны в сторону, что означало у него крайнюю степень неудовольствия. — Корчит из себя этакого дурачка! Девушка где?

Ну где, где? — я пожал плечами. — Дома, наверное.

Та-ак... — сказал Дюк. — Ну и болван же ты!

А ты — колобок! — огрызнулся я, сладко улыбаясь. — Я назначил ей свидание!

Ну?! — Дюк даже не обратил внимания на колобка, хотя раньше всегда обижался. Или делал вид, что обижается.

Вот тебе и ну! Завтра мы пойдем с ней в театр.

Это хорошо, — Дюк перестал мотаться, улыбнулся нарисованным ртом, — А как ее зовут?

Как? Да, как же ее зовут? Знаешь, не спросил... Вот дурень, а? Не спросил. Ну ничего, еще спрошу. Как ты думаешь?

Дюк покрутил головой, хотя чем ему еще крутить, если у него ничего, кроме головы, нету.

Ну ладно, Дюк, ну чего ты? Ну спрошу завтра, какие мои годы. И не старайся, ты мне настроения не испортишь, оно у меня знаешь какое замечательное. Тебе и не снилось. Хотя тебе никогда ничего не снится. Бедный, бедный Дюк. Он не спит. Он не видит снов. Дюк, а вот возьму и женюсь на ней, а?

Какой прыткий! — сказал Дюк, улыбаясь. — Имени еще не знает, а уже жениться собрался. Не говори “гоп”...

Да я не говорю. Да, кстати! Или совсем не кстати? Хлеба-то я так и не купил! Дюк, а ты будешь на нашей свадьбе?

Сглазишь, чудило!

Тьфу, тьфу, тьфу через левое плечо, и по дереву постучим, вот так. Нет, не сглажу. Чувствую. Просто чувствую.

 

 

Когда я собирался в театр и наводил последний лоск, я предложил Дюку пойти со мной, заранее зная, что он не пойдет. Однако он, к моему безмерному удивлению, согласился. Я повернулся к нему и уставился в его ненастоящие глаза.

Ты пойдешь со мной?!

Пойду. А почему бы не пойти?

Ну... Я... Эээ... Буду не один.

Я знаю, — кивнул Дюк, то есть не кивнул, а качнул лицом вниз-вверх.

И, тем не менее, пойдешь?

Да. Кто, как не я, должен за тобой присматривать?

Та-ак... А тот Дюк... Он тоже пойдет?

— Да.

Ну, дела... — протянул я и принялся завязывать галстук.

Чего ты удивляешься? — Дюк поджал губы. — Ты же не на интимное свидание идешь, а в театр. А моорнов в театр пускают. Пока еще.

Вот именно: пока, — сказал я, справившись с галстуком.

Обидеть хочешь? — Дюк шмыгнул носом. — А зря. Да не переживай ты, мы будем висеть где-нибудь под потолком, в компании других моорнов. Могу я посмотреть спектакль, в конце концов?

Действительно, почему бы и нет? Пусть посмотрит спектакль, что он, изгой какой-нибудь?

Мы встретились возле того самого магазина — девушка жила в соседнем доме. И почему я ее раньше не видел? Ее моорн тоже пришел. Оба Дюка отлетели в сторону, висели за нашими спинами и имели парадный вид. Нет, я чувствовал себя идиотом и очень смущался под их взглядами.

Вас как зовут? — в первую очередь спросил я, вручая девушке букетик махровых астр.

Спасибо. Какие чудесные цветы. Меня зовут Даша. А вас?

А меня — Паша. В рифму.

Да, в рифму, — согласилась она. — А вы не знаете, почему моорны за нами увязались?

Понятия не имею, — я пожал плечами. — Мой сказал, что хочет посмотреть спектакль.

— Мой тоже. Вот театралы! — она улыбнулась, и я подумал, что чудеснее улыбки просто не может быть.

Подъехало такси, которое я заказал заранее по телефону, мы сели на заднее сиденье, моорны пристроились на крыше, и машина покатила к театру. На перекрестке двух транспортных потоков водитель притормозил перед светофором, потом тронулся, начал разгоняться. И тут нам поперек вылетела легковушка — на красный свет! — наш водитель резко крутанул руль и такси начало переворачиваться. Но не перевернулось. Какая-то сила приподняла машину, повернула и мягко поставила на дорогу. Даша схватила меня за руку, я сжал ее руку в ответ. Водитель шумно выдохнул. Такси медленно покатилось по дороге и остановилось, миновав перекресток.

Видали? — водитель повернулся к нам, глаза у него были большие и круглые. — Видали? Это ваши моорны! Они спасли нам жизнь. Видали?

Он еще что-то говорил про моорнов, про то, что раньше относился к ним с предубеждением, считал их никчемными, а людей, которые берут их и живут рядом с ними — еще более никчемными, но теперь он переменил свое мнение, более того, он сам обязательно заведет себе моорна, после такого случая-то. А мы с Дашей все сидели и держались за руки. Наконец водитель несколько успокоился, завел машину, заглохшую во время происшествия, и довез нас до театра. Я расплатился, и мы вышли. Моорны покачивались рядом и улыбались.

Спасибо вам, — сказали мы втроем почти хором. Водитель вылез из машины и с восхищением смотрел на моорнов.

Пожалуйста, — важно ответили оба Дюка.

Такси уехало, а мы все стояли у входа в театр и молчали. Моорны подлетели поближе, и мой Дюк сказал:

— Ну вот, мы вам больше не нужны. Сегодня, по крайней мере. До встречи.

И они улетели с быстротой молнии.

 

 

Оба Дюка присутствовали на нашей свадьбе. Они висели под потолком обособленно от других моорнов, и совсем недолго — пока гости не начали пьянеть. Потом они подлетели к нам и сказали, что лучше пойдут прогуляются. При этом вид у них был такой, будто гулять они будут вечно. Мы заподозрили неладное и вышли из кафе на улицу. Дюки висели рядышком, почти касаясь друг друга.

Ну что, Дюк, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Это навсегда?

Ну почему же навсегда? — пробормотал Дюк. Он прятал глаза и смущался.

Навсегда... — прошептала Даша. — Дюк?

Ну что вы заладили — навсегда, навсегда? — смущенно сказал Дашин Дюк. — Навсегда ничего не бывает. У вас будет медовый месяц, что нам, на кухне сидеть все время, или, не дай бог — в туалете? Вернемся потом, когда будет можно.

А когда будет можно? — спросила Даша и шмыгнула носом.

— Ну настанет же когда-нибудь такое время, — ответил мой Дюк и грустно улыбнулся. — Поверьте, ребята, нам тоже нелегко прощаться. Но ведь, в конце концов, вы всегда можете взять нас снова. Как только у вас возникнет в этом потребность. Ведь мы же друзья. А друзья никогда не расстаются навсегда.

И они улетели в темноту. А мы пошли в кафе догуливать собственную свадьбу.

 

 

Автор о себе

Родился в 1957 году в Томске; образование высшее; закончил Томский политехнический институт; работаю программистом; живу в г. Улан-Удэ; ранее не публиковался.





Реклама: