Пол ХЬЮСОН

 

                                  СУВЕНИР

 

 

 

 

                          ПРОЛОГ. ЮЖНАЯ ИРЛАНДИЯ

 

     Мужчина  стоял  и  смотрел  на  разложенный  им   костер,   думая   о

приближающейся ночи. Медленно катившийся со лба пот жег глаза, но  мужчина

не обращал на это никакого внимания. Его мысли занимало  лишь  наступление

темноты.

     Работа была наполовину сделана. Неподвижные, коченеющие тела он  снес

в одно место, а внушающие суеверный ужас туши одну  за  другой  стащил  на

задний двор, свалил высокой грудой, облил смолой  и  поджег.  Куры,  козы,

свиньи, две коровы, купленные прошлым летом на рынке в Типперери.  Мужчина

слушал жадный рев пламени, пожиравшего его надежды,  мечты,  его  будущее.

Теперь у него  остались  только  дом  да  собственная  жизнь.  Их  он  еще

сохранил, еще удерживал на тонкой нити. Он  переступил  с  ноги  на  ногу,

опустил голову и  уставился  на  запятнанные  засохшей  кровью  штаны,  на

подвешенный к поясу небольшой  кожаный  кошель  с  медными  и  серебряными

испанскими и французскими монетами. Полдела было сделано. Легкие  полдела.

Мужчина тревожно взглянул на сгустившиеся под  окаймлявшими  его  владения

зарослями орешника тени. Он знал, что здесь, на открытом месте, ему  ничто

не угрожает, и все равно испытывал страх.

     Порыв холодного ветра приподнял прядь темных,  редеющих,  свалявшихся

волос, испачканных кровью и золой. Он вздрогнул и  запахнул  хлопавший  за

плечами измазанный землей шерстяной клетчатый плащ, какие  носили  в  этих

краях. "Дорогой же ценой вы мне достались", - подумал мужчина,  коснувшись

рукой  чего-то  холодного,  твердого,  узловатого,   что   пряталось   под

лохмотьями   тонкой   полотняной   рубашки,   укрытое    от    враждебного

протестантского глаза. Сунув руку за пазуху, он вытащил  нитку  деревянных

бус. Четки. На конце подпрыгивало небольшое,  грубо  вырезанное  распятие.

Запретное напоминание. Опасная надежда. Дарованная ему  в  награду  слепым

странствующим священником, который на далеких холмах Килкенни тайно служил

мессы перед  стоящей  на  коленях  паствой,  пока  дозорные  смотрели,  не

появятся ли солдаты принца Оранского.

     Мужчина бережно принял крохотное распятие  в  мозолистые  ладони.  На

левой руке теперь недоставало  двух  пальцев:  большого  и  указательного.

Больше суток назад кровотечение прекратилось, но искромсанная плоть еще не

зарубцевалась.

     Однако вряд ли мужчина сейчас замечал боль.

     Склонив голову,  он  потрескавшимися,  почерневшими  губами  пошептал

что-то крохотной фигурке на кресте и поднял глаза  к  небу.  Но  не  нашел

никакого знака, что  его  молитва  услышана,  никакого  знамения,  которое

придало бы ему смелости и уверенности,  ни  луча  света,  ни  прогалины  в

низких грозных тучах, что неслись над головой, гонимые  ветром.  Возможно,

прощение и существовало, но свое бремя мужчине предстояло нести самому,  в

одиночку. И больше всего тяготили ужас и неуверенность. Он закрыл глаза  и

попытался вспомнить слова покаянной молитвы.

     Виноват был он сам. Грех лежал на нем.  Он  сделал  первый  шаг,  дал

первую кровь. Тогда он думал об этом с легким  сердцем.  Пусть  он  всегда

боялся и уважал древних богов, не дававших мечам его праотцов затупиться в

битвах, все это казалось ему игрой, пустяком, цена  которому  -  несколько

картофелин, один-два овсяных хлебца или, может быть, глоток парного молока

с пышной пенкой в Самхин. Жена, подобно Еве, заводила его все  дальше.  Но

первый шаг, как и надлежит мужу, сделал он  сам,  а  значит,  вся  тяжесть

греха, отступничества, отречения ложилась на его плечи.

     Смрад горелого мяса поневоле заставил  мужчину  вновь  всмотреться  в

огонь. Языки пламени разгулялись, расходившиеся  от  костра  зыбкие  волны

теплого воздуха обжигали. Внимание мужчины привлек  неясный  звук,  словно

переломили плоскую кость - один из коровьих черепов  лопнул  и  раскрылся,

как цветок, обнажив кипящий мозг. Мужчина медленно, оцепенело, как во сне,

нагнулся, бросил  в  огонь  последний  изуродованный  комок  окровавленных

перьев и сквозь дрожащий над костром воздух устремил пристальный взгляд  к

далеким темным холмам -  по  слухам,  север  Кашеля  некогда  был  дурным,

зловещим местом, пока святой Патрик не наделил его своей святостью, изгнав

зло. Он вспомнил, как в дни его детства там  каждый  май,  перекликаясь  с

вершины на вершину, от горизонта  до  горизонта  пылали  огни  Белтэйна  -

Праздника костров. Яркое, радостное, священное пламя. Свет,  обращающий  в

бегство тьму и все, что находит в ней  приют.  Где  же  эти  огни  теперь,

горько задумался он, когда они так нужны? Где те, чье знание способно было

бы возжечь их? Никого не осталось. Взгляд мужчины переместился к  востоку,

за  Типперери,  к  гаснущему  костру   дня.   Ноябрьское   солнце   комком

расплавленного олова спешило на покой, за горы Гэлти.

     Солнце. Солнце садилось.

     Надвигалась тьма.

     Мужчина непроизвольно  напряг  жилистую  спину,  отозвавшуюся  острой

болью, и повернулся к  домику  с  торфяной  крышей  и  закрытыми  ставнями

окошками, походившими на глаза под косматыми бровями.  Она  заколотила  их

наглухо. Он проклял свою слепоту - это должно было послужить ему знаком.

     Терзаясь болью, он дохромал по утоптанной глиняной дорожке до  грубой

деревянной  двери  и  толкнул  ее.   Дверь   распахнулась.   Он   постоял,

прислушиваясь, потом пригнул голову и вошел.

     Царивший в доме полумрак из-за Его присутствия был опасен.  С  именем

святого Патрика на устах мужчина остановился на пороге.  Сердце  стискивал

ужас, ноги и руки были тяжелыми и непослушными, как сырая глина.  Напрягая

в сумраке глаза, он молился: лишь бы сочившегося в  открытую  дверь  света

хватило, чтобы защитить его.

     Глаза постепенно привыкли к  полумраку,  и  мужчина  начал  различать

очертания лежавших на полу  предметов.  Маслобойка.  Скамейки  с  высокими

спинками. Верши. Лари. Разбитые, перевернутые, раздавленные. Уже  ненужные

холмики растопки. Покрытый холодной торфяной  золой  очаг  потух,  залитый

бульоном из перевернутого котла - теперь бульон  превратился  в  застывшую

лужу. Со стропил, дразня  мужчину,  по-прежнему  свисали  пучки  священных

трав: зверобоя, укропа, тысячелистника. Бесполезных трав. К  дымоходу  был

прикреплен сломанный крест из рябинового  дерева.  Тоже  бесполезный.  Все

было бесполезно.

     Враг боролся не на жизнь, а на смерть.

     И почти победил. Почти. Но Он сделал  одну  ошибку.  Недооценил  силу

ненависти мужчины.

     Мужчина поднял голову и  уперся  взглядом  в  более  темное  на  фоне

окружающего мрака пятно. Это был вход на  сеновал,  туда  вела  приставная

лесенка из болотной пихты. Однако он не сделал в ту сторону  ни  малейшего

движения. Он уже побывал там, раньше. И чувствовал, что  они  до  сих  пор

наверху. Она бы не стала их трогать. Они лежали там в соломе.  В  красной,

намокшей соломе. Маленькая Бриджет, и Фергюс, и крошка Эймонн, который так

и не научился ходить как следует. Они  лежали  маленькими  холмиками,  как

разрубленные тушки ягнят на ярмарке в Льюисе,  вглядываясь  остекленевшими

глазами в темноту, уже не сулившую им никаких ужасов.

     Мужчину затрясло от  убийственной  ярости,  и  эта  ярость  дала  ему

необходимую силу.

     Он прополз в угол, где - он  знал  это  -  должен  был  найти  ее,  и

отшвырнул солому. Как он и ожидал, женщина  была  готова  к  его  приходу.

Дерзкая до последнего мига, она припала  к  полу.  В  темных  растрепанных

волосах торчали соломинки, как у  безумной;  бледно-голубые  глаза  пылали

ненавистью. Она судорожно, так, что побелели пальцы, стиснула перед  собой

тощие костлявые руки, чтобы спрятать и защитить.

     Мгновение мужчина стоял, вспоминая прошлое: что они чувствовали  друг

к другу, что делили, как эта женщина была когда-то  для  него  драгоценнее

самой жизни. На их свадьбе были цветы. Синие васильки под цвет ее глаз. Но

теперь все это осталось в прошлом. После  того,  что  она  сделала,  после

того, что сделали они оба, возврата не было. Она  ненавидела  мужчину  так

же, как он ненавидел Его, навлекшего на них беду.

     Не проронив ни слова, он со стремительностью нападающей змеи  кинулся

на женщину, раздирая стиснутые руки, заставляя выпустить то, что  они  так

крепко сжимали.  Пронзительно  вскрикнув  подобно  хищной  птице,  женщина

обломанными ногтями вцепилась ему в лицо, и они повалились на солому, а  с

ними упал и Он. Женщина попыталась  перевернуться  и  прикрыть  Его  своим

телом, но мужчина оказался проворнее и успел стащить Его с того места, где

Он лежал - бледный, ухмыляющийся, похожий в вечных  сумерках  их  дома  на

череп. Женщина попыталась вонзить зубы мужчине в руку, но он отшвырнул ее.

С воплем отчаяния она бросилась  на  его  удаляющуюся  спину,  но  мужчина

свирепо стряхнул ее и, спотыкаясь, вывалился со своим трофеем  на  дневной

свет.

     Всхлипывая - до того он был измучен, - мужчина побежал  по  безлюдной

ухабистой дороге на север. В одной руке он сжимал ржавую  мотыгу.  Другой,

покалеченной, пренебрегая опасностью Его соприкосновения с раной, прижимал

сквозь рубаху к груди то, что отнял у жены. ОН получил уже довольно  крови

мужчины, чтобы тревожиться из-за нескольких лишних капель.

     Добравшись  до  крепкого  каменного  дома  протестантского  епископа,

мужчина замедлил шаг - отчасти, чтобы отдышаться,  отчасти,  чтобы  меньше

привлекать к себе внимание. И вспомнил плети,  каленое  железо,  виселицы.

Старая римская вера, прекрасный ирландский язык - их  вырывали  с  корнем,

искореняли  огнем  мушкетов,  острием  штыка,  пеньковой  веревкой.   Быть

пойманным с распятием на шее могло дорого стоить. Но разве могли мушкетный

огонь и веревка палача внушить ужас, сравнимый с тем, что мужчина держал в

руке?

     Между  синевато-серыми  крышами  мужчина  мельком  заметил   красное,

клонившееся к западу солнце, и это заставило его с новой решимостью  опять

пуститься бегом.

     Он бежал, пока дорога не пошла в гору. Только тогда  он  остановился,

чтобы в благоговейном страхе взглянуть на возвышавшийся перед ним  крутой,

поросший травой холм. Кашельская Скала, где проповедовал Патрик и  некогда

короновались короли; разрушенная твердыня  Бриан  Бору,  главной  каменной

крепости Юга, воздвигнутой Сатаной, перешедшей к друидам, но  очищенной  и

освященной Патриком. На ее вершине, очерченные на фоне  краснеющего  неба,

вздымались  темные  пустые  арки  собора  Патрика.  Там  все  еще  обитала

нетронутая, не оскверненная ни временем, ни  непогодой,  ни  протестантами

сила. Но, чтобы добраться туда засветло, следовало поторопиться.

     Задыхаясь, сбиваясь с шага на бег, мужчина взобрался на  холм.  Кровь

стучала в ушах, туманила взор. Ему  казалось,  что  каждый  следующий  шаг

станет для него последним. Но остановиться он не смел. Не смел, пока нес в

руке Его. Если бы тьма застала мужчину, его не защитило бы даже  свисавшее

с шеи распятие. Оставалось лишь гнать себя вперед, все дальше и дальше.

     Спотыкаясь о поросшие травой холмики давно забытых могил, оступаясь в

ямы, мужчина добрался до вершины, обогнул разрушенную часовню и сам  собор

и начал пробираться к видневшемуся на западе высокому каменному кресту.

     Тяжело  дыша,  он  остановился  в  его  тени.  И  почувствовал   себя

счастливым: над ним нависла высокая каменная колонна,  украшенная  резными

изображениями. Михаил, Иосиф и Гавриил. Святая Дева с Младенцем,  которому

поклонились и вол, и осел, и простой пастух. Мужчина  с  горечью  подумал,

что и сам когда-то собирался стать таким вот простым пастухом, каким был и

его отец,  и  отец  его  отца.  Пристальный  взгляд  мужчины  скользнул  к

венчавшему колонну заключенному в круг распятию.  В  душе  зазвучал  шепот

слепого священника. Здесь. Не в Лох Дерг и не в Скеллиг Михаэль. Здесь,  в

Кашеле. Под заключенным в круг крестом,  который  Патрик  освятил  трижды,

наделив  добродетелью  и  благодатью  до  Страшного  Суда.  В   нем   твоя

единственная надежда.

     Глаза мужчины  лихорадочно,  отчаянно  прощупывали  подножие  креста,

отыскивая подходящее местечко. Вот! Треснувшая мраморная плита - возможно,

она некогда покрывала алтарь.

     Он  яростно  взмахнул  мотыгой.   Лезвие   вгрызлось   в   крошащийся

известковый раствор. Во все стороны,  запорошив  мужчине  глаза,  полетели

куски кремня, известка, пыль.

     Всадив ржавую мотыгу в щель, которую выкопал под плитой, он налег  на

черенок. Мотыга  не  шелохнулась.  Мужчина  навалился  всем  телом.  Плита

медленно-медленно, со скрежетом приподнялась, открыв темное  пространство.

В глазах мужчины снова вспыхнула надежда. Все было,  как  он  и  надеялся.

Древняя гробница-алтарь. Сражаясь с мотыгой, он сумел подпереть плиту.

     Он коротко взглянул на предмет, беспомощно лежавший у него на ладони.

Предмет напоминал камень. Безобидный камешек.  Детскую  забаву.  Глядя  на

Него, мужчина начал смеяться, потом  всхлипывать.  Вой  попавшего  в  беду

зверя, горестный плач древнего кельта - вот что рвалось с  потрескавшихся,

распухших  губ.  Потом  с  жалобным  хныканьем,  которое  наполовину  было

молитвой, мужчина втолкнул Его в Его новое  жилище.  Дар  Святому.  Патрик

Могущественный мог удержать Его - у Патрика была сила, была власть.

     Мужчина молил Святую Деву, чтобы прежняя сила не покинула святого.

     Он убрал мотыгу, и мрамор с глухим стуком вернулся на прежнее  место,

где покоился сотни лет. Мужчина посмотрел на запад. Небо там уже почернело

от круживших над землей пожирательниц падали, ворон. За ними не был  виден

красный покачивающийся диск солнца, который скользил в  окутанный  лиловым

туманом Шеннон.

     Он стоял, готовый в любой момент обратиться в  бегство,  и,  дрожа  с

головы  до  пят,  следил  за  мраморной   плитой.   Ждал.   Прислушивался.

Надеялся...

     Потом он услышал. Звук, которого боялся больше всего на  свете.  Звук

этот означал, что  Он  зашевелился,  чрезвычайно  медленно  возвращаясь  в

темноте склепа от сна к отвратительной жизни. Мужчина проиграл. Рискнул  и

проиграл. Священник ошибался. На земле не было  достаточно  могущественной

силы. Мужчина закрыл глаза, покорившись неизбежному, страшному, плачевному

финалу, ожидая, что  сейчас  мраморную  плиту  отшвырнут  в  сторону,  как

подхваченную ветром соломинку.

     Однако  ничего  не  произошло.   Шевеление,   сухой   змеиный   шорох

прекратились. Мужчина открыл глаза и тупо уставился прямо перед собой,  не

смея надеяться. Он ждал. Но из-под креста больше не донеслось ни звука.

     Через некоторое время он понял, что одержал верх. И расхохотался, как

безумный, подвизгивая, вознося свое ликование к небесам, больше не обращая

внимания на то, что кто-то может  его  услышать.  Спускаясь  с  холма,  он

смеялся, пел, пританцовывал на бегу, и эхо его  исступленных  восторженных

криков блуждало среди разрушенных стен  и  молчаливых  могильных  курганов

давно забытых младших королей.

     Но высоко на холме, под крестом, что-то лежало, выжидая.  Оно  ждало,

что принесут с собой столетия. Однажды познав ожидание,  оно  готово  было

ждать снова.

 

 

 

                                    1

 

     Трудно сказать, в какой момент мир Энджелы начал меняться.  Возможно,

контакту  предшествовали  некие  предзнаменования.  Может  быть,  какой-то

дальний  уголок  ее  сознания  почуял  подступающий  ужас  и  пытался   ее

предостеречь.

     Гостиница  была  старой.  Огромная,  величественная,  построенная   в

двадцатые годы из красного кирпича, она располагалась в живописном  уголке

Дублина. Вестибюль был отделан дубовыми панелями, но в начале шестидесятых

к зданию добавили два новых  крыла.  Половину  этажа  в  одном  из  них  и

предоставили съемочной группе. Поздно вечером 29 июля Энджела Кейси,  сидя

в кресле у себя  в  номере,  пыталась  рассортировать  сделанные  за  день

рабочие заметки о последовательности съемок. Шон  Киттредж,  ее  любовник,

спал, зарывшись головой в подушки. Остальные члены группы - Робин, Кенни и

их помощники - спали дальше по коридору. Энджела взглянула на  часы,  дала

себе  еще  пять  минут,  и  тут  услышала  жалобный  крик.  Едва  слышный.

Горестный. Одинокий. Кошка. Определить, откуда доносится звук, Энджела  не

могла. Ниоткуда конкретно он не  шел.  Может  быть,  кошка  была  в  самой

гостинице.

     "О Боже, надеюсь, это не на всю ночь", - подумала она.

     Она напряженно уставилась в свои заметки, но мучившая ее проблема  не

давала сосредоточиться. Вдобавок у Энджелы устали глаза - она с трудом  их

фокусировала.   Подвергнув   пристальному   изучению   не    поддававшуюся

расшифровке цифру - восьмерка или тройка? - она со вздохом выбрала тройку.

Какого лешего. Все равно никто  не  узнает.  Она  нетерпеливо  перевернула

страницу и опять услышала кошачий крик. Теперь он доносился как  будто  бы

откуда-то с улицы. Энджела отложила  ручку  и  уставилась  на  зашторенное

окно, с замиранием сердца  живо  припомнив  собственного  сиамского  кота,

Перышко... Припавшего к карнизу двадцатого этажа над оживленной улицей  за

окном квартиры матери Энджелы  в  Вашингтоне.  Это  случилось  на  прошлое

Рождество.

     В Энджеле шевельнулась добрая самаритянка.

     Она аккуратно положила свои заметки на  пол,  на  цыпочках  прошла  к

окну, раздвинула занавески и подтолкнула фрамугу кверху.

     - Кис-кис, где ты? - прошептала она.

     На карнизе пятого этажа.  Несколькими  футами  ниже  окна.  Полосатая

кошка.  Внизу  лежала  тихая  и  темная  Графтон-стрит.  Кошка  безучастно

уставилась на Энджелу. Что делать? Позвонить  портье?  Пожарным?  Спустить

мусорное  ведро?  Высунуться.  Энджела  попробовала.  Без  толку;  слишком

далеко. Кошка бесстрастно  наблюдала  за  ней.  Потом  медленно  двинулась

вперед по карнизу. Энджела вытянула шею,  следя  за  ее  продвижением,  но

кошка исчезла за выступом водосточной трубы и удалилась, не  издав  больше

ни звука.

     Энджела  постояла,  сжимая  край  подоконника,  пытаясь   определить,

снабдить ярлычком и отправить  на  хранение  до  будущих  времен  странный

трепет, рожденный в ней этим происшествием.  Она  знала,  что  дело  не  в

кошке. Кошка была лишь зацепкой, крючком, на котором повисла  бы  догадка,

сродни тем чернильным пятнам, какие подруга Энджелы,  Фиона,  применяла  в

работе со своими  пациентами.  Но  это  действительно  было  предчувствие.

Предостережение. Энджела нашла нужное слово. Спазм в животе. Невидимая, но

смутно ощутимая постройка внутренних укреплений, зловещая, как  услышанный

сквозь   сон   грохот   армейских    грузовиков.    Опасность?    Инстинкт

самосохранения? Сразиться или сбежать? Сразиться с чем? Сбежать  от  чего?

От чего-то. Энджеле не удавалось найти точное определение. Оно  ускользало

от нее, как шарик ртути.

     Впитывая ночь всем своим существом, Энджела вдыхала темный  воздух  и

слушала далекий буксирчик,  испытывая  чувство,  которому  не  могла  дать

определение.

     В чем бы ни крылась причина, она отказывалась назваться.

     Может быть, потому, что ее  нет,  дурочка?  Энджела  закрыла  окно  и

защелкнула шпингалет. Глупо, по-детски. Она опустила шторы и прошлепала  к

кровати, отбросив и позабыв свои смутные предчувствия.

     Энджела осторожно отогнула одеяло со  своей  стороны.  Шон  шевельнул

обнимавшей подушку мускулистой  рукой  и  что-то  пробурчал  во  сне.  Она

внимательно разглядывала мальчишеское лицо,  гриву  русых,  выгоревших  на

солнце волос, разглаженный сном лоб. Даже не глядя  на  волосы  Шона,  она

помнила, каковы они на ощупь. Светлые брови.  На  фоне  загара  выделялись

своей бледностью тонкие линии - контур темных  очков.  Энджела  вздохнула.

Конечно, бывали и неприятности, кое-что она знала, но держала про себя. Но

в общем-то, Господи, и везучие же мы. Она  наклонилась,  чтобы  поцеловать

Шона, но, что-то вспомнив, сдержалась  и  не  коснулась  губами  его  лба.

Вместо этого Энджела откинулась на подушки, размышляя над своей проблемой.

Своей проблемой.

     Она прикрыла глаза и  прокрутила  в  голове  два  разговора,  которые

состоялись у них с Шоном - один в самом начале, а второй прошлым летом, на

пляже в Вудсхоул. О  том,  как  важна  независимость.  Непосредственность.

Взаимное уважение. Независимый стиль жизни.

     Независимый. Сдохнуть можно.

     Она вздохнула и подумала о пеленках и детском  питании,  о  бессонных

ночах,  ссорах,  няньках,   сломанных   игрушках,   свинке,   образовании,

забастовках учителей, интеграции и  поцелуях.  Самое  малое  о  пятнадцати

годах всего этого. Как минимум.

     Но у нее был выбор.

     Хмурясь, Энджела встала и вернулась  в  кресло.  Время  для  принятия

решений было неподходящее. Еще денек. Отложить это еще  на  день.  Или  на

два. А  потом  она  посмотрит  проблеме  в  лицо.  Если  еще  будет  такая

необходимость. Может быть, тревога окажется ложной. Энджела  надеялась  на

это. Задержки у нее случались и раньше.

     Она взяла ручку и, как и обещала, посвятила пять минут своим записям.

Так. Сойдет. И пусть Лили, исполнительный секретарь, делает  с  ними,  что

хочет.  Энджела  была  человеком  добросовестным,  но   чувствовала,   что

требования директора  их  фильма  скрупулезно  описывать  каждый  кадр  не

слишком оправданны. Филиал  телестудии  настоял  на  том,  чтобы  директор

поехал за границу,  а  директор  настаивал  на  записи  последовательности

съемок. Энджела возражала: "Что он возомнил? Что это - Война и мир?"

     Фильм  был  документальной  короткометражкой  об  Ирландии.  Дешевой.

Скромной.   Как   и   в   предыдущих   фильмах,   когда   дело    касалось

последовательности съемок, главной заботой Энджелы становилось  то,  чтобы

каждый кадр, каждый план был занесен в список, зарегистрирован  и  помечен

временем.  Точка.  Полезность  такой  информации  они  с  Шоном   начинали

признавать позже, в монтажной. Куда леди Драммонд вдевает  себе  серьгу  с

изумрудом - в правое ухо, в левое или же  на  самом  деле  в  нос  -  было

несущественно. Кроме того, это было  противно  их  природе.  Они  с  Шоном

работали стихийно, так же, как жили и любили - ничего не форсируя,  пуская

все на самотек. До сего дня им была доступна роскошь поступать, подчиняясь

настроениям. Энджела собирала,  изучала  и  представляла  на  рассмотрение

проекты  и  предложения,   Шон   снимал,   оба   занимались   монтажом   и

редактированием. Гармоническое равновесие "отдавать" и  "брать".  Один  их

более  мистически   настроенный   приятель   называл   его   "таоистским".

Безалаберность, говорила мать Энджелы. Однако в качестве рабочей философии

это приносило свои плоды. Они вдруг  обнаружили,  что  имеют  коммерческий

успех. Успех открыл новые возможности, а с ними - новые требования,  одним

из которых была такая вот совершенно дурацкая  поденная  работа  постоянно

записывать последовательность съемок.  Тем  не  менее,  метраж,  ежедневно

выплывавший из лондонской лаборатории, выглядел  недурно.  Энджела  только

надеялась,  что  в  законченном   виде   фильм   сохранит   реалистическую

шероховатость cinema verite или presque verite, как они это называли - то,

к чему они стремились, что стало фирменным знаком их работы,  что  помогло

им в прошлом году завоевать награду и обеспечило нынешний заказ. А значит,

если  Джек  Вейнтрауб  жаждал  обстоятельных  записей,  эти   записи   ему

предстояло получить.

     Энджела кисло усмехнулась самой себе. Вейнтрауб нравился  ей  больше,

чем Шону, однако раздражал, доводя  до  белого  каления.  Она  представила

себе, как он сидит у себя в Бостоне, положив ноги  на  стол:  щеголеватый,

самодовольный, самоуверенный, седеющий, в туфлях  от  Гуччи,  так  вежливо

нетерпимый ко всем идеям, исходящим не от него, как умеют  только  богатые

восточные либералы. Энджеле он напоминал отца. Джек  управлялся  с  делами

так же, как управлялся с делами (а  также  с  другими  политиками,  женой,

Энджелой) Брэндон  Кейси,  пока  роковой  сердечный  приступ  внезапно  не

заставил  этого  полным  ходом   делающего   карьеру   джентльмена   резко

остановиться, скрипя тормозами.

     Она  вздохнула,  встала,  положила  ручку  и  блокнот  на  стеклянный

кофейный столик и забралась в постель. Потом завела часики,  полученные  в

подарок от Шона на прошлый день рождения,  нашарила  выключатель  и  снова

откинулась на подушки.

     Энджела  прислушалась  к  дыханию   Шона.   Ровному.   Мерному.   Оно

подействовало на нее, как снотворное.

     Расслабиться душой и телом. Уплыть. Кошка. Где-то за тридевять земель

прыгает по крышам кошка. Кис-кис. Зарыться в подушку. И плыть...  Перышко?

Вернулся. Терпеливо ждет. За морем,  за  сотни  миль  отсюда.  Уже  скоро,

дружок. Еще неделька, и все. Ну, сколько противных крыс ты поймал?

     Энджела спала.

     Перед рассветом ей приснился  сон.  Ей  приснились  хитрые  создания,

которые, стоило ей открыть  дверь  подвала,  разбежались,  прошмыгнули  по

полу, попрятались в трещинах фундамента, в слепых и душных  шкафах  и  там

ждали, чтобы упасть Энджеле в волосы, проскользнуть  по  шее  -  холодные,

хрупкие, царапающиеся, кусачие существа. И что-то еще, чего  мама  никогда

толком не могла разглядеть, но что, знала Энджела, пряталось в темноте  за

водонагревателем: что-то ужасное, поджидавшее ее молча  и  терпеливо,  как

Перышко - свой обед. Не заставляй меня спускаться туда,  мама,  прошептала

она и вдруг полностью очнулась в своей постели, в гостинице.

     Энджела лежала, не шевелясь, еще придавленная бременем страшного сна.

И прислушивалась. Что она хотела услышать?  Движение.  Звук.  Что  угодно,

лишь бы  убедиться,  что  она  больше  не  спит.  Вот!  На  улице.  Шум  и

позвякиванье проехавшего мимо фургона молочника. Настоящие. Успокаивающие.

Обыденные. Реальные.

     Почувствовав себя в безопасности, Энджела вздохнула,  расслабилась  и

повернулась на другой бок, снова уплывая в сон.

     Звонок портье расколол ночь, как обычно, в шесть. К тому времени, как

Энджела выволокла себя из постели, Шон уже встал, побрился и оделся.

     Чмокнув ее в щеку, он сказал: "Увидимся внизу" и ушел.

     Энджела беспомощно уставилась на свое отражение в зеркале над ванной.

Ее обычно ясные серые глаза по контрасту  с  розоватыми  белками  казались

ярко-синими, темные кудрявые волосы были всклокочены -  настоящее  воронье

гнездо. Уж-жасно. Она показала отражению язык и с испугом увидела, что  он

белый. Энджела потянулась за зубной пастой и в этот момент вспомнила  свой

сон. Она  вздрогнула.  Может  быть,  полученная  в  детские  годы  травма,

похороненная где-то в глубинах горошины ее  мозга?  Сексуальные  проблемы?

Признак беременности? Она взвесила возможности. Что там говорил про всяких

ползучих страшилок Фрейд? Энджела пожала плечами. После возвращения  нужно

будет спросить Фиону. Энджела шагнула под душ.

     К тому времени, как Энджела добралась до  кафе,  Шон  уже  наполовину

очистил тарелку от  яичницы  с  ветчиной.  Усаживаясь,  она  улыбнулась  и

кивнула сидевшим за соседним столиком: оператору Робину  (борода,  очки  в

металлической  оправе,  вязаная  шапочка,  неизменно  бодрый,  оптимист  и

англичанин  до  мозга  костей);  его  ассистенту  (совсем   еще   мальчик,

восемнадцать лет, робкий, студент Лондонской школы кинематографии); Джейни

- девушке Робина (джинсы, водопад грязных светлых волос, коровьи  глаза  -

ланкаширская красотка,  рослая,  сильная,  беззаботная  и  тоже  неизменно

бодрая. Может быть,  оттого,  что  беззаботная?)  Энджела  с  любопытством

подумала: интересно, она хоть раз делала аборт?

     Шон подтолкнул к ней стакан апельсинового  сока.  Энджела  благодарно

взяла его и, пока Шон наливал кофе из прозрачного пластикового  кофейника,

проглотила пару шариков витаминов.

     - Хорошо спала? - Не столько вопрос, сколько приветствие.

     Она пристально посмотрела на полужидкое яйцо под ножом Шона.  Желудок

протестующе сжался.

     - Еще часика четыре, и было бы в самый раз.

     - Еще два дня, и все. - Он  поманил  официантку.  Энджела  попыталась

усилием воли прогнать тошноту, но безуспешно.

     - Яичницу с ветчиной? - спросил Шон.

     - Ты шутишь?

     - Так плохо?

     - Не очень хочется есть. - Она размешала свой кофе.

     Пока Энджела заказывала официантке сладкие  хлопья,  Шон  внимательно

изучал ее бледное лицо.

     - Ты уверена, что дело только в этом?

     -  Конечно,  уверена.  Недоспала,  вот  и  все.  -   Она   попыталась

убедительно улыбнуться. Что это  он  такой  подозрительный?  Я  похожа  на

беременную?

     - У нас сегодня масса работы. -  Шон  отложил  нож  и  вилку  и  смял

бумажную салфетку.

     - Нашел, кому рассказывать, - проворчала Энджела.

     Он взглянул на часы.

     - Диллон опаздывает.

     Принесли сладкие хлопья. Энджела угрюмо залила их молоком и  посыпала

сахаром.

     - Ты твердо уверена, что с тобой все в порядке? - Шон подался к ней.

     - Я же сказала... - Энджела выронила ложечку. Зараза! -  Эти  чертовы

записи. - Она нагнулась, чтобы поднять ложечку с пола.

     - Удалось закончить?

     Она кивнула.

     - В первом часу.

     - Не забудь оставить их на столе у Лили.

     - Не забуду. - Она печально усмехнулась. Она уже дважды забывала  это

сделать.

     Шон поднялся, чтобы посмотреть, не появился ли в вестибюле Диллон, их

квартирьер.

     Энджела проводила ласковым взглядом его удаляющуюся  фигуру,  которая

исчезла за дверями, и вспомнила свою  первую  встречу  с  Шоном  во  время

вылазки на шашлыки на Кейп-Код. Они тогда удрали от остальных и занимались

любовью среди дюн. Прихлебывая кофе, она улыбалась  воспоминаниям.  Четыре

года назад. Ему  тогда  было  тридцать,  и  он  только  что  отказался  от

"многообещающей" карьеры юриста в  фирме  своего  отца  ради  сомнительной

жизни "кинобогемы", как сам выражался. Ей было двадцать шесть, она  совсем

недавно  закончила  курс  живописи  и  графики  в  Отисе  и  считала,  что

достаточно набила руку для того, чтобы писать маслом, рисовать и обучать и

тому и другому, но сверх того могла очень немного.

     Некоторое время она вяло и равнодушно  ковыряла  свои  хлопья,  потом

сделала из них куличик и спрятала  под  салфеткой.  Хватит.  И  удивилась,

отчего так нервничает. Она сделала в  своем  ежедневнике  пометку:  купить

подарки родным. Потом увидела, что все потянулись в вестибюль.

     - Идешь? - позвала от дверей Джейни.

     - Иду. - Она набросила ремешок сумки на плечо, радуясь, что больше не

нужно сидеть визави с тарелкой Шона.

     "Должно быть, не выспалась", - решила она, уходя.

 

 

     Первый за день снимок они сделали в 8:О5 утра. Башня Джеймса  Джойса.

Прячась от ветра, Энджела жалась вплотную к бетонной стене и смотрела, как

Робин с ассистентом  меняют  угол  съемки.  Шон  в  застегнутой  ветровке,

оскальзываясь,  взгромоздился  на  швартовную  тумбу  спиной  к  ветру   и

сосредоточенно изучал море через усеянные солеными брызгами темные очки.

     - Знаешь что? - неожиданно крикнул он в мегафон, обращаясь к Энджеле.

- Он был прав! Оно зеленое, как сопли!

     К десяти утра они отсняли, как причаливает паром из Дан-Лэри,  сделав

панораму, чтобы захватить пассажиров из Холихеда -  утомленных,  небритых,

спускавшихся  по  сходням  неверным  шагом.  Были   и   такие,   кто   еще

прикладывался к бутылке.

     - О, жизнь океанской волны, - пробормотал Робин из-за камеры.

     Потом они работали у дома 82 по Меррион-сквер.

     Облокотившись на  перила  перед  аккуратным  домиком  в  георгианском

стиле, Энджела прочитала мемориальную табличку на стене, сообщавшую, что в

этом доме некогда жил Йитс. Неподалеку собралась поглядеть на съемки кучка

оборванных   сорванцов.   Бледные   ехидные   личики.    Вылитые    эльфы.

Непричесанные. Неумытые. Неухоженные. На углу любой улицы было одно  и  то

же. К ним умоляюще протянулась грязная ручонка.

     - Это вы кино сымаете? - крикнул один из мальчишек.

     Диллон погнал их прочь. В церкви, возвещая полдень, зазвонил колокол,

к нему  присоединился  другой,  и  вскоре  воздух  наполнился  перезвоном.

Отдуваясь и пыхтя, вернулся Диллон.

     - Ат клет на ланд'ш на лехт, - усмехнулся  он,  подняв  палец,  чтобы

привлечь внимание к колокольному звону. Энджела непонимающе посмотрела  на

него.

     - Простите?

     - Эрсе. Город церквей и погостов. Так о Дублине говорили в старину.

     Пэт Диллон - низенький полный священник с  ярко-голубыми  глазами  на

круглом, как луна, лице - говорил с мягким  дублинским  акцентом,  который

даже самую обыденную фразу превращал в  поэзию.  С  его  лица  не  сходило

выражение, которое  Энджела,  сколько  ни  думала,  могла  назвать  только

выражением удивленного нахальства.  Он  со  страстью  относился  ко  всему

ирландскому  и  обладал  запасом  удивительнейших,  часто   непочтительных

историй на  все  случаи  жизни.  В  качестве  квартирьера  он  стоил  двух

жалований. Стоило Пэту замахать своим серебряным язычком,  как  почти  все

двери открывались. Звание "отца" он презирал.

     Диллон стоял, заложив  руки  за  спину,  покачиваясь  на  каблуках  и

пристально глядя вверх, на дом Йитса.

     - Мы тут увидим когда-нибудь  этот  фильм,  как  по-вашему?  -  вдруг

спросил он.

     - Наверное, если ирландское телевидение его купит.

     - Стало быть, по-вашему, есть шанс, что "Телефис  Эйранн"  потратится

на него?

     Энджела уселась на каменную ступеньку  и  подоткнула  под  себя  полы

замшевой куртки.

     - Не исключено. Предусмотрено, чтобы никто не остался в обиде.

     - Думаете,  в  Америке  такой  фильм  будет  иметь  успех?  -  Диллон

наклонился к ней, конспиративно понизив голос.

     Она рассмеялась.

     - Надеюсь. Если нет, мы опять останемся без работы. Но  на  Восточном

побережье ирландской сентиментальности хоть отбавляй.

     Диллон посмотрел туда,  где  Шон  помогал  Робину  и  его  ассистенту

перезарядить камеру.

     - Вон ваш муж. Он ведь ирландец, верно?

     Энджела почувствовала, что краснеет.

     - Мы с Шоном не женаты.

     - Ага. - При этом Пэт даже не взглянул на нее. Его глаза сузились.  -

А как насчет вас?

     - Простите?

     - Вы ирландка?

     Он пристально изучал ее, неожиданно сделавшись похожим на филина.

     - Моя бабушка была родом из Корка. А как вы догадались?

     - Рыбак рыбака. - Он похлопал себя по груди слева.  -  Называйте  это

инстинктом. Кельтским чутьем. - Диллон сунул  руки  в  карманы  шерстяного

бушлата и, хмуря брови, опять уставился на дом поэта. "Почти  критически",

- подумала Энджела.

     - Читаете его? - спросил он.

     - Кого, Йитса?

     Диллон кивнул.

     - Сейчас нет. А в детстве читала. В школе нас  заставляли  учить  его

стихи. Йитс был любимым поэтом сестры Урсулы.

     Бедная, добрая, восторженная сестра Урсула выводила стихи на доске, а

тем временем по классу за ее спиной летали бумажные самолетики.

     - Монастырская школа? - Тон Диллона был небрежным.

     Энджела кивнула.

     - Стало быть, вы католичка?

     Она замялась, обдумывая ответ,  потом,  не  вдаваясь  в  подробности,

сказала:

     - Бывшая.

     - А, - отозвался Диллон, снова не глядя на нее. - Я тоже.

     Энджела быстро взглянула на него, недоумевая,  всерьез  ли  это  было

сказано.

     - А какие стихи вас заставляли учить? - рассеянно поинтересовался он.

     - Что-то насчет "Глаза не видят - душа не болит".

     - Глаза не видят - душа не болит, -  продекламировал  Диллон.  -  Род

человеческий плодовит. - Он замолчал и поскреб голову. -  Отнят  пшеничный

колос у нас и камень с нашего алтаря... та-та, та-та, та-та, та. Дальше не

помню. - Он шлепнул себя ладонью по лбу, подгоняя память.

     - Что-то про "пеплом подернулись алые сердца", - подсказала  Энджела,

поднимаясь с каменной ступеньки, сидеть на которой замерзла.  -  Никто  из

нас так и не догадался, что он хотел этим сказать.

     Она поглядела в сторону Шона, гадая,  закончены  ли  приготовления  к

съемке. Еще не совсем, просигналил Шон.

     - Это про людей сид. - Последнее слово священник произнес "шии".

     - Про кого?

     - Про хозяев. Ну, знаете - эльфы, баньши. Маленький народец...

     Бух! Они вздрогнули - позади них о перила шлепнулся  футбольный  мяч.

Он откатился в сторону камеры. Мальчишки, которые, оказывается,  вернулись

и опять находились на  расстоянии,  позволявшем  мешать  работе  съемочной

группы выкриками и замечаниями, хором завопили и засмеялись.

     - Пэт Диллон! - взревел Шон.

     Диллон убежал, размахивая руками и выкрикивая угрозы.  Через  минуту,

обратив маленьких врагов в бегство, он вернулся.

     - Он создал совершенно неверное впечатление, вот что, - Диллон поджал

губы, уставился себе под ноги и потряс головой. -  О  кельтах,  понимаете.

Вся эта его ранняя чепуха, эти  кельтские  сумерки...  причудливая  томная

чушь. Ничего общего с истинным кельтским духом. Если хотите  распробовать,

что это такое, почитайте старинные сказания. Пламенные, комичные,  сочные,

наивные.  Финн.  Кухулин.  Маэве.  Конн  Ста   Битв.   Ужасные   роскошные

предания...

     Он поднял голову и нахмурился, глядя на Энджелу.

     - И  кровожадные,  так-то.  По  нынешним  меркам,  не  для  детей  до

шестнадцати лет - ведь все герои, знаете ли, были охотниками за  головами.

Но, по моему разумению, эти истории могут поспорить с Гомером.

     Чувствуя, что должна сказать что-нибудь умное и подходящее к  случаю,

Энджела принялась подыскивать слова, но безуспешно.

     - Ну как вам не стыдно, - поддразнила она Диллона. -  Я-то  надеялась

увидеть эльфа. А теперь вы говорите, что их всех придумали поэты.

     - Нет-нет, не поймите меня неправильно, - стал оправдываться  Диллон.

Боже, да он принял это всерьез, подумала она. - Маленький народец вовсе не

выдумка поэтов, - продолжал он, хрустя пальцами. - Поэты приукрасили его -

да, возможно. Часть старых ирландских поверий, вот  что  он  такое.  Можно

сказать, часть ирландской земли. Да, он стар. Ему  много  веков.  Но  этой

бледной, хилой йитсовой чуши в нем нет и  в  помине.  Сильный.  Хитрый.  И

цепкий, да. Веру истинного ирландца  в  него  не  вывести  всем  на  свете

протестантским епископам-болтунам.

     Энджела нерешительно смотрела на него, прикидывая, считает ли  Диллон

истинным ирландцем Джорджа Бернарда Шоу. Она снова  засомневалась:  уж  не

смеется  ли  он  над  ней?  Пэт  порылся  в  карманах  и  вытащил  пакетик

американской жвачки.

     - До сего дня можно отыскать  остатки  старых  заклинаний,  давнишней

веры в волшебство, - сообщил он по секрету. - Например, колодцы желаний. -

Он поглядел на небо и сощурился, вспоминая. - В Киллинаге  и  Клонмеле.  А

боярышник? Весь украшен лоскутками, как рождественская елка.

     - Почему лоскутками? - Энджела почувствовала слабый интерес.

     - Желания.

     - Лоскуток - желание?

     - Примерно так.

     Она усмехнулась.

     - Недорогое удовольствие, как вам кажется?

     Диллон улыбнулся.

     - Необязательно. Я мог бы вам порассказать. Вы бы удивились,  что  за

дела творятся здесь до сих пор.

     - Да что вы? -  Ответ  Энджелы  был  уклончивым  -  теперь  ей  очень

хотелось оборвать лекцию. Но она не устояла перед предложенной  приманкой:

- Какие же?

     Диллон аккуратно снял с жевательной резинки тонкую красную  ленточку,

выдаивая из момента все возможное.

     - Такие, что волей-неволей задумаешься о старых  сказках.  -  Угрюмая

улыбка. - Такие, что кровь стынет в жилах.

     Энджела рассмеялась.

     - Что вы пытаетесь сделать, Пэт?

     - Разумеется, запугать вас до смерти. -  Он  предложил  ей  пластинку

жевательной резинки, от которой она отказалась, похлопав себя по животу  и

состроив кислую мину.

     - Вам едва ли нужно тревожиться, - насмешливо отозвался он.

     Она снисходительно приняла комплимент. Пока что не  нужно.  Но  дайте

ему четыре-пять месяцев. Она взглянула на Шона. Тот  поманил  ее  к  себе.

Энджела собрала вещи.

     -  Ну  вы  только  посмотрите!  -  воскликнул   Диллон,   когда   она

повернулась, чтобы уйти. - Вот медные лбы!

     Мальчишки вернулись.

     - Не дадите жвачки, святой отец? - спросил один из них.

 

 

     Позже они наспех пообедали в пивной сосисками в тесте и пирожками  со

свининой. Не соблазнившись ни тем, ни другим, Энджела  съела  пару  яблок.

Потом их караван двинулся в  библиотеку  колледжа  Святой  Троицы  снимать

Книгу из Келлса.

     Перед украшенным портиком входом их встретил неулыбчивый  смотритель:

редеющие седые волосы, зачесанные так, чтобы скрыть лысину; лоснящиеся  на

седалище форменные  брюки;  говорящие  о  больной  печени  пятна.  Энджела

явственно почувствовала его неодобрение. Увидев их  кабели,  смотритель  в

конце концов облек его в слова. Сильный свет повредит  манускрипту.  Прошу

прощения. Это невозможно. Энджела и Шон обменялись взглядами. Случайность,

которую они не предусмотрели.  Форменная  катастрофа.  Книга  должна  была

стать кульминационным моментом фильма.

     Диллон выступил вперед и откашлялся.

     Последовала занявшая несколько минут дискуссия.  Было  упомянуто  имя

Кьярана Маккея. Молитвами оставшегося в Бостоне доктора  Маккея  доступ  в

библиотеку открылся. Был достигнут  компромисс.  Они  получили  разрешение

пользоваться  своими  осветительными  приборами  при  условии,  что  будут

выключать их в перерывах между съемками.

     Они безмолвно двинулись следом за смотрителем  по  гулким,  пропахшим

мастикой для натирки полов коридорам и вошли туда, где хранилось Евангелие

восьмого века.

     Переступив   порог   комнаты,   Энджела   сразу   же    почувствовала

наэлектризованную атмосферу,  потрескивание  воздуха,  скопление  грозовых

облаков невидимой  силы.  Святыня,  инстинктивно  подумала  она.  Темнота,

царившая в комнате, усиливала впечатление.

     Мужчины,   переговариваясь   шепотом,   готовили   камеру   и   свет.

Присоединившись к Джейни у витрины с раздернутыми теперь шторками, Энджела

ахнула.

     Свет, подумала она. Золотой свет.

     В действительности она увидела большие, тонкие пергаментные страницы,

покрытые изысканными,  выцветшими  ирландскими  письменами,  виньетками  и

орнаментами  со  змеями.  Энджела  скользнула  взглядом  по  витой  полосе

сложного узора, сразу приковавшей к себе ее внимание. Растение перерастало

в змею; делало петлю; заплеталось; у него отрастали ноги,  стопы,  голова;

оно пожирало другое подобное себе извивающееся создание. Энджела  внезапно

ощутила укол вины, вспомнив излюбленное поучение матери, которое  получала

теперь в среднем дважды в  год:  Что  за  наплевательское  отношение.  Так

пренебрегать талантом, данным от Бога. Ее талант художницы! Если бы только

я была  так  же  талантлива,  печально  подумала  Энджела.  Ей  оставалось

довольствоваться почтовыми открытками.

     Она подвинулась поближе. Верхний угол одной из страниц почти  целиком

занимали плавные лопасти похожего на ветряную мельницу заглавного Х,  ниже

плыли сонные головы трех херувимов, над ними, как живые, - две  украшенные

драгоценными камнями  бабочки.  Гэльская  Библия.  Энджела  выдохнула  эти

слова, смутно припоминая читанные в юные годы предания о кельтских святых:

Патрик, Колумба, Поборники Христианства, сражавшиеся с  язычниками  -  они

владели   Евангелием,   как   мечом;   рассекающим   тьму   мечом   света,

противостоящего ужасу и боли, страху и отчаянию. Мысль  о  том,  что  свет

можно  считать  разрушительной  силой,  вдруг  потрясла  ее,   показавшись

странной и извращенной. Свет заставлял все на свете расти. Цветы в  ящиках

за окнами. Ростки бобов. Детей. Свет нес  добро  и  здоровье.  Разумеется,

губительным он был только  для  тьмы.  Для  тьмы  и  того,  что  эта  тьма

вскормила, как правило, плохого: кротов,  грибов,  бактерий,  болезней.  И

свет во тьме светит. Пришедшие на память слова  принесли  с  собой  сияние

тепла, ощущение безопасности, защищенности. Энджела  знала,  что  какая-то

часть ее "я" все еще жаждет чудес. Но она бы скорее умерла, чем призналась

в этом Шону, записному скептику. Жажда чудес набирала силу  лишь  в  канун

Рождества.    Зов    воспоминаний:     мириады     крохотных     огоньков,

горьковато-сладкий запах ладана, звяканье колокольчика. Волнение и трепет!

Мама, Он в самом деле сейчас здесь? Да? Как легко в те дни верилось.  Кому

нужны были доказательства? Чудо случалось, если  ты  того  хотел.  Молитвы

оказывались услышанными. Артрит миссис Мерфи проходил. Могущество  святых.

Присутствие над  алтарем:  в  поверхностном  восприятии  -  хлеб,  вопреки

внешнему смыслу внутренне полный жизни. Однако теперь все это  осталось  в

прошлом. Пришла пора отбросить детские забавы. Света больше не было.  Лишь

благоразумная, умудренная взрослая тьма.

     Тьма.

     Тени в углу комнаты зашевелились, и Энджеле вдруг стало  холодно,  ей

показалось, будто она коченеет, заключенная в свинцовую оболочку.  Тьма...

Слово отозвалось у нее в душе колокольным звоном.

     - Энджела? - Шон. Смотрит на нее.

     Снова то же самое ощущение, будь оно неладно.

     - Энджи? Мы готовы.

     Смущенная Энджела начала возиться с хлопушкой и мелом.

 

 

     В этот день Энджела после раннего ужина отправилась спать,  а  наутро

они покинули Дублин и отправились в Слиго. Ни одна из оставшихся точек  не

требовала озвучивания, и Кенни со стариком вернулись в Лондон - их  работа

над фильмом завершилась. Диллон остался в Дублине. Энджела обнаружила, что

скучает по его болтовне.

     Взятую напрокат машину вели по очереди. Робин с Джейни и  ассистентом

ехали следом в фургоне с операторским оборудованием.

     Дорога вела их через дрок и вереск  -  потрясающие  лиловато-розовые,

золотистые  и  ослепительно-зеленые  просторы,  особенно  яркие  на   фоне

предгрозового серого  неба.  За  окном  машины  мелькали  пшеничные  поля,

серебристый ячмень, волнующаяся под ветром трава,  большие  темные  холмы,

далекие горные цепи. То здесь, то там попадались невысокие домики,  позади

которых   на   задних   дворах   копошились   куры.   Позади    оставались

безмятежно-спокойные озера, стремительно несущие свои воды  потоки,  стада

пятнистых коров, каменные башни. Один раз машину  остановила  отара  овец.

Они ехали через маленькие провинциальные городки: между рядами приземистых

оштукатуренных  домиков,  кирпичных  труб,  черепичных  крыш,  выступающих

окон-"фонарей". Каждая бакалейная лавка встречала  их  "ЗОЛОТЫМИ  ХЛОПЬЯМИ

УИЛЛСА", и неизбежным "ГИННЕС ВАМ НА ПОЛЬЗУ".

     День и следующую ночь они провели на унылых,  открытых  всем  ветрам,

туманных берегах Лох Гилла, снимая "Озерный остров Иннишфри" Йитса. Потом,

рано утром в пятницу, взяли курс на юг Гэлоуэя.

     Теперь Шон проигрывал записи, сделанные в дублинской закусочной,  где

похожая на Бо Дерек  девушка  с  голосом  Джоан  Баэз  играла  на  ложках.

Традиционная ирландская музыка.  Флейта.  Арфа.  Жалобно  плачущие  трубы.

Грустные, тоскливые напевы.

     Они  поговорили  о  том,  к  каким  кускам  фильма  больше   подойдут

музыкальные темы: вот эта - для Пауэрскорта, где разыгралась битва  Оливье

за Ажинкур, а эта - для "Острова Иннишфри". Потом Шон рассказывал байки  о

том, как он был юристом, а Энджела хохотала.

     Прошло  немного  времени,  и  воцарилось  молчание.   Энджела   снова

откинулась на спинку сиденья и устроилась поудобнее, чтобы впитать пейзаж,

сутулясь под отороченной каракулем замшевой курткой - день был холодным, а

печки в машине не было.

     Она увидела небольшие, отмытые досиня домики, жавшиеся к земле, чтобы

укрыться от атлантических  ветров;  лоскутные  одеяла  бесплодных  с  виду

полей, обнесенных невысокими, сложенными  из  незакрепленных  строительным

раствором камней, стенами. Казалось, что камни - повсюду, словно  их,  как

мраморные шарики, разбросала по этому краю рука великана. Массивные валуны

величиной с хорошую церковь. Дружескими  группами  по  три  и  по  четыре.

Балансирующие друг на друге, как акробаты.

     Потом пошли  ряды  боярышника.  Искривленного.  Иссохшего.  Согнутого

ветрами почти вдвое. Было ли хоть одно  дерево  увешано  обрывками  ткани?

Энджела  вытянула  шею  и  ничего  не  сумела  разглядеть  в  тумане.  Они

остановились в Тоор Бэллили, чтобы сделать несколько  снимков  заброшенной

каменной башни Йитса. После чего устроили пикник, закусив свежим хлебом  и

ирландским бри.

     Энджела смотрела  на  излучину  реки  и  неровные  поля,  окаймленные

боярышником. Здесь царило  безмолвие.  Все  пронизывало  тяжкое,  гнетущее

чувство  одиночества,  спеленавшее  и  поля,  и  реку,  и  боярышник,  как

поднимающийся от воды туман.

     Шон с товарищами засиделся за пивом, негромко обсуждая  углы  съемки.

Воспользовавшись  случаем,  Энджела  ускользнула.  Ей  захотелось  поближе

исследовать боярышник -  возвышавшееся  на  голом  склоне  холма  огромное

одинокое дерево.

     Она пробралась вдоль края грязного вспаханного поля

     Лоскутков ни на одной ветке не оказалось. Листьев тоже почти не было.

     Слегка разочарованная, она внимательно взглянула на  покрытый  грубой

корой  ствол,  пытаясь  определить  возраст  дерева.  Ей   казалось,   что

боярышнику самое меньшее сто лет. Гадая, живой ли он  еще,  она  осторожно

протянула руку. Кора была шероховатой,  теплой  и  заметно  отличалась  от

холодного воздуха.

     Она запрокинула голову и стала смотреть на тенистую путаницу  ветвей.

Странно, что в них не свили гнезда птицы. Не отводя глаз, Энджела медленно

пошла вокруг ствола. При этом она чуть не упала, споткнувшись  о  лежавшую

на выпиравших из земли узловатых корнях тушу.

     Должно быть, животное было мертво  уже  некоторое  время.  Один  глаз

выклевали начисто. Вырвали поросшие шерстью куски мяса,  оставив  вскрытую

грудную клетку. На месте живота у овцы была зияющая дыра.

     Чувствуя отвращение и в то  же  время  странное  очарование,  Энджела

медлила, гадая, что здесь делает эта овца. Отбилась от стада?  Или  просто

легла и околела? От чего? От болезни? От старости? От холода и ветра?  Или

это была работа какого-то дикого зверя? Лисы?  Дикой  кошки?  Может  быть,

здесь до сих пор водились волки? Разумеется, нет.

     Потом ей пришла в голову другая мысль.

     Может быть, овцу оставили здесь. Нарочно.

     Под боярышником.

     Где-то в тумане крикнула болотная птица - далекая, одинокая.  Энджела

огляделась, отыскивая ее. Ничего.

     Вы бы удивились, если бы узнали, что за дела творятся  здесь  до  сих

пор.

     Она быстро повернулась и побежала к остальным.

 

 

     Ближе к вечеру пошел дождь, мелкая морось. Энджела протянула  руку  и

включила дворники.

     - Посмотри, нет ли в твоей книжке чего-нибудь про Кашель, - предложил

Шон.

     Энджела отыскала в путеводителе нужное место.

     - Известняки, - начала  она,  потом  нетерпеливо  пробежала  страницу

глазами. - Тут говорится, что  Сатана  отгрыз  от  них  кусок  и  выплюнул

Скалу... В горах можно увидеть соответствующее ущелье...  и  так  далее...

Развалины. Собор.  Круглая  башня,  часовня  Кормака.  Это-то  кто  такой?

Древний каменный крест на том месте, где короновали  манстерских  королей.

Манстер? - Энджела подняла брови. - Это что-то вроде Мортиции?

     - Дядя Герман.

     - Ну, все равно. - Пауза. - Ты знаешь, о чем я.

     - Дело не в этом, - поддразнил он.

     - Ты всегда так точен.

     - Неточность меня раздражает.

     - Ерунда.

     - Прошу прощения. Такой уж я есть. Люблю точность.

     - Педант.

     - Благодарю. - Он усмехнулся. - Это четвертая провинция.

     - Что?

     - Манстер.

     - Конечно. Какая я глупая. - Энджела громко захлопнула книгу и, надув

губы,  уставилась  в  окно  на  проезжего  велосипедиста  с   подвязанными

веревочками штанинами.

     - Больше ничего, - прозондировал почву Шон. - Насчет Скалы?

     - Предположительно, ее освятил святой Патрик.

     - Покажи мне место, которое  бы  он  не  освятил,  -  Шон  нащупал  в

нагрудном кармане сигарету и подал Энджеле. Она прикурила ее от  зажигалки

и вернула. - Не беда, - сказал Шон, затягиваясь. - Когда вернемся,  Маккей

нам все расскажет.

     Энджела  бросила  зажигалку  обратно  в  сумку,  коснувшись  пальцами

паспорта. Она  вытащила  его  и  взялась  критически  изучать  фотографию,

которая ей не льстила. Энджела  Кэтрин  Кейси.  Жертва  некоего  страшного

недуга.  Возможно,  периодически  возобновляющегося.  Не  исключено,   что

туберкулеза. Определенно чахнущая. Она взглянула на дату выдачи  паспорта.

Срок его действия истекал через год. Хорошо. В следующий раз я подкрашусь.

     - Думаешь, они снова захотят посмотреть наши паспорта?  -  беспокойно

спросила она, запихивая его обратно.

     - Только мой. Взглянуть на аккредитивы. - Шон оставался невозмутимым.

- А что?

     - На этот раз скажу, что свой забыла в Дублине,  -  сказала  Энджела,

проворно стаскивая кольцо с правой руки и надевая на левую. Прошу:  мистер

и миссис Киттредж.

     Шон уголком глаза заметил это движение и вдруг понял.

     - Тебя это все еще тревожит? Четыре года спустя?

     Энджела внимательно рассматривала заусенец.

     - Мне не нравится, когда на меня косо смотрят.

     - Да пошли они. Это их проблема. Кроме того,  все  равно  это  не  их

собачье дело.

     Ему было легко говорить.

     - Но это же не крупные отели, - рассудительно объяснила  она.  -  Это

маленькие гостиницы, с  личным  подходом.  Почему  мир  устроен  так,  что

мужикам все всегда легко?

     Шон усмехнулся.

     - В Кашеле Лили забронировала нам номер для новобрачных.

     Чувство юмора у Лили было.

     Энджела хихикнула. Пристально глядя на кольцо, она  принялась  лениво

двигать его вверх-вниз  через  костяшку  пальца.  Уже  три  дня  задержки.

Сказать ему сейчас? Как? Со смешком, беззаботно  вскинув  голову:  Извини,

детка, мы дали маху... или, точнее, я дала маху; но что за  беда,  ведь  в

глубине души ты всегда  хотел  этого,  правда?  Или  ничего  не  говорить?

Попросту потихоньку улизнуть к доктору Спэрлингу после возвращения  домой.

(Он же не католик?) Шону знать об этом не нужно. Легко. Просто.  И  ничего

более, сказала Фиона.

     Обеспокоенная Энджела снова выглянула в окно.  Аборт  вызывал  у  нее

отвращение. Возможно, это было похмелье от ее католического воспитания.  И

все же мысль о  том,  что  внушенные  ей  в  раннем  возрасте  религиозные

доктрины могут и по сию пору влиять на нее, была не  менее  отвратительна.

Одно дело увлечься приятными воспоминаниями  детства  о  мессе,  и  совсем

другое - обнаружить, что тебе день за днем мешают принимать решения догмы,

давным-давно  сознательно  отвергнутые  и  тем  не  менее,  по  непонятным

причинам, действующие весьма энергично, подобно термитам под поверхностью.

Она вспомнила  их  с  Шоном  приятельницу,  еврейку  Рут,  которая  упорно

утверждала, будто не любит свинину попросту из-за ее  вкуса.  Может  быть,

это соответствовало истине. Может быть,  нет.  Может  быть,  Энджеле  тоже

просто не нравилась идея аборта? Может быть, это был эстетический выбор?

     - О чем ты думала? - вдруг спросил Шон. - Вот только что?

     Смущенная и расстроенная Энджела попыталась затолкать путеводитель  в

бардачок. Книга не влезала, и она засунула ее в кармашек на дверце.

     - Да так. - Почему "только что"? Почему он спросил "только что"?

     Шон глядел на нее, настойчиво ожидая ответа.

     - О жизни, - хитро выкрутилась Энджела.

     - О чьей жизни?

     Она в  задумчивости  прикусила  заусенец.  Невероятно.  Как  ему  это

удается? Он знает! Нет, не может быть.

     - У тебя бывали предчувствия? - спросила она, меняя тему разговора.

     - Предчувствия? - Шон казался удивленным.

     - Ну, ты понимаешь. Смутные подозрения. Такое чувство, будто  вот-вот

что-то случится - и оно случается.

     Озадаченный Шон на минуту задумался.

     - Не могу сказать, что бывали. Не знаю. Поправка. - Он усмехнулся.  -

Один раз у меня в школе было предчувствие, что я  завалю  французский.  Но

это, пожалуй, следует назвать догадливостью. - Он посмотрел на Энджелу.  -

А что? У тебя появились предчувствия?

     - Не знаю. - Она уставилась на блестящую от  дождя  дорогу.  -  Может

быть.

     - Какие же?

     - Точно не знаю.

     - Нехорошие?

     - Надеюсь, что нет.

     Шон потянулся, взял ее руку и ободряюще сжал.

     - А сны? - спросила она.

     - Что - сны?

     - Думаешь, в них что-то есть?

     - Только то, что тебе хочется в них усмотреть.

     - Они могут многое рассказать.

     - О тебе самой - возможно.

     Энджела прикусила губу.

     - А что бы ты сказал,  если  бы  я  призналась...  -  Она  замолчала,

недоумевая,  как  выразиться.   Тишину   заполнило   мерное   пощелкиванье

дворников. - Что сделала огромную глупость, - кое-как закончила она.

     Шон обдумал ответ.

     - Наверное, это зависело бы от того, насколько глупо ты поступила.  -

Он хохотнул и взглянул на нее. - Хочешь меня испытать?

     Энджела не отрывалась от окна, чувствуя себя крайне  неуверенно.  Под

дождем им навстречу на запряженной осликом телеге, груженой овощами, ехала

одетая в черное старуха. Когда они проезжали мимо, Энджела мельком увидела

ее лицо: обветренное, коричневое и сморщенное, как грецкий орех.  Старушка

когда-то жила в башмаке...

     - Да? - спросил Шон.

     Энджела посмотрела на него. Его светло-карие  глаза  глядели  весело,

оценивающе.

     - Какую же глупость ты сделала?

     С оравой детишек...

     Храбрость оставила Энджелу, съежилась, улетучилась, как облачко дыма.

В голову хлынули оправдания и отговорки. Зачем  портить  хорошую  поездку,

редкие впечатления?  Следовало  подождать,  отложить  разговор  на  потом.

Всегда лучше отложить. Она попыталась закрыть тему:

     - Забудь. Неважно. Я вела себя глупо. - Она поискала сигарету.  После

вежливой паузы Шон поднял новую тему: как управляться с Вейнтраубом и  его

идеями.

     Энджела  опять  ушла  в  себя.  Она  курила  сигарету  за  сигаретой,

предоставив Шону  почти  все  время  говорить  самому.  Только  когда  они

пересекли Шеннон, она снова принялась  болтать:  о  подарках,  которые  им

предстояло накупить, о сувенирах, о тех сюрпризах и занятных вещах,  какие

они устроят после возвращения домой.

     Когда они ехали по сырым серым улочкам Лимерика, Шон взглянул на часы

и  заметил,  что  становится  поздно.  Он  повел  машину  быстрее,   более

сосредоточенно.

     Ему хотелось попасть в Кашель засветло.

 

 

     Тащить оборудование на крутой холм пришлось на себе. Это заняло почти

половину утра. Мужчины  нагрузились  камерой  с  аксессуарами;  Энджела  с

Джейни поделили между собой еду и пиво.

     К десяти часам облака отступили, и они обнаружили, что  день,  на  их

счастье, выдался ясный и солнечный.

     В два часа сделали перерыв на обед.

     К четырем съемка завершилась.

     Потом Шон решил в последний раз  снять  каменный  крест  -  уж  очень

хорошо было освещение. Пока выстраивали план, Энджела сидела на оползающей

куче  каменных  обломков  и  перечитывала  свои  записи.  Она  чувствовала

усталость, однако сейчас это ощущение не было неприятным.  Она  оглянулась

на возившихся с камерой ребят, потом выпрямилась. Камера. У нее  в  сумке.

Вот о чем она начисто забыла. Мать никогда бы не простила ей этого.

     Установив выдержку 1/16, она встала, но  слишком  быстро.  Земля  под

ногами закачалась, в глаза волной плеснула тьма.

     Не может быть!, подумала она. Так скоро? Смешно. Она оперлась о стену

и устояла.

     - Энджела? - Джейни, озабоченно наблюдавшая за ней. Она остановилась,

подняла упавшую камеру и подала Энджеле. - Что случилось?

     Энджела поспешно села на кучу камней.

     - Голова вдруг закружилась,  -  сказала  она.  И  почувствовала,  что

ушибла лодыжку.

     Джейни кивнула на камеру, лежавшую у Энджелы на коленях.

     - Надеюсь, она не разбилась.

     Энджела осмотрела ее. Объектив треснул.

     - Извини, Эндж. - Робин. Он показывал в ее сторону. -  Тебе  придется

пересесть. Попадаешь в кадр.

     - Она могла бы быть туристкой, - предложил Шон.

     Продолжая проклинать собственную неловкость, Энджела переместилась  к

соседнему валуну. Подбежал ассистент  Робина  с  концом  рулетки  в  руке,

взгромоздился на ту кучу камней,  где  она  только  что  сидела  и  прижал

металлический кончик к каменной колонне креста,  балансируя  на  камнях  в

позе балетного танцовщика. Энджела уставилась  на  его  грязные  теннисные

туфли.

     Раздался голос Робина:

     - Тридцать два.

     Парнишка спрыгнул вниз, сбросив с груды  обломков  несколько  камней.

Один из них скатился по короткому спуску вниз, туда, где сидела Энджела, и

остановился возле ее ноги. Она протянула руку  и  взяла  его,  намереваясь

забросить обратно. Но что-то в нем привлекло ее внимание. Она  рассмотрела

камень поближе.  Занятно.  У  него  было  лицо:  беловатое,  круглое,  как

маленький  апельсин,  с  двумя  небольшими   выпуклостями,   похожими   на

вытаращенные глазенки, и небольшой ямкой  вместо  округленного  изумленным

"О" рта.  Или  это  была  усмешка?  Энджела  ощупала  камень.  Поверхность

оказалась гладкой, как мрамор или полированная кость. Она повертела его  в

руках, пытаясь определить, что такое эта рожица: игра природы или дело рук

человека. Тут ее осенило. А почему бы и нет? Лучше,  чем  фотография.  Она

задумчиво взвесила камень на руке.

     Нетерпеливый голос Шона:

     - Кто-нибудь будет записывать?

     Энджела кинула камень в сумку и потянулась за блокнотом.

 

 

     Понедельник  они  провели   в   Дублине,   сдавая   взятое   напрокат

оборудование,  занимаясь  отправкой  пленки  и  оплачивая  счета.  Лили  с

ассистентом  Робина,  прихватив  последние  записи  Энджелы,  вернулись  в

Лондон. Вечером, на прощальном обеде в закусочной, где  играла  на  ложках

похожая на Бо Дерек девушка, они простились с Диллоном, Джейни и  Робином.

Молчаливая и мрачная Энджела ковыряла рагу с чесночным соусом. Она  так  и

не нашла минуты, которая показалась  бы  ей  подходящей  для  того,  чтобы

объявить Шону новость. И чем больше Энджела откладывала, тем больше ее это

угнетало. Теперь она чувствовала: сомневаться нечего, она беременна.

     За кофе, словно осознав, что это его  последняя  возможность,  Диллон

перекричал музыку и обрушил на присутствующих поток  непрошенных  сведений

из области ирландской литературы и политики:  Джоффри  Китинг,  и  Стэндиш

О`Греди, и фении, и вильямитские войны,  и  восточное  воспитание,  и  Мод

Ганн, и знает ли Энджела, что  первым  человеком,  ступившим  на  берег  с

корабля Колумба, был ирландец по имени Патрик Мак-Гайр? Сидевшие  рядышком

и державшиеся под столом за руки Робин  с  Джейни  молчали  с  одинаковыми

застывшими усмешками. Шон играл вилкой и уголком глаза следил за  девушкой

с внешностью Бо Дерек. Энджела, прихлебывая ирландский  кофе,  следила  за

Шоном.

     Уходя, девушка быстро, фамильярно улыбнулась ему - "эй, привет!", - и

на  губах  задумчиво  помешивавшего  свой  кофе  Шона  заиграла   ответная

полуулыбка.

     Робин пристально посмотрел вслед удаляющейся фигурке.

     - Очень ничего себе, верно? -  восторженно  сказал  он,  подразумевая

игру девушки. Энджела тут же вызывающе посмотрела на  Шона,  но  он  отвел

глаза.

     Диллон отвез их обратно в гостиницу на  своем  фольксвагене.  Энджела

неловко сгорбилась на заднем сиденье между Робином  и  Джейни.  Теперь  ее

подавленность уступила место злости - злости не только на Шона,  но  и  на

себя.

     Не переставая  рассказывать  анекдоты,  священник  повез  их  кружным

путем, предоставляя возможность бросить  на  Дублин  последний  мимолетный

взгляд. Они переехали реку по мосту О`Коннел.  Хочет  кто-нибудь  выйти  и

посмотреть? Нет, уже делается поздно. Им еще собирать вещи, а  рано  утром

надо успеть на самолет.

     Вернувшись в гостиницу, они разложили на кроватях  и  всех  доступных

поверхностях сумки и  чемоданы.  Усевшись  на  пол,  Энджела  принялась  в

безмолвной ярости сортировать  одежду,  камеры,  катушки  пленки,  бумаги,

журналы, книги, открытки, кассеты, электронные игры  и  сувениры.  Шон  на

своей половине номера поднял вверх коробку гаванских сигар.

     - Как ты думаешь, ты сумеешь провезти их через таможню? - спросил он.

     Энджела протянула руку и добавила коробку к вороху своих вещей.

     - По-моему, у нас наберется пара сотен фунтов лишнего веса, - объявил

Шон, перетаскивая  упакованную  сумку  через  выступающий  порожек  ванной

комнаты.

     Не говоря ни слова,  Энджела  расстегнула  молнию  саквояжа,  который

только что закончила паковать, и  принялась  упрямо  выбрасывать  из  него

предметы в мусорное ведро,  украшенное  изображением  клевера  и  надписью

"Добро пожаловать в Бэнтри-Бэй". Салфетки, лосьон для рук, лак для  волос;

шмяк! шмяк! шмяк! Это занятие начинало  ей  нравиться:  оно  давало  выход

сдерживаемым чувствам и тем самым приносило облегчение. Чем больше Энджела

выкидывала, тем  от  большего  ей  хотелось  избавиться.  Вскоре  она  уже

озиралась в поисках остального багажа.

     Шон поставил  тяжелую  сумку,  которую  нес,  и  выпрямился,  осознав

наконец, что что-то не так.

     - Эй, - вмешался он.

     Энджела остановилась и посмотрела на него - лицо бледное, губы сжаты.

     - Ты же знаешь, всегда можно отослать это наземным путем.

     Энджела вернулась к своему занятию и ухватилась за красивую  скатерть

из ирландских кружев.

     - Какой смысл? - Она внимательно осмотрела кружево, потом отложила  в

сторону. - Почти весь этот хлам я могу купить и дома. Зачем тащить  его  с

собой на другую сторону земного шара? - Она  плюхнула  в  ведро  книжку  в

мягкой обложке, подчеркивая суть сказанного.

     - Эндж?

     - Что.

     - Я не хотел сказать, что ты все это должна выбросить.

     - Честное слово, это неважно. - Она порылась в сумке и вынула  что-то

круглое, завернутое в салфетку.

     - Что это? - с любопытством спросил Шон.

     - Камень.

     - Камень?

     Она развернула салфетку и повертела  камень  перед  Шоном,  свободной

рукой прощупывая сумку.

     - Я нашла его в Кашеле. И подумала, что возьму домой, на память.

     Шон осмотрел его.

     - Красивый.

     - Недостаточно красивый. - Энджела отобрала у него свою находку.

     - Эй, не выбрасывай.

     - Вот. - Она капризно положила камень в мусорное ведро. - Все. Потеть

не придется. - И мило улыбнулась Шону.

     Шон присмотрелся к ней повнимательнее.

     - Тогда, может, ты объяснишь, в чем проблема?

     - Проблема?

     - Да ладно. Давай на равных. Не надо играть в игры. - Он уставился  в

пол неподалеку от нее. - Я что-нибудь натворил?

     Энджела неподвижно смотрела прямо перед собой.

     - Девица с ложками?

     Неожиданно испугавшись, она помотала головой.

     - А что же? Я все-таки что-то натворил?

     Энджела обхватила себя руками.

     - Скажи.

     Пристально глядя в его серьезное, озабоченное лицо,  Энджела  поняла,

отчего так сильно любит этого человека. Она вздохнула.

     - Так страшно? - сказал он.

     Да какого черта. Сейчас или никогда. Было так приятно, детка.

     - По-моему, я беременна, - прошептала она.

     Шон, не моргнув глазом, продолжал глядеть на нее. Он что, не  слышал?

Энджела подивилась его самообладанию. Шон поднялся, подвинул  стоявший  на

кровати чемодан и сел рядом, по-прежнему не сводя с нее глаз.

     Сейчас. Сейчас начнется, подумала она.  Поиски  виноватого,  взаимные

обвинения, уличение в беспечности.

     - Ты уверена? - спросил он.

     - Нет. Но, чем больше времени проходит, тем больше я убеждаюсь.

     - Большая задержка?

     - Почти неделя. - Она встала и аккуратно положила кружевную  скатерть

на стопку одежды. Шон не спускал с нее глаз.

     - Что ты собираешься делать?

     - Пойду к доктору Спэрлингу, когда вернусь.

     - Чтобы убедиться?

     Она кивнула.

     - А потом?

     - Точно не знаю.

     - А чего бы ты хотела?

     - В идеале?

     Он кивнул.

     - Разумеется.

     Кусочки головоломки вдруг стали на места, и  нерешительность  Энджелы

как рукой сняло.

     - Я хотела бы оставить ребенка, - выпалила она.

     Шон смотрел на нее  целую  вечность  -  так,  во  всяком  случае,  ей

показалось. Она принялась рассеянно  расстегивать  саквояж,  рассудительно

объясняя:

     - Наверное, ну... пройдет время и, не успеешь оглянуться... -  Молнию

заело, Энджела принялась дергать замок. Шон пришел на помощь. -  Я  думала

про аборт. - Она посмотрела на него. Теперь Шон хмурился. -  Я  знаю,  что

это звучит банально, но мне действительно хотелось  бы  оставить  ребенка.

Пока еще не поздно. Пока я еще могу.

     Она собрала стопку блузок и скатерть и осторожно уложила в саквояж.

     - Естественно, я не жду,  что  ты...  -  Энджела  поискала  слово.  -

Примешь в этом участие. Я знаю, как много для  тебя...  для  нас  обоих...

значит независимость.

     Шон подошел к ней, осторожно освободил ее руки от работы, которую они

выполняли. И развернул Энджелу лицом к себе.

     - Посмотри на меня, - сказал он.

     - Я серьезно.

     - Я знаю.

     Она  встревоженно  обшаривала  взглядом  его  лицо.  Шон  усмехнулся,

легонько чмокнул ее в кончик носа и тихо сказал:

     - Глупышка.

     - Я не хочу потерять тебя, - прошептала Энджела. - И чтобы ты  думал,

будто я пытаюсь привязать тебя, тоже не хочу.

     - Разве ты так плохо меня знаешь? - Он  ласково  коснулся  ее  волос,

распутывая и перекладывая оказавшиеся не на месте пряди. - Ты в самом деле

приготовилась пройти через это в одиночку, а?

     Энджела кивнула - неуверенная, несчастная.

     - А с чего ты взяла, что я тебя брошу?

     - Потому что он все изменит, - прошептала она.

     - Может быть. Но мы этого не допустим, правда? - Шон коснулся ее уха.

- Конечно, кое-что изменится. По  мелочам.  Но  мы  по-прежнему  останемся

самими собой. Мы не дадим этому дитятку сесть нам на шею.

     Она с сомнением разглядывала Шона, думая  о  пеленках  и  хорошеньких

шестнадцатилетних нянечках, похожих на Бо Дерек.

     - Порядок? - Шон отвернулся и начал разбирать катушки  с  пленкой.  -

Да, кстати, - добавил он.

     - Что?

     - Поздравляю.

     - Идиот. - Она обхватила Шона за  шею  и  поцеловала.  Наконец  снова

посерьезнев, она отстранилась. - Ты уверен?

     - Конечно, уверен, - усмехнулся он. - Вот вернемся домой и окрутимся.

     - Только давай не будем устраивать из этого  крупное  мероприятие,  -

быстро предложила она.

     - Почему? Стесняешься, что ли?

     - По-моему, это до некоторой степени отдает обманом.

     - Чушь. - Шон прищурился, рассматривая катушку с пленкой. - Мы делаем

это ради ребенка. Лучшая в мире причина. А в наше время - единственная.

     - Только не в церкви, ладно?

     - Годится. - Он впихнул пленку в футляр от камеры и прибавил: -  Твоя

мать огорчится.

     - С ума сошел? Она  будет  в  восторге.  Последние  четыре  года  она

изображала мученицу - ты что, не замечал?

     Шон добавил к содержимому сумки свернутые комком  носки  и  застегнул

молнию.

     - Я имел в виду то, что мы не будем венчаться в церкви.

     - Ах, это. - Энджела подошла к окну и задернула шторы,  отгородившись

от ночной темноты. - Мама махнула на меня рукой много  лет  назад.  -  Она

повертела в руках шнур. - Хотела бы я быть уверена, что  ты  не  просто...

проявил благородство, - закончила она, наполовину себе самой.

     Шон хмыкнул.

     - Что надо сделать, чтобы убедить тебя?

     - Ты же понимаешь, о чем я.

     Он поставил сумку у штабеля их багажа.

     - Если под "благородством" подразумевается неискренность... когда это

ты видела, чтобы я проявлял благородство по такому важному поводу?

     Она повернулась к  нему.  Шон  широко  развел  руки,  словно  обнимая

что-то.

     - Послушай, - сказал он. - Я эгоистичный и жадный субъект. Мне  нужно

все. Жена, ребенок, карьера. Полный набор. Если  потребуются  жертвы,  мне

кажется, призовут тебя.

     Шон подошел поближе и обнял Энджелу, обхватив обеими руками и  крепко

прижав к себе.

     - Понятно? - Он потерся носом о  ее  шею,  потом  высвободил  руку  и

нащупал пуговки на блузке Энджелы. - Я хочу тебя. Ты мне нужна.  Я  ничему

не позволю стать между нами, - пообещал он. Пальцы сражались с  пуговицей.

- Я ясно выражаюсь?

     - Начинаешь. - Она помогла ему.

     - А можно? - вдруг спросил Шон.

     Энджела кивнула. Тогда он осторожно подвел ее к  кровати  и  столкнул

полупустой чемодан на пол.

 

 

     Во вторник утром они сели в самолет. Когда вой турбин  превратился  в

гром, Энджела вжалась в спинку кресла и отыскала руку Шона.

     Она думала о том,  сколько  всего  нужно  будет  сделать  в  Бостоне:

осмотреть дом, просмотреть почту, оплатить  счета,  заново  подружиться  с

котом. И о ребенке - какого он будет пола, как пойдет в школу.  О  докторе

Спэрлинге и о своей матери. О монтаже фильма, о следующем сценарии, о том,

что в Бостоне нужно будет избавиться от квартиры, которую  она  снимает  -

последнего звена ее независимости. И о том, каково быть  миссис  Киттредж.

Подошедшая стюардесса спросила, что Энджела будет пить, и  приняла  заказ.

Прижавшись щекой к пластику, Энджела стала смотреть,  как  отодвигаются  в

прошлое проплывающие внизу облачные  берега.  По  непонятным  причинам  ей

вдруг стало грустно, как бывало всегда, когда что-нибудь заканчивалось. Но

на этот раз конец был и началом.

     - Пока, Эйранн, - выдохнул Шон за ее плечом. - Было очень хорошо.

     Самолет летел на запад  вдогонку  солнцу.  Полет  занял  шесть  часов

двадцать минут. Последние полчаса они описывали круги.

     Аэропорт Логан был заполонен возвращающимися отпускниками. На таможне

их разделили. Пока таможенник рылся у Энджелы  в  чемодане,  она  смотрела

себе под ноги.

     - Что это? - вдруг спросил он.

     О Боже, сигары.

     - Что - что? - Она постаралась задать вопрос невинным тоном.

     Он раздвинул одежду и показал:

     - Вот это.

     Она неохотно вытянула шею и посмотрела. Вот оно. Притулилось среди ее

блузок. Не коробка с гаванами, а  тот  самый  забавный  камешек.  Шон,  ты

чокнутый! Она облегченно рассмеялась.

     - Просто сувенир. Камень, который я нашла. Я думала, что забыла  его.

Должно быть, его упаковал мой жених.

     Таможенник  захлопнул  чемодан,  надписал  мелом  и   подтолкнул   на

транспортер.

     - Всего хорошего, - сказал он и отвернулся.

     Освободившаяся Энджела протолкалась за двери,  как  она  полагала,  в

безопасность.

 

 

 

                                    2

 

     Он провел по открытке большим  пальцем.  Глянцевый  снимок.  Страница

Книги из Келлса. Насколько он помнил оригинал, краски были слишком яркими.

Но эта открытка кое-что значила и обрадовала его.

     Ее доставили с почтой накануне. Засунутая между циркуляром  и  счетом

за коммунальные услуги, она осталась незамеченной. Он перевернул  открытку

и еще раз прочел. Крупный почерк, синий фломастер. Кудрявые большие буквы.

Писала женщина.

 

     "Ваше имя открыло нам все двери! Кинопробы  фантастические!  Надеемся

на Ваше одобрение. Думаем, вам понравится. Скоро увидимся.

     Эйранн Го Бра! С любовью, Энджела и Шон".

 

     Медленная, нежная улыбка. Они были почти что  членами  семьи.  Сын  и

дочь, которыми он так и не обзавелся. Не по своему выбору.  Не  по  выбору

Мэгги. Он знал, сколько Мэгги молилась понапрасну.

     Он вздохнул и сощурился,  разглядывая  штемпель.  Открытку  отправили

десять дней назад. Может быть, они уже дома?  Он  ждал  просмотра  фильма,

который вернул бы ему давние воспоминания. В последний  раз  он  ездил  на

родину больше двух десятков лет назад, с Мэгги. С тех  пор,  должно  быть,

там многое изменилось. Из Штатов, Германии, Японии, даже из СССР вливались

деньги. Перемен должно было произойти немало.

     Он отправился в кабинет. Августовский  ветерок  раздувал  пожелтевшие

кружевные занавесками. Он прошел за письменный стол, к полкам, где  держал

свои сокровища. Заметил, что фотография Мэгги в рамочке упала лицом  вниз.

Встревоженно поправил ее. Однако  стекло  не  разбилось.  Странно.  Он  не

слышал, как она упала. Ветер. Нужно закрывать дверь, если открываешь окно.

Внимательно посмотрев на портрет жены, он водворил открытку  между  ним  и

фотографией молодого Джека Кеннеди, тогда еще  конгрессмена,  прислонив  к

резному китовому зубу и маленькой бронзовой сове из Донегала.

     Он  позволил  взгляду  лениво  скользнуть  вверх  по   полкам,   мимо

безжалостно стиснутых в  кажущемся  беспорядке  экземплярами  "Античности"

книг, среди которых были и написанные им самим. Плодотворный ералаш. И все

же он знал местонахождение и содержание всех до единого  трудов,  всех  до

единой бумаг. Библиотека была продолжением его  мыслей.  Здесь  время  для

него текло медленнее, чем за  стенами  кабинета.  Это  почему-то  казалось

вполне справедливым и подобающим. Свою жизнь  он  потратил  на  то,  чтобы

сберечь, сохранить прошлое.

     Перед тем, как уйти, он проверил в коридоре карманы. Очки для чтения,

ключи, бумажник. Пара квитанций из химчистки. Древний  обрывок  билета  на

стадион Ши. Когда он в последний раз надевал этот  пиджак?  Он  порылся  в

другом  кармане.  А.  Есть.  Несколько  отделенных  от  остальной   мелочи

четвертаков.

     Он подошел поближе к зеркалу у вешалки. Во время бритья он порезался.

Отколупнув крохотный лоскуток кожи, он критически  рассмотрел  свое  лицо.

Темные глаза, нос с горбинкой, мохнатые серо-седые брови. Черные  пряди  в

седых волосах. Для седьмого десятка неплохо.

     Насвистывая, он надел шляпу и шагнул за порог.

     Отыскав напротив  "Юнион  Ойстер  Хаус"  местечко  для  парковки,  он

скормил счетчику четвертак. Потом  перешел  через  улицу  к  супермаркету,

пробираясь сквозь  толпы  туристов  и  уличных  торговцев  с  серебристыми

воздушными шарами, и ненадолго остановился, чтобы посмотреть на одетого  в

костюм Пьеро студента, который жонглировал тарелками.

     Девушка в цветочном магазине приветствовала его зубастой улыбкой.

     - У меня  есть  такие  розы,  доктор  Маккей!  -  Она  отвела  его  в

прохладное помещение. Розы оказались ярко-розовыми бутонами.

     - Они будут стоять? - рассеянно поинтересовался он.

     Девушка колебалась. Лгать ему она не стала бы. Поэтому вместо роз  он

выбрал горшок желтых хризантем.

     Улицы вокруг пустыря кишели людьми. Рабочие чинили  трубы.  Казалось,

этот ремонт вечен. Запах выхлопных газов; урчание моторов; отражающееся от

хрома  солнце;  липкий  воздух,  пронизанный  гудками  и  треском   помех,

несущимся   из    автомобильных    приемников.    Стоило    свернуть    на

Коммонуэлс-авеню, и поток машин сразу  поредел.  Поездка  заняла  двадцать

пять минут. Обычно, по подсчетам Маккея, выходило двадцать.

     Поставив  машину  за  воротами  кладбища,  он  осторожно   забрал   с

пассажирского сиденья горшок с цветами. Потом запер  дверцы  и  опустил  в

счетчик четвертак.

     Ленч он взял в столовой на углу. Хорошо прожаренный ростбиф, с собой.

Они знали, что он обычно  заказывает.  И  бутылку  диетической  кока-колы.

Консервы Маккей презирал.

     На кладбище было жарко и пыльно. Нечем дышать. За долгое  сухое  лето

зелень выгорела и увяла. В лохматой жухлой траве вокруг могил  было  полно

сорняков. Инфляция, печально подумал  он.  Свела  на  нет  умение  должным

образом поддерживать порядок. И все же профессору казалось, что Мэгги  это

не огорчило бы.

     Он шел по правой дорожке, пока не добрался до статуи. Святой  Патрик.

Старый друг. Маккей задержался, чтобы взглянуть на изваяние. Одна каменная

рука сжимала епископский  посох,  другая  была  воздета  и  благословляла.

Почерневшие от копоти, выбеленные птичьим пометом черты лица святого  были

едва различимы. На голове  Патрика  восседал  голубь.  Кто-то  написал  на

пьедестале аэрозольной краской грубое слово. Кто-то другой  закрасил  его,

тоже аэрозолем. Но непристойность еще  можно  было  разобрать,  хоть  и  с

трудом. Обиженный, озадаченный Маккей покачал головой. Печально. Печально.

     Срезав угол, он прошел по траве к могиле.

     Опустившись на  колени,  профессор  один  за  другим  собрал  опавшие

листья, затем осторожно заменил засохшие цветы на хризантемы.

     Сняв пиджак, он уселся на скамью, стоявшую в  тени  по  соседству,  и

медленно  съел  сэндвич,  вспоминая  хорошее.  Дублин.  Крохотный  книжный

магазин отца. Колледж Святой Троицы. Мэгги. Мэн. Брюнсвик. Свадьба.  Поезд

до Бостона. Годы счастья. Ее смех. Ее нрав. Саратога. Концерты в Тэнглвуд.

Каникулы. Мэн (она никогда по-настоящему не  любила  жизнь  в  кемпингах).

Гостиница в Ньюпорте на Роуд-Айленд, где наплывал туман и ревуны не давали

спать по ночам.

     А потом, темной  тучей  заслонив  солнечные  воспоминания,  в  памяти

поднялась та страшная, жуткая неделя. Мэгги так же переживала за него, как

он - за нее. Это было хуже всего.

     "Я буду приглядывать за тобой" - ее трогательный шепот  в  тот  день,

когда она умерла.

     После похорон Маккей обнаружил, что уехать с кладбища  очень  трудно.

Он помнил, что просидел на этой скамье до вечера. Чтобы  не  оставлять  ее

здесь одну-одинешеньку; он не мог оставить ее одну. Потом целых полгода он

не появлялся. Слава Богу, острая боль унялась до тупой,  ноющей.  Остались

только воспоминания. Но  печаль  самого  кладбища  просачивалась  в  него,

проникая до костей, в самую душу. Все имена. Все воспоминания. Все потери.

     Маккей медленно поднялся, надел пиджак. Вернулся по залитой  гудроном

и засыпанной гравием дорожке, бросив по пути в урну бумажный пакет  из-под

ленча. Его восхищало смешение разнородных стилей, в которых были выполнены

надгробия. Греческая классика теснила готический  и  романский  стили.  Он

взглянул на египетский мавзолей с крылатым солнечным диском над перемычкой

двери и с улыбкой вспомнил молодые годы - каникулы, убитые  на  то,  чтобы

шарить по проходам среди могил и курганов; Ноут и Нью-Грэйндж;  громадные,

холодные подземные каменные кельи, ныне пустующие. Как легко в  молодости,

подумал он, обкрадывать мертвых.

     Возвращаясь в город, он  слушал  радио.  Ковры  по  сниженным  ценам;

подержанные  автомобили;  новости;  очередные  эмигранты  с  Гаити;  Иран;

наводнения в Альпах; инфляция. Маккей выключил  приемник.  Он  предпочитал

прошлое.

     Машина снова затарахтела.  Он  сделал  остановку  в  гараже.  Механик

покопался  под  капотом  и  что-то  сделал  с  ремнем  вентилятора.  Потом

профессор поехал в супермаркет.

     После удушливого зноя прохладный воздух  за  автоматическими  дверями

принес облегчение. Маккей купил себе на ужин свиную отбивную, замороженный

горошек и пирог с голубикой и, уходя, прихватил пачку трубочного табака.

     Последнюю    остановку    он    сделал    у    расположившегося    за

Маунт-Вернон-стрит, в двух домах от  Луисберг-сквер,  Института  кельтских

исследований   при   Саффолкском   университете   -   большого,   мрачного

викторианского особняка со множеством  шпилей,  построенного  из  красного

кирпича. Он поставил машину на  просторной,  посыпанной  гравием  площадке

перед старым каретным сараем и медленно  направился  к  боковому  входу  в

Институт, хранившему восстановленную элегантность ушедшей  эпохи:  газовые

фонари, выложенные кирпичом дорожки, кованые железные балюстрады и перила.

Профессор вошел, воспользовавшись своим ключом. В здании  было  прохладно,

тихо и пустынно: уик-энд.

     Он взобрался по черной  лестнице  наверх.  Проходя  мимо  комнаты,  в

которой  нашла  пристанище  новая  коллекция  древностей,  Маккей   ощутил

внезапный прилив гордости. И на миг остановился, не в  силах  противиться.

Комната была полна Ирландией. Не  Ирландией  его  детских  воспоминаний  -

бедной,   задавленной   церковью,   ограбленной    страной    облупившихся

георгианских  фасадов  и  рыжих  доходных  домов,  пропахших   полуденными

обедами, а древней, таинственной Ирландией Книг  из  Бэллимоут  и  Ликэна,

землей Верховных Королей Тары, краем песен, костров и поэзии,  благородных

сынов Миля и таинственного Туата Де, Племени Богини.

     Улыбнувшись про себя, он прошел в свой  кабинет  и  взял  посылку  из

Англии, которую оставил для него на столе Холлэндер, директор Института.

     Адресованная Маккею посылка содержала книгу и письмо.

     Вскрыв письмо, он живо  пробежал  его  глазами.  Оно  было  от  Грэма

Ашервуда, некогда ассистента, а ныне главы кафедры этнологии  в  небольшом

лондонском колледже. Письмо, относившееся к разряду "поддержать  контакт",

содержало главным образом новости и было полно сплетен  из  жизни  ученого

мира. Маккей быстро закончил чтение, потом перечел последний абзац:

     "Нашел этот "ужастик" на Чаринг-Кросс-роуд. Подумал, что по  понятным

причинам история "гекстонской  головы"  может  Вас  заинтересовать.  Всего

наилучшего, Грэм".

     Маккей взглянул на красный  потрепанный  переплет.  "Наше  населенное

призраками прошлое". От книги пахло сыростью.

     Он осторожно раскрыл ее.

     Изнутри к обложке был приклеен экслибрис, гравюра  на  дереве:  некто

улыбающийся, похожий на Пана, сидел  под  сенью  покрытых  густой  листвой

толстых ветвей и гладил похожего на лисицу зверя, поставив заканчивающуюся

копытом ногу на закрытую книгу. Имя было решительно вымарано чернилами.

     Он  перевернул  страницу.  Содержание.   Главы   представляли   собой

альманахи историй о привидениях. Некоторые Маккей уже  знал,  другие  были

ему внове. Среди тех, что раньше ему не попадались,  была  и  "Гекстонская

голова". Название  звучало  интригующе.  Остальные,  кажется,  в  основном

являлись извлечениями из английских источников: "Монахиня-призрак из  дома

священника в Борли", "Вампир из Кроглин-Грэйндж",  "Призрак  с  Кок-лейн",

"Вопящий череп из Уордли-Холла". Но были и американские  статьи:  "Великая

тайна Эмхерста" занимала целую главу. Кроме того,  в  книгу  вошли  главы,

посвященные различным призрачным дамам всевозможных расцветок, обитавшим в

самых разных местах.

     Пролистывая  страницы,  Маккей  наткнулся  на   загнутый   уголок   и

написанную карандашом строчку: "Гекстонская голова".

     Профессор закрыл  книгу  и  улыбнулся.  Однако  неосознанная  тревога

умерила его радостное настроение. Он ценил  одиночество  своего  друга.  И

одновременно тревожился  о  нем.  Археология  была  областью  науки,  мало

терпимой к людям, уличенным в  чудачествах.  А  Грэм  Ашервуд,  по  мнению

Маккея, следовал в опасной близости к этому повороту. Когда они оба жили в

Мэне, Грэм был другим. Теперь же он все серьезнее и серьезнее относился ко

всякой  метафизической   чуши:   призракам,   определению   потустороннего

присутствия, таинственным излучениям, психоархеологии. Что нынче  на  всех

нашло? Несомненно, семидесятым годам предстояло остаться в  памяти  эпохой

падения рационализма. Кто это сказал "ползучий прилив оккультизма"? Фрейд?

Или, кажется, Юнг? Сдались даже закаленные  ученые  мужи.  Эллендер  Смит,

Мюррей, Летбридж. Да, очевидно, у каждого было  свое  слабое  место,  своя

ахиллесова пята, своя точка разлома, в которой возникало желание верить  в

невероятное. Эта опасность, кажется, и грозила теперь Ашервуду.

     Тем не менее, Маккей решил, что прочтет книгу. Разумеется, не потому,

что хоть сколько-нибудь верил во все это, а потому,  что    чем  Ашервуд

знал по опыту их прошлого общения) Кьяран Маккей никогда  не  мог  устоять

перед хорошей историей о привидениях. "Ну и что в этом такого?" -  спросил

он себя. В конце  концов,  истории  о  привидениях  были  попросту  частью

фольклора, официально  признанной  в  своей  сфере  дисциплины.  Чудесная,

пленительная  карта  лабиринта,  каким  является  темная,   иррациональная

сторона  человеческого  сознания.   Если   принять   меры   к   сохранению

объективности, ничего плохого в самом  изучении  причин  веры  человека  в

привидения,  знамения  и  сверхъестественное  не  было,  пусть  даже   оно

доставляло вам удовольствие.  Но  стоило  ступить  за  эту  черту  (весьма

сомнительного свойства), стоило поверить в предмет своих исследований -  и

вы оказывались в затруднительном положении, переместившись с твердой почвы

этнографически обоснованной науки на зыбучие пески оккультизма.

     Довольный  своими  рационалистическими  выкладками,  Маккей   заложил

письмо в книгу, книгу сунул подмышку и вышел, заперев за собой дверь.

     Когда он  приехал  домой,  то  увидел,  что  ветер  опять  перевернул

фотографию Мэгги.

 

 

 

                                    3

 

     Дом Шона Энджеле нравился. Он полностью отвечал ее  представлениям  о

том, каким должен быть дом. Даже  летом  в  нем  пахло  древесным  дымком.

Переделанный из сельского, этот дом на краю Уолтхэма (белые доски,  плотно

сбитый, полное отсутствие ненужных украшений) не  блистал  роскошью,  зато

был удобным. В нем были подвал и чердак, сбоку  стоял  большой  деревянный

сарай, оплетенный вьюнками, перед  парадным  крыльцом  зеленел  обнесенный

штакетником небольшой пятачок палисадника, а за домом начинался запущенный

дикий  сад:  деревья  и  кусты,  уходившие  к  лесу,  за  которым   лежало

водохранилище. До того, как Шон, тогда еще работавший в фирме отца,  купил

эту землю, она была практически  брошенной,  бесхозной.  Заем  Шон  взялся

выплачивать из своего годового дохода, а основную часть ремонта делал сам,

по выходным, и полностью закончил его, когда бросил работу в фирме.

     Вернувшись из Ирландии, они  обнаружили,  что  за  четыре  недели  их

отсутствия мало  что  изменилось.  Миссис  Салливэн  поддерживала  в  доме

безукоризненную чистоту; вся почта  была  аккуратно  сложена  на  кухонном

столе.  Лишь  дворик  перед  домом  выглядел  засохшим  и  нуждающимся  во

внимании.

     Энджела забрала Перышко от соседей, которые за ним  присматривали,  и

вместе с  Шоном  свой  первый  вечер  дома  провела,  просматривая  почту,

оплачивая неоплаченные счета  и  разбирая  гору  вещей,  набранных  ими  в

поездке.

     На следующий день она съездила в Кембридж к доктору Спэрлингу.

     Два дня спустя он позвонил ей и сообщил, что появления малыша на свет

нужно ожидать приблизительно к концу апреля - началу мая.

     Свадьбу наметили на утро десятого августа. Шон предложил вечером того

же  дня  закатить  вечеринку  для  ближайших  друзей.   Энджела   заказала

приглашения и села составлять список гостей. Кроме матери, она  пригласила

Стиви Осорио, старинного приятеля  Шона,  который  работал  в  лаборатории

биологии моря в Вудс-Хоул; Аниту Хелм, социального работника из Нью-Йорка,

подружку Энджелы по годам учебы в Отисе; Марка и Верн -  соседей,  которые

присматривали за Перышком,  пока  их  не  было;  и  Черил  Вагнер,  давнюю

приятельницу, ныне - редактора в одной из  бостонских  издательских  фирм.

Еще Энджела пригласила чету, считавшуюся  их  с  Шоном  лучшими  друзьями,

Фиону и Джерри  Стейнбергов.  Темноволосый,  жилистый,  энергичный  Джерри

работал терапевтом в Бруклине; терапевтом работала  и  его  жена  Фиона  -

рыжеволосая, живая, родом из Англии,  хотя  теперь  ее  акцент  совершенно

сгладился. Это был союз  родственных  душ,  который,  кажется,  оправдывал

себя. Стейнберги разделяли  интерес  Шона  и  Энджелы  к  кино,  животным,

хорошей жизни и хорошей еде, а два года назад они вчетвером провели летний

отпуск в Акапулько. Там всех их свалил понос. Джерри всегда  твердил,  что

их отношения скрепило именно это, а вовсе не общие интересы.

     Энджела послала приглашение и доктору Маккею.

     В предшествовавшие  свадьбе  дни  она  поняла,  что  еще  никогда  не

чувствовала  себя  более  счастливой  и  совершенной.  Непонятный   страх,

пережитый ею в Ирландии, как будто  бы  исчез  подобно  утреннему  туману.

Жизнь переполняла Энджелу - ей даже  не  приходило  в  голову,  что  такое

возможно. Она понимала: отчасти дело в том, что ей известно  -  скоро  она

получит почти все из того, чего ей всегда хотелось. И карьеру, и  Шона,  и

ребенка. Но причины крылись не только в этом. Было  и  другое  -  надежда,

растущее волнение. Казалось, теперь они пропитали  жизнь  Энджелы  подобно

аромату клевера в первый день лета. Каждое утро она поднималась с  постели

отдохнувшая, настроенная оптимистически.  Ее  походка  стала  пружинистой,

принужденность и вялость исчезли.

     Шон тоже чувствовал это. В атмосфере  витало  нечто  опьяняющее.  Оно

призывало творить, веселиться, праздновать.  Энджела  безуспешно  пыталась

дать ему название. Она чувствовала себя везучей  и  гениальной;  казалось,

все идет, как надо, звезды были к ней благосклонны. Ее биоритмы  вместе  с

биоритмами Шона отплясывали джайв. Что бы ни происходило, Энджела не могла

сделать ни единого неверного шага.  Она  чувствовала:  это  не  просто  ее

отношение к жизни. Все вокруг вставало на свои места гладко, как в  хорошо

смазанном механизме. Она без  труда  пересдала  свою  крохотную  квартирку

заведомо надежному человеку и даже получила скромную  прибыль.  Коробки  с

пленкой  появились  у  Вейнтрауба  в  конторе  все  сразу.   От   метража,

операторской работы и записей Энджелы Джек  Вейнтрауб  пришел  в  восторг,

если не сказать больше. Он захотел, чтобы фильм смонтировали к завтрашнему

дню (что всегда было добрым знаком), напредсказывал массу хорошего и завел

разговор о  следующем  совместном  проекте.  Исходя  из  этого  замечания,

Энджела купила себе для вечеринки новое дорогое платье.

     Идеальную картину портила лишь одна проблема. Небольшая: Перышко.

     Кот стал пугливым. Непокорным. Не давался в руки. Не ел.

     Энджела справилась у Марка, какую кошачью еду он  давал  Перышку.  Он

заверил, что брал ее  из  того  ящика,  который  она  оставила  ему  перед

отъездом.

     Поэтому она перепробовала целый ряд других,  потом  тунца  и  куриный

фарш  специального  приготовления  и,  наконец,  отчаявшись,   попробовала

открыть баночку красной икры. Безуспешно. Перышко явно не хотел есть.

     - Но пять дней? - пожаловалась она.

     - Может быть, его кто-то подкармливает, - предположил Шон.

     - Уж скорее он заболел.

     Энджеле было не по себе. Ее изводила неприятная мысль. Дом  Шона  был

старым. И, как все старые дома, по  ночам  издавал  звуки.  Поскребывание.

Царапанье. Шон объяснял это тем, что "дом оседает". Крысы, думала Энджела.

Поэтому перед отъездом в Ирландию Шон разместил  в  стратегических  точках

небольшие мешочки с приманкой для  грызунов.  Не  добрался  ли  до  такого

мешочка Перышко, гадала она.

     Они проверили мешочки. Поврежденным оказался только один, лежавший  в

подвале, в шкафу с инструментом. Пластиковый пакет был прогрызен, половина

рассыпчатого содержимого исчезла. Перышко никак не мог до него  добраться.

Но Энджеле все равно было тревожно.

     - Может быть, он съел отравленную крысу?

     Шон предложил отвезти  кота  к  ветеринару.  Но  при  их  приближении

Перышко заворчал, зашипел, а потом стрелой взлетел на росшую  перед  домом

ель.

     Сбитая с толку Энджела, задрав голову, вглядывалась  в  припавшего  к

ветке кота, который явно был не в духе.

     - Может, он злится на нас за то, что мы уезжали?

     - Может быть, его надо оставить  в  покое,  -  отозвался  Шон,  теряя

терпение, и пошел прочь.

     Встреча с судьей была назначена на одиннадцать утра.

     В половине одиннадцатого Энджела рвала в палисаднике  маргаритки  для

букета - единственные цветы, пережившие их отсутствие.

     Фиону и Джерри она услышала за полмили. Их обгоняла музыка.  Громкая.

Хорал. Девятый, Бетховена. Вскоре перед домом  затормозила  их  щегольская

красная спортивная машина. Фиона была в огромной шляпе с птичками, которую

откопала в лавке старьевщика на Третьей авеню. (Она давно ждала случая  ее

надеть.) Стейнбергов Энджела пригласила  быть  свидетелями.  Единственными

свидетелями.

     - Привет! - Джерри выключил магнитофон. - Что это ты  удумала?  -  Он

выскочил из машины.

     - А на что похоже? - крикнула в ответ Энджела.

     Фиона завизжала от смеха.

     - На букет, конечно. Белый,  в  знак  девственной  невинности.  Жутко

уместно!

     Энджела отряхнула с платья сухие травинки.

     - Рада, что ты так думаешь. Решила в  последнюю  минуту.  Как  и  все

прочее. - Она усмехнулась друзьям, вдруг почувствовав себя немного  глупо.

Джерри подбежал к Энджеле, обхватил, чмокнул, потом огляделся  и  спросил,

где же Шон.

     - Шон? - взревел Джерри. - Невеста ждет.

     В дверях, чертыхаясь, появился красный от напряжения Шон. Он сражался

с  шелковым  галстуком-бабочкой,  который  Энджела  купила  ему  в  минуту

безумия.

     Церемония оказалась короткой. К 11:О8 они уже были женаты.  Во  время

выполнения формальностей  со  стены  за  столом  судьи  к  ним  склонялась

фотография Джимми Картера. Под конец судья торжественно пожал  им  руки  и

пожелал счастья. Потом, как  напроказившие  школьники,  они  выскочили  на

солнечный свет. Джерри завел машину и стал рявкать мотором, Фиона взорвала

над каждым из присутствующих хлопушку с конфетти, и, под  звонкий  смех  и

записанного на пленку Бетховена, они снова выехали на дорогу.

     Через двадцать минут они были дома.  Все  мероприятие  заняло  меньше

часа.

     По наущению Джерри послушный долгу Шон перенес Энджелу  через  порог.

Потом, поскольку в браке  должно  было  быть  равноправие,  Фиона  помогла

Энджеле занести в дом Шона. Потом, чтобы Фиона  не  чувствовала  себя  вне

игры, все вместе внесли в дом Фиону.

     Позже Шон отвез Энджелу в Бостон, где на Южном вокзале они  встретили

сошедшую с вашингтонского поезда Иви Кейси, мать Энджелы. Иви  никогда  не

летала. Энджела заметила, что она, наконец, позволила седине пробраться  в

свои волосы.

     - Ты поправилась, - сказала Иви, клюнув дочку в щеку.

     На  Ньюберри-стрит  они   остановились,   чтобы   забрать   лотки   с

предназначенной для вечеринки лазаньей.

     Когда они вернулись, Шон отнес  сумку  Иви  в  дом,  оставив  Энджелу

справляться  с  лазаньей.  Она  сделала  две  ходки  к  холодильнику,   и,

вернувшись во второй раз, обнаружила, что Иви стоит и вглядывается в ветви

ели перед домом.

     - Это не Перышко там, наверху? - спросила мать.

     Кот наблюдал за ними со своего насеста - далекий, чужой.

     - Перышко! - медовым голоском позвала Иви. - Как ты  думаешь,  он  не

застрял?

     Энджела покачала головой.

     - С тех пор, как мы вернулись, он обращается с нами, как с чужими.

     - Вероятно, наказывает вас. За то, что бросили его.

     - Ну, мне хотелось бы, чтобы он перестал. Он ничего не ест.

     - Начнет. Когда созреет. - Иви сделала большие глаза. - Ни за что  не

догадаешься, что я купила вам обоим в подарок на свадьбу.  Еле  придумала.

Надеюсь, Шон одобрит.

     Энджела  взглянула  на  мать.  Разве  можно  было  хоть   на   минуту

понадеяться, что она исполнит их с Шоном просьбу "не беспокоиться"?

     - Честное слово, не нужно было, - пробормотала она.

     В ответ мать притворно-неодобрительно нахмурилась.

     - Можешь воспринимать это не слишком серьезно, - сказала  она.  -  но

позволь хотя бы мне всерьез относиться к таким вещам.

     Энджела усмехнулась. Хотя временами они  действовали  друг  другу  на

нервы, она, по сути, любила мать.

     - Ну, пойду распаковываться. Не то мое платье будет  сегодня  вечером

похоже на посудную тряпку, - сказала Иви и ушла.

     Энджела еще раз посмотрела на ель. Последняя попытка.

     - Перышко? - прошептала она.

     Кот мяукнул. Горестно. Жалобно. Одиноко.

     У Энджелы мороз пошел по  коже.  Крик  кота  затронул  в  ней  что-то

глубоко спрятанное. Плохое  воспоминание.  Непрошенное  ощущение.  Дублин.

Ночь в гостиничном номере. Кошка за  окном.  Плачущая  в  ночи.  Горестно.

Жалобно. Одиноко. Так, что становилось не по себе.

     Кошка предупреждала ее. Что-то надвигается. То самое чувство!

     Энджела потрясенно осознала, что  вовсе  не  оставила  свой  страх  в

Ирландии. Она привезла его с собой.

     На один краткий миг новая, счастливая Энджела  исчезла,  и  вернулась

прежняя, полная страхов. Потом, собрав всю силу воли,  какую  смогла,  она

отбросила это чувство как нечто  ядовитое  или  гнилое,  закрыв  ему  свои

мысли, отрицая его право быть частью ее нового светлого и яркого мира.

     - Энджела? - Голос Иви.

     Энджела оглянулась. Мать с любопытством наблюдала за ней из дверей.

     Энджела поспешила присоединиться к ней.

 

 

     Вечером Энджела встречала гостей в скроенном по косой новом платье из

шелкового трикотажа цвета темного бордо. Оно льнуло к телу, как вода. Даже

ее мать, консервативная почти во всем, была вынуждена согласиться с Шоном:

в этом платье  Энджела  выглядела  сказочно  и  ему  предстояло  приложить

немалые усилия, чтобы не прикасаться к ней.

     - Позже, - пообещал он себе - и Энджеле.

     Первым  прибыл  Стиви  Осорио.  Загорелый.  Худощавый.   Улыбающийся.

Энджела сразу поняла, что он уже  выкурил  косячок-другой.  Вместе  с  ним

приехала тоненькая  бледная  молодая  женщина  с  обвитыми  вокруг  головы

ржаными косами, которую он представил как Бонни Барнетт. Энджела рассеянно

пожала  ее  хрупкую  руку,  и  тут   заметила,   что   Бонни   внимательно

приглядывается к ней со странным выражением в  глазах,  словно  припомнив,

что где-то уже видела ее. Несколько раз за вечер Энджела поднимала  голову

и перехватывала направленный в свою сторону неподвижный задумчивый  взгляд

Бонни. Энджела подумала, что он смущает и немного пугает ее.

     Последним появился доктор Маккей, одетый в смокинг, который  выглядел

так, будто был взят напрокат. Брюки не  вполне  доходили  до  ботинок.  Он

вручил  Энджеле  обернутую  фольгой  бутылку,  пробормотав   некую   смесь

поздравлений и извинений.

     - Что это? - ахнула Энджела, разворачивая  фольгу.  Она  всем  велела

приходить без подарков. Она подняла  вверх  большую  темную  бутыль.  "Дом

Периньон". Четверть галлона.

     - Не сумел найти ящик, - Маккей с сожалением улыбнулся.

     Энджела уставилась на элегантную бутылку,  которую  держала  в  руке.

Потом, смеясь от восторга, обняла старика. Вдруг, впервые  за  весь  день,

она почувствовала себя настоящей невестой.

     Шон сунул в руку каждому, кто не  отказывался,  по  "маргарите".  Еще

кто-то раскурил травку. Иви принюхалась и сделала  вид,  будто  ничего  не

заметила. Гости легко перемешались.

     - Слава Богу, - пробормотала Энджела, проталкиваясь мимо Шона,  чтобы

поменять пленку в магнитофоне. Все от души веселились.

     В девять Энджела с Фионой вынесли салат и лазанью.

     Энджела,  решительно  отказавшись  от  чесночного   хлебца,   ела   с

отставленной на буфет тарелки и  высматривала  Маккея.  Они  с  Шоном  уже

обменялись  с  ним  парой  слов  о  фильме,  и  профессор  повторил   свое

предложение помочь с комментариями. Теперь ей  хотелось  поболтать  с  ним

более непринужденно.

     Профессора она углядела в кресле у  камина.  Вокруг  него  образовали

небольшую группу Шон,  Черил,  Бонни  и  Марк.  Она  пробралась  к  ним  и

опустилась на выложенную кафелем каменную плиту у очага.

     - Чудесная лазанья, - сказал улыбающийся Маккей.

     - Жаль, нельзя сказать, что я сама ее делала. - Энджела взглянула  на

тарелку Бонни, увидела только салат и обвинительным тоном сказала: - А  вы

даже не попробовали, Бонни?

     Девушка виновато улыбнулась.

     - Я не ем мясо.

     - Вон там - сырный стол. Замечательный бри.

     Бонни покачала головой.

     - Салат прекрасный, мне достаточно.

     - Вы равнодушны к мясу? - Энджела вспомнила свою подругу Рут.  -  Или

дело в принципе?

     - Наверное, всего понемножку. Я считаю, что мясо мешает моей работе.

     Заинтригованная Энджела взглянула на Шона. Тот с несколько  смущенным

видом набивал рот салатом.

     - Я экстрасенс, - пояснила Бонни.

     - Серьезно. - Энджела поискала,  что  бы  такого  умного  сказать,  и

вспомнила студенческие годы. Тогда  они  часами  говорили  загадками  с  И

Чингом. Гром и ветер. Огонь на горе. Помогает увидеть  Великого  Человека.

Не женись на девице.

     - Потрясающе, - разахалась Черил,  -  вы  должны  устроить  для  меня

сеанс. Вы пользуетесь хрустальным шаром?

     - Картами таро, - сказала девушка. Она робко улыбнулась. -  Боюсь,  я

их не захватила.

     Энджела попробовала лазанью, а сама тем временем думала.  Когда-то  у

нее была колода таро, но она отдала ее. Эти карты пугали Энджелу.  Фигурка

Смерти, отрубающей своим жертвам руки и головы косой... В ней было слишком

много реализма, пропади он пропадом. И Чинг,  предсказывая  несчастья,  по

крайней мере выражался туманно.

     - У меня такое чувство, Бонни, что мы уже встречались, -  попробовала

она прозондировать почву. - Может быть, в Нью-Йорке?

     Бонни тряхнула головой:

     - Я из Орегона. Это моя первая поездка на восток.

     - Черил рассказывала нам о расчленении  трупов,  -  выговорил  Шон  в

перерыве между одной ложкой салата и другой.

     - О чем? - Энджела уставилась на подругу.

     Черил ковыряла лазанью.

     - О тех случаях  на  Среднем  Западе.  Про  скот  и  лошадей.  -  Она

деликатно проглотила подцепленный на вилку кусочек. -  Один  парень  пишет

для нас книгу.

     Энджела  недоуменно  подумала:  неужто  такую  книгу  кто-то  захочет

читать? Она смутно припомнила, что об этом говорили  в  выпуске  новостей.

Обычно подобные истории ее не трогали.

     - Главным образом, это был скот, - объяснила Черил. - У некоторых  не

хватало не только глаз и ушей, но и внутренних органов. Из некоторых  была

выпущена кровь. Разгадку так и не нашли.

     - Небось, работа каких-нибудь чудаков, - сказал Марк. -  Какой-нибудь

культ, да?

     Черил пожала плечами.

     - Следов ног ни разу не находили.

     - А, тайна запертой комнаты. То, что я  больше  всего  люблю.  -  Шон

потушил свой косяк. - Как же твой парень это объясняет?

     - НЛО.

     Ресницы Шона едва заметно дрогнули. Этот взгляд был Энджеле знаком.

     - А с чего он это взял? - в ту же секунду спросил Шон.

     - Не знаю, - созналась  Черил.  -  Окончательный  вариант  я  еще  не

читала. Но, думаю, книга пойдет. Как раз то, что хотят слышать люди.

     - Что за цинизм, - рассмеялся Шон, поднимаясь. - Лично я  голосую  за

койотов и  хорошую  дозу  дурацкого  преувеличения  в  качестве  пикантной

приправы. - Он извинился и ушел к другим гостям.

     - Я бы не был так в этом уверен, - пробормотал Марк.

     Черил поинтересовалась, отчего, и Марк обдумал  ответ.  Похожая  вещь

случилась там, где койоты не водятся, сказал он. Совсем недавно.

     Черил широко раскрыла глаза -  возможно,  учуяв  новый  материал  для

своей книги - и выдохнула:

     - Где?

     Он усмехнулся.

     - Здесь.

     И перестал есть лазанью.

     Черил повернулась к Энджеле.

     - Он меня морочит?

     - Уверяю вас, я не шучу, - серьезно отозвался Марк.

     - Здесь, в Уолтхэме?

     - Собственно, это не та тема, какую обсуждают в гостях за  столом,  -

поддразнил ее Марк.

     - Ну, ладно, - вызывающе  сказала  Черил.  -  Что  такое  для  друзей

немного крови?

     Марк нахмурился, поставил тарелку и объяснил.  Полиция  считает,  что

это - работа больного человека.  Может  быть,  какой-то  культ.  Насколько

известно, было два случая. Верн узнала об этом от одной пары. Сантини. Они

живут на другом берегу водохранилища. На  прошлой  неделе  у  них  пропали

собаки.  Три.  Немецкие  овчарки.  Марк  умолк,  то  ли  не  имея  желания

продолжать, то ли намеренно, чтобы Черил помучилась.

     - Да? - нетерпеливо подсказала Черил. - Что же произошло?

     - Они нашли в лесу их трупы. Обезглавленные.  Сердце  и  печень  были

вынуты. У одной собаки через маленькую дырочку в боку были вытянуты кишки,

они кучкой лежали на земле рядом с ней.

     Воцарилось  потрясенное  молчание.  Черил  откашлялась  и   аккуратно

отставила полупустую тарелку на кофейный столик.

     - Ну, я рада, что спросила, - сказала она, разрушая напряжение.

     Они облегченно расхохотались. Маккей пыхнул трубкой.

     - Похоже на одну историю, которую мне рассказывали, - погрузился он в

воспоминания,  -  когда  я  мальчишкой  жил  в  Ирландии.  Случилось   это

предположительно в конце девятнадцатого века, в графстве Каван. Но  в  том

случае были овцы.

     Энджела неловко заерзала на твердых кафельных плитках.

     - Тридцать за одну ночь, - прогудел Маккей из затененного  кресла.  -

Порванные глотки. Обескровленные туши. Винили волков. Но странное дело,  -

он вынул  трубку  изо  рта  и  оглядел  кружок  собравшихся:  прирожденный

рассказчик. - Последнего ирландского волка  убили  в  1712  году.  Как  вы

объясните это?

     Снова одобрительный смех.

     Энджела быстро встала, собрала несколько тарелок и извинилась.  Пошла

на кухню и поставила их в  раковину,  на  растущую  гору  грязной  посуды.

Разговор о расчлененных собаках встревожил ее. Она  проверила  стоявшую  у

холодильника миску Перышка. По-прежнему нетронута.

     Энджела со злостью прикусила губу.  Окаянная  кошка.  Где  она,  черт

побери? Она проскользнула наверх и посмотрела в спальне. Груда  пальто  на

кровати. Кота не было.

     Она поворачивалась, чтобы уйти, и тут из туалета вышла Фиона.

     - Потрясный вечер! - она улыбнулась, поправляя перед  зеркалом  рыжие

волосы. - Я рада, что познакомилась с твоей мамой. Она совсем не то, что я

воображала.

     - Не обманись. - Энджела заглянула под  свою  кровать.  -  Они  могут

выглядеть вполне по-людски.

     Фиона рассмеялась.

     - Да, это личность, - согласилась она и заметила движение Энджелы.  -

Там кто-то есть?

     - Я потеряла Перышко.

     - Наверное, сбежал половить крыс.

     - Вероятно.

     Фиона села на кровать и закурила.

     - Знаешь, - сказала она, - ей-богу, не надо  было  тебе  беспокоиться

из-за этой  кружевной  скатерти.  Собственно,  я  вот  что  хочу  сказать:

по-моему, она фантастически красивая, но  вы,  черти,  рехнулись.  Оба.  -

Рука, державшая сигарету, описала круг, оставив в воздухе колечко дыма.  -

То есть молодожены-то вы. Вам полагается дарить подарки. Я  чувствую  себя

такой виноватой, что взяла ее...

     - Нечего, нечего. - Энджела села на другой край кровати и  разгладила

морщинку на покрывале. - Мы купили ее специально для тебя.

     - Скатерть великолепная. Но я все равно чувствую себя виноватой.

     Энджела усмехнулась.

     - Легкое чувство вины никогда не мешает.

     - Смеешься? Терпеть не могу чувствовать себя виноватой. Придется  нам

с Джерри придумать, как от него избавиться.

     - Давайте. Будем ждать.

     Обе рассмеялись.

     Фиона встала и нежно улыбнулась Энджеле.

     - Ну, поздравляю, миссис К. Вот уж не думала, что вы и в  самом  деле

вытворите такое.

     - Мы  тоже.  -  Энджела  улыбнулась  своим  мыслям.  -  Сэкономим  на

больничной страховке, верно?

     - И когда же?

     - Апрель, май. - Она на минуту задумалась,  хмуря  брови.  -  Что  ты

думаешь о естественных родах?

     - Забудь. Мне каждый раз подавай наркоз.

     - Правда?

     - Да нет, шучу. По-моему, это зависит от того, какая  ты.  Широкие  у

тебя бедра или нет. Есть ли у тебя время  на  занятия.  К  Шону  это  тоже

относится. Он тоже должен пройти через это.

     Энджела кивнула.

     - Конечно, если ты испытаешь  все  от  начала  до  конца,  то  всегда

сможешь сделать об этом документалку. И таким образом избавиться от  своих

впечатлений.

     - По-моему, так уже делали.

     - Жаль. Кстати. -  Фиона  порылась  в  сумочке,  отыскивая  ручку.  -

Позавчера я наткнулась на одну новую школу.  В  духе  Монтессори,  но  без

таких строгостей. Ну, знаешь, -  свобода  получать  образование  и  прочая

чушь. Делами заправляют две очень умные женщины, которые по сути построили

школу своими руками. Разумеется, при  небольшой  помощи  от  Фонда  Форда.

По-моему, это было бы потрясающим сюжетом для документального фильма.

     Энджела выразила интерес, и Фиона нацарапала на обороте длинной узкой

полоски бумаги номер телефона.

     - Я знаю, что популярность они выдержат, -  сказала  она,  протягивая

телефон Энджеле, и вышла из комнаты.

     Энджела спустилась по лестнице следом за ней и  вернулась  на  кухню.

Повинуясь внезапному  побуждению,  она  открыла  дверь,  которая  вела  на

лестницу в подвал, и тихонько окликнула Перышко по имени. Никакого ответа.

Занятно.  Снизу  сквозило.  Энджела  принюхалась.  Странный   запах.   Она

попыталась определить его: гнилые яблоки, вот что это  было  такое.  Внизу

было что-то  мертвое.  Крыса?  Подохшая  от  яда.  Разлагающаяся.  Энджела

попыталась вспомнить инструкцию, напечатанную на пакетах с отравой:  через

один-два дня запах пропадет. Яд обезвоживал труп.  Превращал  в  крошечную

окоченелую мумию. Вероятно, мучительно - но эффективно.

     Она поморщилась, быстро закрыла дверь, погасила свет. Подвал  Энджела

не любила. В нем было множество щелей, закоулков, проходов под  домом,  по

которым при желании мог бы пробраться взломщик. В один прекрасный день  ей

придется заставить Шона врезать в дверь подвала замок.

     Энджела подошла к двери черного  хода  и  выглянула  наружу,  включив

лампочку на крыльце. Ночь была  прохладной.  В  воздухе  уже  чувствовался

осенний холодок.

     - Перышко? - тихо сказала Энджела в темноту.

     Ответный крик.  Утробный.  Сиамский.  Удивительно  человеческий.  Она

улыбнулась.

     - Где ты, мой хороший?

     В круге света материализовался  знакомый  черно-белый  силуэт.  Хвост

медленно ходил из стороны в сторону.  Кот  уселся,  отказываясь  подходить

ближе.

     Энджела попробовала ласково улестить Перышко, протягивая к нему руку,

но сиамский кот сидел,  не  сводя  с  нее  глаз,  и  только.  Зрачки  были

огромными.   Отощавший.   С   испачканной   шубкой.   Энджела    осторожно

приблизилась.  В  конце  концов  кот  позволил  себя   погладить.   Быстро

воспользовавшись этим, она нагнулась, взяла кота и торжествующе  внесла  в

дом.

     Энджела обнаружила, что гости разделились на три группы. Одни  вместе

с  Шоном  удалились  в  небольшой  кабинет,  который  служил  одновременно

конторой и монтажной, чтобы, лежа на  полу,  курить  марихуану  и  слушать

музыку; другие отбыли на кухню,  где  Анита  варила  свежий  кофе;  третья

группа, в которую входили Иви Кейси, Маккей, Бонни и  Черил,  окопалась  в

гостиной, переместившись на диван под окно. Энджела уже  совсем  собралась

присоединиться к ним, когда заметила стоявших у камина спиной к  остальным

Фиону и Джерри. Они  тихим  шепотом  переговаривались  и  при  приближении

Энджелы резко оборвали разговор. Ей показалось, что речь шла о чем-то,  не

предназначавшемся для ее ушей. Фиона улыбнулась.

     - Где он был? - Она кивнула на  кота,  которого  Энджела  держала  на

руках.

     - Гулял. Как ты и сказала.

     Стейнберги переглянулись, словно их призывали какие-то  незаконченные

дела. Энджела вдруг почувствовала себя неуютно.

     - Я помешала, да? - она двинулась прочь.

     - Да нет, что ты. - Фиона задержала Энджелу,  положив  ей  ладонь  на

руку.  -  Просто  сегодня  вечером  мы  обязательно  должны  были  принять

небольшое решение.

     - Надеюсь, ничего серьезного?

     - Нет. - Тон у Джерри был суровый. - Как бы там ни было, решение  уже

принято. Точнее, моя жена уже приняла решение. Как обычно.

     Фиона сердито сверкнула на него глазами. Энджела  вдруг  поняла,  что

Джерри не просто навеселе, или подкурился, или и то и другое сразу.

     -  Вы  видели  мой  ирландский  камень?  -   быстро   спросила   она,

обеспокоенная тем, как бы  не  оказаться  втянутой  в  семейную  сцену,  и

показала на маленькую каменную голову, лежавшую в  конце  каминной  полки.

Повинуясь внезапному порыву, она забрала камень  из  шкафа  в  кабинете  и

поместила его рядом со своей серебряной крестильной чашечкой и дрезденским

рыжеватым кувшином, некогда принадлежавшим дедушке Шона. - Я нашла  его  в

Кашеле. Шон думает, что он, вероятно, довольно старый.

     - Он уже показал его нам, - сказала Фиона. - Он действительно кажется

старым. Определенно древним. Мы просто подошли восхититься еще раз. -  Она

пристально, со значением, взглянула на Джерри. -  Я  бы  не  прочь  выпить

кофе, - вдруг объявила она, прекрасно  подражая  Джули  Эндрюс.  -  А  ты,

Джерри?

     Она взяла его под руку, стрельнула глазами в Энджелу и потащила  мужа

на кухню.

     Продолжая улыбаться, Энджела отошла, чтобы присоединиться к  компании

на диване. Сидевшая между Иви Кейси и Маккеем Черил не к месту раскачивала

перед собой на шнурке ключ.

     Энджела, крепко прижимая к себе Перышко, мешкала, не двигаясь с места

и прислушиваясь к разговору.

     Редакторское чутье Черил подсказывало ей, что книги по оккультизму  -

золотое дно, и она расспрашивала Маккея  о  том,  в  чем,  по  ее  мнению,

профессор мог разбираться: о силе пирамиды, о психоархеологии и Атлантиде,

однако начинала понимать, что худшего предмета для обсуждения  выбрать  не

могла.  Маккей  спокойно  сидел  в  кресле  и  по  большей  части  слушал,

скептически выгнув брови.

     Энджела перенесла свое внимание на  мать.  Она  рассматривала  худое,

аккуратно подкрашенное лицо Иви, со вкусом уложенные  волосы.  По-прежнему

очень много от  вашингтонской  стюардессы.  Энджела  украдкой  улыбнулась,

уловив настрой, который бессознательно планировала.  Язык  тела,  подумала

она. Классический пример. Но только она сама была в состоянии понять  его.

Иви, чей католицизм заставлял ее с недоверием  относиться  ко  всему,  что

даже отдаленно отдавало оккультизмом, откинувшись на спинку  дивана,  пила

кофе и ничего не говорила. "Можно подумать, она боится,  что,  если  сядет

поближе, подцепит какую-нибудь заразу" - мелькнуло в голове у Энджелы.

     - Говорят,  у  стоячих  камней  маятник  определителя  потустороннего

присутствия вращается, - сказала Черил, описывая ключом круги. - Такой  же

эффект  наблюдается,  если  подержать  прибор  над  каким-нибудь   древним

христианским алтарем.

     Маккей громко посасывал потухшую трубку.

     - Можно даже ощутить слабое  покалывание,  если  провести  рукой  над

поверхностью, - продолжала издательница. -  Квалифицированные  экстрасенсы

говорят, будто это ощущение напоминает удар током. Иногда оно  оказывается

достаточно  сильным  для  того,  чтобы  вызвать  слабость,   дурноту   или

головокружение. - Она перевела взгляд с Маккея на  Бонни.  -  Конечно,  вы

должны быть особенно чувствительны.

     Бонни, которая сидела на  полу  у  ног  Маккея,  подобно  послушнице,

согласно кивнула.

     - Вот как? - Маккей вынул трубку изо рта и посмотрел на нее.

     Теперь Черил попробовала иную тактику.

     - Во Вьетнаме военные  моряки  для  обнаружения  тайников  с  оружием

пользовались проволочными рамками.

     В голосе Черил, сообразившей, что  она  ведет  проигранное  сражение,

Энджеле послышалась нотка отчаяния.

     Маккей выбил потухшую трубку в пепельницу.

     - Смею сказать, иногда такие штуки срабатывают, -  признал  он.  -  Я

видел, как это делается. - Он скроил гримасу. - Заметьте, вы  не  одиноки.

Мой английский коллега... - Он смущенно покачал головой,  убрал  трубку  в

карман и взглянул на Энджелу, которая присела на диван рядом с ним.

     Черил,  довольная,  что  представилась  возможность   забить   отбой,

подвинулась и встала, чтобы снова наполнить вином свой стакан.

     - Знакомьтесь: Перышко,  -  объявила  Энджела,  представляя  кота.  -

Третий член семейства Киттреджей. - Она взяла кота за лапу и вытянула ее в

сторону собравшихся. Маккей серьезно пожал ее.

     - Какой он тощий, - заметила Иви. - Голодом его морили, что ли?

     Энджела чмокнула кота в макушку.

     - Может быть, он станет есть теперь, когда простил нас за то, что  мы

уезжали.

     Мать наклонилась погладить кота и заворковала:

     - Кто мамочкин красавчик?

     Кот прижал уши и угрожающе сверкнул на нее глазами, приоткрыв пасть и

предостерегающе ворча.

     Иви убрала руку.

     - Ладно, - неловко рассмеялась она, обращаясь к остальным. -  Значит,

он не мамочкин красавчик.

     Энджела легонько встряхнула кота.

     - Противный! Что с тобой такое?

     - Вы только посмотрите на него, - с легким изумлением заметила Иви. -

Можно подумать, в комнате есть еще один котяра.

     Кот, выгнув спину и распушившись, не сводил глаз с камина.

     - Животные иногда чувствуют... - начала Бонни.

     Ни с того, ни с сего кот с воем взвился с дивана, выбив чашку с  кофе

у Иви из рук. Вскрикнув от испуга, она вскинула руки, чтобы защитить лицо.

Но кота больше интересовало, как бы удрать.  Цепляясь  когтями  за  спинку

дивана, он вскарабкался наверх, снова издал  вопль,  выпрыгнул  в  окно  и

исчез в ночи.

     Энджела кинулась матери на помощь, схватив со столика пачку  салфеток

- промокнуть кофейное пятно на платье Иви.

     - Все в  порядке,  ничего  страшного,  -  повторяла  потрясенная,  но

невредимая Иви. Чашка оказалась полупустой. Ущерб был нанесен лишь  платью

и нервам.

     Энджела извинилась и торопливо увела мать  в  кухню,  чтобы  заняться

платьем, оставив Маккея с Бонни сидеть в неловком молчании.

     Увидев размеры пятна, Иви сказала:

     - Пойду наверх, переоденусь.

     - Что случилось? - Из кабинета появилась Фиона.

     Энджела объяснила.

     Фиона с кипой бумажных полотенец исчезла в гостиной, а Энджела  пошла

следом за матерью наверх.

     Когда они сошли  вниз,  у  подножия  лестницы  их  ждала  Бонни.  Она

спросила, где ее плащ.

     - Уже уходите? - Энджела поглядела в сторону кабинета. Кто-то  крутил

старые, любимые записи "Битлз", пустив стереосистему на полную громкость.

     - Если сумею  вытащить  Стиви,  -  виновато  улыбнулась  Бонни.  -  Я

понимаю, это занудство, но у меня страшно болит голова, а  завтра  -  рано

вставать. Я улетаю обратно в Орегон.

     Энджела проводила ее наверх за плащом, предложив аспирин и  болтая  о

дороговизне полетов. В падавшем с лестничной клетки  свете  она  заметила,

какой бледной была Бонни.

     В спальне Бонни выглянула из окна и восхитилась видом.

     - У вас чудесный дом, - медленно проговорила она. -  В  старых  домах

такая интересная атмосфера.

     Энджела ждала у двери, но Бонни словно бы  уже  не  спешила  уходить.

Казалось, она ведет некий мысленный  спор  сама  с  собой.  Энджеле  стало

любопытно, имеет ли это отношение к тем взглядам, какие Бонни  весь  вечер

бросала на нее. Она встала рядом с девушкой у  окна,  отыскивая  про  себя

тему для разговора.

     - Скажите, - начала она, - вот вы - специалист в своей  области.  Что

такое настоящее предчувствие?

     Бонни с сомнением рассматривала Энджелу. Потом,  увидев,  что  та  не

шутит, бледно улыбнулась.

     - Чуешь нутром. Колет пальцы.

     Энджела улыбнулась.

     - Колет пальцы. Так всегда надвигается беда.

     - В самом деле, я имела в виду именно это. - Бонни была  серьезна.  -

Говорят,  дело  в  изменении  кровяного   давления.   -   Она   пристально

вглядывалась в лицо Энджелы. - Вы ведь тоже немножко экстрасенс, правда? -

спросила она. - Я-то знаю.

     В голове у  Энджелы  возникла  непрошенная  мысль:  "они  всегда  так

говорят".

     - А у меня обычно появляются символы, - продолжила Бонни.

     - Символы? - Энджела нахмурилась.

     - Картинки в мозгу. Я вижу  карты  таро.  Ну,  знаете  -  мечи,  если

надвигается что-то тяжелое, чаши - если это  имеет  отношение  к  любовным

делам. Монеты, если дело касается финансов.

     - Но это необязательно должен  быть  мысленный  образ,  -  неуверенно

сказала Энджела. - Правильно?

     - Ну, это у меня так. У других -  другое.  Например,  сны.  Иногда  -

просто чувство, от которого невозможно отмахнуться.

     Энджела обдумывала эту информацию.

     - Страх? - спросила она.

     - Может быть.

     - Если бы у меня возникло такое вот предчувствие, оно  отличалось  бы

от моих обычных страхов? - задумалась Энджела. - Я хочу сказать,  мы  ведь

все о чем-нибудь да беспокоимся, правда? - Она подвинулась поближе к  окну

и принялась рассеянно теребить жалюзи.

     - Должна быть убежденность. Уверенность. Определенность. - Экстрасенс

снова изучала лицо Энджелы. Та заметила, что у  Бонни  с  шеи  на  цепочке

свисает крохотная пятиконечная звездочка. - А почему вы хотите это  знать?

- прошептала девушка.

     - Просто интересно, - откликнулась Энджела  и  неохотно  добавила:  -

Когда я была в Ирландии, мне показалось, что у меня начались предчувствия.

- Она поняла, что вслед за Бонни понизила голос до шепота.  Столь  праздно

начатый разговор внезапно стал серьезным. - Глупее  всего  то,  что  я  не

знаю, к чему все это было, - продолжала она.

     Смущенная своим признанием, она  взглянула  на  хрупкую  блондинку  и

увидела, что ее изучают тем самым тревожным напряженным взглядом,  который

она заметила раньше.

     - Я даже не поняла, чего боялась, - закончила она. - Просто  какой-то

неясной... - Энджела поискала слово, - ...опасности, что ли.

     - Вы так и не выяснили, в чем было дело? - медленно спросила Бонни. -

Я хочу сказать, ничего плохого так и не случилось?

     Энджела покачала головой.

     - С момента нашего возвращения все шло фантастически. До сегодняшнего

дня. Сегодня под вечер у меня опять возникло это чувство.

     Бонни на миг задержала на ней внимательный взгляд. Потом вдруг  стала

чрезвычайно серьезной и сказала:

     - Не знаю, как лучше выразиться, но... вам  никогда  не  приходило  в

голову освятить этот дом?

     Энджела изумленно воззрилась  на  Бонни,  не  вполне  понимая,  какое

отношение к их разговору имеет такой нелогичный вывод.

     - Позвать священника? - выпалила она.

     Бонни кивнула.

     - Зачем? То есть, для чего это нужно?

     - Так иногда делают.

     Энджела ослабила ремешок часов, чувствуя боль в запястье.

     - Такими вещами увлекается моя мама. - Она стесненно  рассмеялась.  -

Надеюсь, вы не хотите сказать, что в нашем доме водятся привидения?

     Бонни опять посмотрела в окно, напряженно вглядываясь в темноту.

     - Нет, - медленно проговорила она. - Думаю, что все  не  так  просто.

Что дело обстоит немного иначе.

     - Немного иначе?

     - Ну, - Бонни снова обернулась к ней, - я соглашусь  с  вами.  Да,  я

думаю, что здесь что-то есть. Я не уверена в том, что это. Ничего похожего

я никогда  не  чувствовала.  Я  заметила  это  в  тот  самый  момент,  как

переступила порог вашего дома. Это тревожило меня весь вечер. Думаю, оно и

напугало вашего кота.  Я  ничего  не  собиралась  говорить,  но...  -  Она

вздохнула. - Потом вы рассказали мне о своих предчувствиях.

     - И... и что же это? - Энджела постаралась придать словам  небрежное,

свободное, безразличное звучание.

     - Не знаю. Я же сказала, ничего подобного я еще не переживала.  Я  не

вижу никаких символов. Ощущение такое... - Бонни поискала слово, обрисовав

руками некую фигуру, словно могла извлечь его  из  воздуха.  -  Необычное.

Чужеродное. Не знаю.

     Энджела глубоко вздохнула.  Казалось,  сам  разговор  снова  пробудил

прежний страх, прежнее ужасное чувство  надвигающейся  беды,  которое  она

надеялась изгнать, поговорив  с  Бонни.  Она  недоуменно  подумала:  снова

предчувствие? Да нет, конечно же, дело было в страшноватых словах Бонни. И

все же виновата была сама Энджела. Она отворила дверь,  затеяла  разговор.

Энджела хотела было рассердиться на себя  или  на  Бонни,  но  не  смогла.

Слишком отчетливым было дурное предчувствие. Требующим  внимания.  Поэтому

она предпочла задуматься над предложением Бонни.

     - Если бы я в самом деле  нашла  священника...  сделать  то,  что  вы

предлагаете, - сказала она наполовину себе самой, - Шон подумал бы, что  у

меня не все дома. Или что я возвращаюсь на круги своя. А это в его  глазах

еще хуже. - Осознав это, она рассмеялась - но принужденно.

     - И был бы неправ, - решительно сказала Бонни.

     Энджела всмотрелась в девушку, гадая,  не  обидела  ли  ее  ненароком

своим замечанием.

     Бонни забрала с кровати свой плащ.

     - Вопреки тому, что говорят люди вроде вашего мужа и доктора  Маккея,

- сказала она, - вокруг нас повсюду находятся некоторые факторы, существа,

незримые наделенные интеллектом силы - называйте их как угодно. Я знаю.  -

Бонни постукала пальцем по уголку  правого  глаза.  -  У  меня  есть  опыт

общения с ними. Некоторые в порядке. Некоторые - нет.

     Она натянула пальто и запахнулась. Энджеле показалось, что в  комнате

стало холоднее. Или это было лишь ее воображение?

     - Скажем, так, - спокойно продолжала Бонни. - По сути, неважно, какую

вы избираете себе веру. Освящение иной раз оказывается  весьма  действенно

для того, чтобы призвать свет в обители тьмы, если вы меня понимаете.

     Энджела пристально взглянула на стоявшую  перед  ней  девушку.  Глаза

Бонни были спокойными и чуткими. Вовсе непохожими на  глаза  ненормальной.

Пусть рассудок и здравый смысл Энджелы  всеми  фибрами  восставали  против

сказанного только что Бонни - она  твердо  знала,  что  та  подразумевала,

говоря о свете в обителях тьмы.

     Из комнаты она ушла первая, молча.

 

 

     Отъезд Стиви и Бонни как бы стал сигналом к общему исходу.

     Последними уходили Джерри с Фионой. Шон и Энджела, которые вернулись,

проводив Аниту, столкнулись с ними на пороге гостиной.

     - Мы думали, вы уехали, - сказал Шон.

     - Мы просто довели свое дело до конца, - с усмешкой отозвалась Фиона.

     - Скатерть взяла? - спросила Энджела.

     Фиона похлопала по набитой бумажной сумке.

     Джерри, покачиваясь, неловко теребил ключи от машины. Шон заметил,  в

каком он состоянии.

     - Ты уверен, что не хочешь остаться до утра? -  спросил  он,  обнимая

Джерри за плечи.

     Он чувствовал тревогу  за  друга,  но  был  слишком  тактичен,  чтобы

выразиться прямо. Джерри понял намек.

     - Да я справлюсь,  -  запротестовал  он.  -  А  потом,  у  нас  обоих

расписание  на  завтрашний  день  забито.  -  Он  протиснулся  мимо   них,

ударившись о косяк.

     - Завтра поговорим, - пообещала Фиона через плечо, выходя  следом  за

мужем.

     Шон проводил их до машины, а Энджела  смотрела  с  порога.  Когда  он

вернулся, она закрыла дверь и заперла на засов.

     Ее вдруг одолела  усталость.  Едва  держась  на  ногах,  она  собрала

грязные пепельницы и стаканы и расставила  на  буфете  в  кухне.  В  доме,

теперь погруженном в молчание,  пахло  табачным  дымом  и  спиртным.  Мать

Энджелы уже ушла наверх, в спальню.

     Обвязав вокруг талии  посудное  полотенце,  Энджела  открыла  кран  и

подождала, пока пойдет горячая вода.

     Думала она о священниках. Освятить дом.  Она  улыбнулась,  представив

себе лицо Шона, открывшего дверь священнику в  рясе  и  столе,  со  святой

водой и кадилом. Как это  она  позволила  этой  девице  сыграть  на  своих

страхах? Существа! Еще немного, и она опять начнет молиться,  а  потом  не

успеет оглянуться, как окажется в исповедальне. Энджела явственно услышала

голос матери: "Может быть, это не такая уж плохая мысль?"

     Она подняла стакан и усмехнулась. Ну и денек. Она сунула  стакан  под

горячую струю.

     Протянувшаяся из-за спины Энджелы рука Шона закрутила кран.

     - Знаешь что? - сказал он шепотом. Голос был сиплым от дыма,  дыхание

пахло спиртным. Он обнял Энджелу за талию.

     Она на мгновение задумалась.

     - Ты подумал как следует и хочешь развестись?

     - Лучше.

     - Ты обидел маму?

     - Не так рискованно. Еще разок.

     - Сдаюсь.

     - Мы все бросаем до утра. Об этом может позаботиться миссис Салливэн.

     - Она уволится.

     - Мы подкупим ее той уотерфордской пепельницей.

     - Ах ты чертяка. Мы же все равно собирались отдать пепельницу ей.

     - Но она же не узнает. Ну, довольно. - Он обнял Энджелу и притиснул к

себе. - Это же наша брачная ночь. Или ты забыла?

     - Не забыла. - Она повернулась в объятиях Шона  и  поцеловала  его  в

губы. Долгим, крепким поцелуем.

     Он шел наверх следом за ней, выключая по пути свет.

 

 

     Джерри настоял на том, чтобы сесть за руль, но, по  требованию  жены,

поехал не по скоростной автостраде, а поверху, улицами.

     Фиона дважды просила его сбавить скорость. Она от души надеялась, что

они не наткнутся на полицейского. Ей подумалось, что вечер сегодня выдался

особенно темный. Мрачный. Пасмурный. В машине,  даже  с  поднятым  верхом,

тоже было зябко. Она отмахнулась от этого, отнеся на счет влияния  конопли

на свое кровообращение.

     Вспомнив маленькую кражу, которую они  совершили,  Фиона  захихикала.

Каменная голова из  Кашеля.  Они  забрали  ее  с  каминной  полки.  Этакий

небольшой сюрприз в благодарность за скатерть. Самое малое, что можно было

сделать. Но Джерри  по-прежнему  чувствовал  себя  неуютно.  Оправа  могла

уничтожить ценность камня. В конце концов, вещь была антикварной.

     - Мы же не позволим его сверлить, дурачок, - возражала Фиона.  -  Его

вделают в  такой  маленький  проволочный  обруч  на  лакированной  плашке.

Энджела с Шоном просто влюбятся. Вот посмотришь. Джерри мучился.

      - Он не расколется?

      - Я завернула его в  скатерть.  -  Фиона  перегнулась  через  спинку

сиденья и в темноте пошарила под ним. Просто, чтобы убедиться.  И  ахнула,

когда ее пальцы коснулись чего-то, чего там не должно было быть. Оно  было

холодным, как лед, круглым, величиной с голову ребенка. Фиона  провела  по

нему пальцами и поняла, что этот  предмет  соединен  с  чем-то,  на  ощупь

напоминавшим шею, переходящую в костистый узловатый  хребет.  Она  открыла

рот, собираясь что-то сказать, но не успела произнести ни слога - запястье

исследовавшей предмет руки оказалось схвачено. На один краткий  миг  Фионе

почудилось, будто в ее тело впились три  холодных  пальца.  Ощущение  было

таким же, как в тот раз,  когда  она  защемила  руку  железными  воротами.

Только теперь железо было живым. Сдавливая запястье, оно неумолимо  тянуло

руку назад, а вместе с рукой и Фиону. Пронзительно выкрикивая имя  Джерри,

она стала коленями на сиденье, вцепившись

в него левой рукой и изо всех сил стараясь освободить правую.

     Джерри затормозил. Взвизгнули шины, машину  занесло,  развернуло.  Он

отчаянно дергал  руль,  но  из-за  бурных  попыток  Фионы  освободиться  и

неустойчивости машины справиться с управлением оказалось ему не под  силу.

Машина выскочила на  мягкую  обочину;  колеса  бешено  вращались,  взметая

рыхлую землю. Потом автомобиль пропахал  темный,  поросший  травой  склон.

Свой поединок Фиона выиграла за долю секунды до того, как они врезались  в

дерево. Пронзительно визжа, она  вырвала  руку.  Но  причиной  предельного

ужаса, который  она  испытала,  была  не  надвигающаяся  катастрофа  и  не

залившая все вокруг струя брызнувшей крови. Причина заключалась в том, что

непонятное существо, так крепко  вцепившееся  в  нее,  получило  желаемое.

Теперь рука Фионы, которой она размахивала, заканчивалась рваным  обрубком

всего в нескольких дюймах ниже локтя.

 

 

 

                                    4

 

     Радио-будильник  сработало  в  восемь  утра.   Энджела   забыла   его

переставить. Она проснулась за несколько  секунд  до  того,  как  раздался

звонок. Условный рефлекс. За четыре года Энджела обнаружила, что частенько

умеет  предугадать  звонок  и  нажать  кнопку,  отключающую  будильник   и

включающую радио, еще до того, как прозвучит первое дзззззз.

     Лежа с закрытыми глазами, она слышала голос диктора, читавшего выпуск

новостей, но не вслушивалась в слова. Никарагуа. Родезия. Инфляция.  После

третьей рекламной паузы стук  за  левым  глазом  Энджелы  стал  сильным  и

настойчивым,  и  она  поняла,  что  находится  в  состоянии   капитального

похмелья. Погремев полупустыми пузырьками в  ящике  ночного  столика,  она

нашла,  наконец,  аспирин  с  кодеином,  которые  ей  прописывал  дантист.

Проглотив пару таблеток, Энджела  повернулась,  чтобы  поцеловать  Шона  в

затылок. На помятом небритом лице приоткрылся покрасневший глаз.

     - Пятнадцать минут, - стал торговаться Шон.

     Она прибавила громкость и, спотыкаясь, пошла в  душ,  где  подставила

голову под хлесткую струю горячей  воды,  позволив  ей  завершить  начатое

кодеином.

     Когда через четверть часа Энджела пошла  вниз,  Шон  еще  дремал  под

выпуск новостей. Она  не  стала  его  трогать.  Все  равно  был  выходной.

Завернувшись в халат, она пошлепала  вниз  и  поняла,  что  из-за  кодеина

чувствует легкое головокружение. Зато  головная  боль  ослабла  до  тупого

давления. Энджела чувствовала, что кружка кофе  полностью  поправит  дело.

Она надеялась, что мать еще не встала и разговаривать с ней не придется.

     Матери не было.

     На первом этаже было светло и солнечно. Накануне никто не  потрудился

закрыть ставни. Энджела заметила стаканы, оставленные  с  вечера  в  самых

странных местах: в книжных полках, на стереомагнитофоне, два - в кабинете,

на подержанной "Мувиоле".

     Мусоросборник у раковины был завален грязными  тарелками,  и  Энджела

вытрясла кофейную гущу в помойное ведро. Потом вскрыла новую банку, налила

в кофейник свежей воды и засыпала кофе. Она стояла,  тупо  глядя  в  окно,

прислушиваясь к тяжелым вздохам кофейника и  собирая  воедино  нити  своей

жизни.

     С деревьев за домом уже начинали опадать листья. Небо  было  голубым,

как яйцо малиновки. Подступала осень. Энджела любила осень в Новой Англии:

светлые,  кристально  ясные  дни,  глинистый   аромат   опавших   листьев,

поражающие своим великолепием алые и желтые  облака  листвы,  прогулки  по

лесу вдоль  берега  водохранилища...  Через  месяц-другой  она  уже  будет

покупать рождественские подарки, торопясь навстречу кусачему нью-йоркскому

ветру, уворачиваясь от струек пара и множества спешащих, укутанных в  меха

людей, ненадолго забегая в большие магазины, делая  остановки  в  "Русской

чайной" и на обсаженном пальмами дворе "Плазы". Потом  незаметно  вернется

цветение, и она станет матерью.

     Усевшись со своей кружкой кофе  за  стол,  Энджела  радостно  взялась

набрасывать на обороте конверта перечень имен для мальчика.  Ей  почему-то

казалось, что родится мальчик. Перышко, написала она на первой  строчке  и

улыбнулась. Поразмышляв над тем, где может быть кот, Энджела решила больше

не тревожиться о нем. Кошки - странные создания.  Особенно  сиамские.  Она

припомнила события вчерашнего вечера. Теперь они казались сном, в  котором

присутствовало нечто неуловимо плохое. Странная  девица  -  провозвестница

рока. При ясном свете дня это было занятно, даже смешно.  Энджела  поняла,

до какой степени впечатлительна,  и  испугалась.  Неподвижная  мишень  для

людишек вроде Бонни Барнетт. Энджела решила в  будущем  смотреть  на  вещи

более трезво.

     Она пила кофе и составляла план  на  день.  В  морозильнике  -  обед:

отбивные из молодого барашка.  Позвонить  в  школу  Монтессори  человечкам

Фионы. (Найти номер телефона раньше, чем миссис  Салливэн  его  выбросит.)

Письмом поблагодарить Маккея. Проверить, во сколько отходит мамин поезд на

Вашингтон. Заказать новое расписание? Об этом придется поговорить с Шоном.

Она потренировалась на конверте писать свое новое имя:  Энджела  Киттредж.

Энджела Киттредж. Энджела Киттредж. Выглядело неплохо. На подъездной аллее

перед домом шумно затормозила  машина.  Хлопнула  дверца.  Энджела  быстро

допила кофе. Миссис Салливэн. Через минуту в замке забренчал ключ, и дверь

кухни открылась. Вошла  невысокая  коренастая  женщина  лет  пятидесяти  в

розово-сиреневом   платье.   У   нее   были   вытравленные    парикмахером

соломенно-желтые волосы,  глаза  выглядывали  из-за  толстых  тонированных

стекол в блестящей оправе. С нижней губы свисала недокуренная сигарета.  В

руках миссис Салливэн  несла  зеленый  пластиковый  пакет  с  нарисованной

рожицей и надписью "Желаем хорошо провести день".

     - Привет, Энджела, - отрывисто сказала она.

     - Привет, миссис Салливэн. - Энджела  изобразила  веселье.  С  миссис

Салливэн, которая была склонна  держаться  строго,  это  всегда  помогало.

Затаив дыхание, она  ждала,  чтобы  домработница  заметила  груду  грязных

тарелок, и гадала, не нарочно ли Шон устроил так, чтобы не  присутствовать

на этой очной ставке.

     - Вижу, вы тут устроили вечеринку, - многозначительно заметила миссис

Салливэн, бросив взгляд на раковину. Ее бостонский говор еще сохранял  еле

заметную ирландскую напевность. Она повесила пакет на ручку двери  подвала

и надела передник с  оборочками.  -  Много  подарков  надарили?  -  Миссис

Салливэн налила себе кофе.

     - Два, - ответила Энджела, начиная на всякий случай составлять список

имен для девочки.

     - Два? - Миссис Салливэн явно была шокирована.  Она  ткнула  сигарету

под струю холодной воды и выбросила в помойное ведро.

     - Мы всем велели не беспокоиться.

     Миссис Салливэн гремела и лязгала под раковиной, пока не нашла  новую

бутылку жидкого мыла.

     - А что такого? - ощетинилась она. - Это же свадьба была, не абы что?

- От нарушения традиции ей было не по себе.

     - Понимаете, нам показалось, что это не  особенно  важно.  -  Энджела

выражалась туманно, предпочитая не  оказываться  втянутой  в  дискуссию  о

своих угрызениях совести  из-за  того,  что  выманивает  у  старых  друзей

подарки под предлогом вступления в брак, который  (во  всяком  случае,  по

оценке самой Энджелы) в  сущности  был  женитьбой  по  необходимости.  Она

знала, что миссис Салливэн никогда ее не  поймет.  Ее  Энджела  во  многих

отношениях считала заместительницей своей матери. Уровень образования этих

двух женщин не был одинаковым, но Энджела чувствовала, что в глубине  души

и мать, и миссис Салливэн разделяли одни и те же убеждения и, возможно, на

многое смотрели одинаково.

     Домработницей Энджела с Шоном обзавелись после того, как  стали  жить

вместе. Сперва она называла Энджелу "миссис Киттредж". Шон быстро поправил

ее. Хотя миссис Салливэн ничего не сказала, Энджела чувствовала,  что  она

не одобряет подобный союз. Но с годами они  привыкли  к  угрюмости  миссис

Салливэн, домработница же доказала, что заслуживает доверия и на нее можно

положиться.  Если  она  и  продолжала  неодобрительно  относиться   к   их

совместному  проживанию,  это  превратилось,  по  выражению  Шона,  из  их

проблемы в ее. Ну да все равно, с этих пор досадовать ей стало не на  что.

Брак оставался браком -  со  свадебными  подарками  или  без  них.  Миссис

Салливэн следовало выдумать себе другую причину для беспокойства.

     - Где нынче Перышко? -  вдруг  спросила  миссис  Салливэн,  отскребая

ножом с тарелки пригоревшую лазанью.

     Энджела объяснила странное положение дел. Потом вспомнила про  дохлую

крысу в подвале. Она собиралась попросить  миссис  Салливэн  "махнуть  там

веником", но сейчас момент был определенно неподходящим.

     Миссис Салливэн вытерла руки.

     - Сегодня я собираюсь уйти пораньше, - предупредила  она,  подошла  к

холодильнику и заглянула внутрь. - А надо еще разморозить холодильник.

     Энджела подняла глаза от своего списка. У  нее  было  пять  имен  для

мальчика и три - для девочки.

     - Еще остался торт, - сказала она. - Угощайтесь на здоровье. А  здесь

- сырный соус.

     И вспомнила про взятку. Уотерфордская пепельница. Она налила себе еще

кофе и пошла за ней.

     Пепельница была в кабинете, в сооруженной Шоном из шкафа проекционной

будке.  Она  лежала  на  полке,  завернутая  в  тряпочку.  Когда   Энджела

возвращалась с ней в кухню, зазвонил  телефон.  Черил.  Голос  у  нее  был

странный.

     - Ты уже слышала?

     - Нет, а что? - спросила Энджела.

     - Ничего хорошего.

     - Да в чем дело?

     - Вчера вечером Фиона и Джерри попали в аварию. Их машина разбилась.

     Энджела ждала продолжения.

     - Черил? - наконец спросила она. Душа ушла в пятки. - Что случилось?

     - Фиона погибла.

     Энджела ахнула и выронила пепельницу.

     Черил пояснила. Машину вел Джерри. Он потерял управление и врезался в

дерево. У него множественные переломы, но он жив.  Фионе  повезло  меньше.

Сломана шея. Тело сильно изуродовано. Дорогая машина превратилась в полную

развалину. Ее расплющило, как яичную скорлупку.

     Ошеломленная,  потрясенная  и  испуганная  Энджела   дрожащей   рукой

положила трубку. Все. Конец. Бац.

     Сдерживая рыдания, она побежала  наверх.  Шон  брился  в  ванной.  Он

изумленно уставился на нее.

     - Фиона погибла, - всхлипнула Энджела.

     Он медленно опустил бритву.

     - Что случилось?

     Энджела не смогла ответить - ее душили слезы. Она  все  время  видела

Фиону  живой:  вот  она  болтает,  вот  смеется,  вот  отпускает  шуточки,

дурачится. Из всех знакомых Энджелы Фиона была самой бодрой, самой  полной

жизни.

     Шон обнял ее, крепко прижал к себе  и  осторожно  покачивал  в  своих

объятиях, пока тело Энджелы не перестало сотрясаться  от  раздиравших  его

судорожных всхлипов.

     В дверь спальни легонько постучали. На  пороге  стояла  Иви  Кейси  в

розовом клетчатом халате. Шон объяснил ей, что случилось. Иви обняла дочь,

утешая ее, и Энджела почувствовала, что благодарна матери за  то,  что  та

здесь. Они поговорили о Фионе. Энджела винила себя. Если бы она (или  Шон)

повели себя с Джерри решительнее,  ничего  бы  не  произошло.  Часть  вины

лежала и на них. Шон осторожно возражал. Иви тоже.  Энджеле  не  следовало

винить себя. Джерри  с  Фионой  были  взрослыми  людьми,  хозяевами  своей

судьбы. Однако переубедить Энджелу было невозможно.

     Снизу донесся едва слышный звук бьющейся глиняной посуды.

     - Что еще? - сказала Иви.

     - Я схожу, - отозвался Шон.

     На пороге гостиной он встретил миссис Салливэн, выносившую  в  подоле

фартука осколки фарфора.

     - Вазу уронила, - грубовато сообщила она.

     Шон заметил, что миссис Салливэн  вглядывается  в  него  со  странным

выражением: взгляд был наполовину обвиняющим,  наполовину  подозрительным,

словно Шон по непонятным причинам был виноват в неприятном происшествии. У

него мелькнула недоуменная мысль: уж не нашла ли экономка тайник в  Библии

с вырезанными страницами. Но нет, такого быть не могло. Библия  стояла  на

верхней полке книжного шкафа в кабинете.

     - Которую? - спросил он.

     - Ту, с каминной полки. Надеюсь, она была недорогая.

     "Черт, рыжий кувшин!" - сердито подумал Шон. Кувшин был старинным,  а

таких вещей в  их  доме  насчитывалось  очень  немного.  Миссис  Салливэн,

конечно, знала, что выбрать. Ну, может быть, его еще можно  было  склеить.

Однако сейчас Шону было о чем подумать кроме кувшина.

     - Ага... ну, ничего страшного, не тревожьтесь, - сказал  он  и  снова

пошел вверх по лестнице. - Бывает.

     Они пообедали в кафе "У Джимми", втиснувшись в узкую кабинку. Энджела

с несчастным видом ковыряла  салат  из  омаров  и  наблюдала  за  волнами,

плескавшимися у свай причала. Шон с Иви пытались поддерживать беседу.  Иви

говорила о хождении по магазинам и тех скучных, но неизбежных делах, какие

ждали ее в Вашингтоне. Шон  рассказал  Иви  о  фильме.  Время  от  времени

вставляла словечко и Энджела  -  когда  чувствовала,  что  это  совершенно

необходимо.

     Перед тем, как сесть в поезд, Иви расцеловала  обоих  и  пожелала  им

счастья. Сжав руку Энджелы, она пристально, сочувственно заглянула  дочери

в глаза.

     - Ты уверена, что не хочешь, чтобы я осталась еще на несколько дней?

     Энджела тряхнула головой: все будет хорошо. Теперь у нее есть Шон.

     - Ты заметил, что все все время желают нам счастья? - прошептала она,

когда поезд тронулся.

     - Так принято, - сухо отозвался Шон.

     Они поехали к реке и вышли  из  машины.  До  посещения  больницы  еще

оставалось полчаса. Облокотившись на  парапет,  они  следили  за  цепочкой

бегунов, которые тяжелыми скачками пробежали по другому берегу и пересекли

Харвардский мост.

     Поговорили, купить ли цветов для Джерри,  или  нет.  Снова  традиция.

Больницы и цветы. Одно сопутствует другому. Решили не покупать.

     - Тогда что же? - вздохнула Энджела. - Книжки? Журналы?

     Вероятно, в больнице их было хоть отбавляй.

     Тем не менее, Шон набрал с  газетного  стенда  целую  кипу:  "Таймс",

"Ньюсуик", "Сайэнтифик Эмерикэн". Прихватил он и "Плэйбой", но в последнюю

минуту поменял его на "Иллюстрированный спортивный журнал". Энджела купила

пакет спелых персиков.

     Джерри лежал на двенадцатом этаже "Грэй Билдинг", Серого корпуса.

     Пока сестра в столе  справок  объясняла  дорогу  другому  посетителю,

Энджела оглядела сутулившихся на пластиковых диванчиках редких посетителей

- нет ли среди них знакомых. Маленький мальчик, которого  привела  полная,

казавшаяся усталой девочка-подросток с  шинами  на  зубах,  лизал  зеленый

леденец  на  палочке.  Две  пожилые  женщины  тихо  переговаривались,  как

показалось Энджеле,  то  ли  по-русски,  то  ли  по-польски.  Бритоголовый

мужчина положил ноги на стол и словно бы погрузился в  глубокий  сон.  Она

соображала, что бы  такое  сказать  Джерри,  и  вдруг  заметила  небольшую

группу, направлявшуюся по коридору к лифту. Энджела узнала мать  Джерри  -

миниатюрную,  темноволосую,  с  желтоватым  лицом  и  обведенными  темными

кругами, измученными глазами. Несмотря на теплый день, она была  в  черном

пальто. Рядом с ней шел брат Джерри,  Фрэнк,  с  которым  Энджела  однажды

познакомилась. Черные глаза, густые, как у Джерри, брови... но  Фрэнк  был

выше ростом, грузнее. Это от него они  узнали,  в  какой  именно  больнице

лежит Джерри. Их сопровождал врач в белом халате,  с  блокнотом,  и  серый

человечек - седые волосы, серый костюм.  Энджела  поймала  себя  на  мысли

"серый человечек в Сером корпусе".

     - Надо сказать спасибо, что он еще  жив,  -  услышала  Энджела  голос

матери Джерри, когда та проходила мимо них. Женщина  заметила  пристальный

взгляд Энджелы и кивнула, в глазах промелькнуло  недоуменное  выражение  -

она пыталась соотнести лицо с именем. Вспомнить, кто это, она не успела  -

приехал лифт, и они исчезли в нем, а врач,  сверяясь  с  блокнотом,  пошел

обратно.

     В палате стояли две койки. Одна была свободна, другую занимал Джерри.

     Увидев его, Энджела беззвучно ахнула. Она немедленно поняла,  что  их

покупки были совершенно напрасны.

     Джерри лежал на вытяжке, почти наглухо упакованный в гипс.  Виднелось

лишь пятно покрытого швами и коркой запекшейся крови лица. Открытые  глаза

казались пустыми, стеклянными. Позже они узнали, что  Джерри  было  трудно

закрывать их - мышцы век оказались временно парализованы. Когда Энджела  с

Шоном вошли, взгляд Джерри на мгновение обратился к ним, потом вернулся  к

экрану  укрепленного  на  противоположной  стене  телевизора.   Показывали

телевикторину.

     Чтобы скрыть  потрясение,  вызванное  видом  Джерри,  Энджела  быстро

огляделась. За окном  она  мельком  увидела  Сорроу-драйв,  реку  и  купол

планетария.

     Она молча устроилась у кровати, пододвинув сделанный из металлических

трубок стул, который уже стоял там. Шон подтащил от стены другой.

     Энджела вгляделась в лежавшего на кровати человека.

     И приподняла пакет с персиками, чтобы он мог его осмотреть.

     - Мы принесли тебе персики, - начала она.

     Взгляд Джерри ненадолго задержался на пакете.

     Снова воцарилось молчание.

     - Ну, и как ты? - неловко спросил Шон.

     Пауза. "Словно звонок с другого континента или послание  с  луны",  -

подумала Энджела.

     - Классно. - Невнятное бормотание.

     - Как ты себя чувствуешь? - едва слышно проговорила она.

     Джерри только смотрел на нее полными боли глазами.

     Энджела смущенно опустила взгляд.

     - Прости. Дурацкий вопрос.

     Шон вздохнул и неловко поерзал на стуле.

     - Мы можем что-нибудь сделать?

     Глаза Джерри метнулись  к  экрану  телевизора.  Молодая,  хорошенькая

женщина обнимала своего партнера, а вокруг вспыхивали знаки доллара.

     - Ага, - пробормотал он. - Видишь вон то окно? Подвези меня к нему  и

столкни вниз.

     Энджела нежно положила ладонь на единственную доступную взгляду  руку

Джерри. Тот взглянул на нее. Теперь у  него  в  глазах  стояли  слезы.  Он

шевельнул губами:

     - Я убил ее. Я ее убил.

     Энджела осторожно погладила его по руке.

     - Джерри, не надо...

     - Я убил ее, - повторил он. - Моя вина. -  Говорил  Джерри  невнятно,

словно язык был слишком велик для его рта.

     Он помолчал, умоляюще глядя на них. Наконец ему удалось выговорить:

     - Пожалуйста, выключите эту штуку.

     Шон быстро подошел к телевизору и выключил его.

     - Приходила полиция, - просипел Джерри  и  издал  какой-то  каркающий

звук - возможно, это был смешок. - Но Фрэнк достал адвоката.  Он  говорит,

нет свидетелей - нет обвинения.

     Энджела вспомнила серого человечка.

     - Они хотят знать, как это случилось. - Голос Джерри  ослаб,  на  лбу

выступили бисеринки пота. - Я не смог им рассказать. Не смог объяснить.

     Шон нагнулся к нему.

     - Ты не знаешь?

     - Я не могу вспомнить.

     Энджела подсунула пальцы правой руки под себя и вспомнила, что сказал

брат Джерри по телефону. Пока что у Джерри были неполадки  с  памятью,  но

врачи уверяли, что с течением времени все восстановится.

     Джерри  открыл  рот,  и  Энджела  наклонилась  поближе,  чтобы  лучше

слышать. Но теперь слова были едва  различимы.  Джерри  заплакал,  трясясь

всем телом, словно оно было из  студня,  и  вдруг,  во  внезапной  вспышке

энергии, напрягся и заметался в своих доспехах из стороны в сторону, будто

хотел сброситься с кровати.

     Шон подбежал к двери, крича: "Сестра!", а Энджела  пыталась  удержать

обезумевшего от горя Джерри и не дать ему навредить себе еще больше.

     Из   коридора,   стараясь   не   попасться   в    путаницу    кабелей

кардиологических мониторов, прибежала в сопровождении  санитара  сестра  и

дала успокоительное. Что-то бормоча, Джерри  забылся  наркотическим  сном.

Медсестра повернулась к Шону и Энджеле.

     - Я думаю, вам лучше уйти.

     Когда истертые двери  лифта  с  шорохом  закрылись,  Энджела  сделала

несколько глубоких вдохов. Внутри она чувствовала холод и пустоту,  словно

какая-то ее часть умерла вместе с Фионой.

     - Наверное, он прав, - ошеломленно сказала она.

     - В чем? - В свете  флюоресцентных  ламп  загорелое  лицо  Шона  было

зеленым.

     - В том, что он виноват.

     Шон нахмурился.

     - Может, если бы он так  не  набрался,  ничего  бы  не  случилось,  -

продолжала она.

     - Мы этого точно не знаем.

     Но Энджела знала. Так ей подсказывало чутье.

     - Хочешь увидеть его за решеткой? В довершение  всего  остального?  -

огрызнулся Шон.

     Энджела вздохнула. Головная боль  вернулась  и  с  новой  свирепостью

колотила изнутри по черепу, словно мозг Энджелы просился наружу,  подальше

отсюда, подальше от больниц и смертей, от чувства вины и от боли. Она  его

не винила. К тому же ее тревожила непонятная  фраза,  которую  все  шептал

Джерри, пока не подействовало успокоительное. Что-то о руке Фионы.

     Похороны назначили на полдень  тринадцатого  августа.  Позвонил  брат

Джерри. Он сказал: кладбище Роузмед, Белмонт.

     Они решили  не  ходить  на  заупокойную  службу  и  придти  прямо  на

кладбище.

     Энджела откопала в недрах шкафа темно-синее платье.  Платье  казалось

почти черным и не шло ей. Она надевала его  раз  или  два  на  официальные

обеды. Шон надел черный галстук. Перед уходом  Энджела  приняла  последнюю

таблетку с кодеином.

     У ворот кладбища к опущенному окошку  их  машины  подошел  мужчина  в

униформе и показал, куда ехать. На дорожке, рядом с тем местом, где должны

были хоронить Фиону, выстроилась цепочка из  нескольких  автомобилей.  Шон

поставил "пинто" Энджелы последним в ряду. В машине, стоявшей перед  ними,

Энджела узнала коричневый двухместный мерседес Черил.

     Она взяла Шона под руку, и они прошли по жесткой траве к могиле.

     Шон вдруг остановился и сжал руку Энджелы.

     - Погляди, кто там, - прошептал он.

     Сначала она подумала,  что  он  говорит  о  ком-то  из  пришедших  на

похороны, но вместо того  Шон  указал  на  высокую  статую,  возвышавшуюся

неподалеку на полутораметровом постаменте. Фигура  в  одеянии  клирика,  в

митре, с  увенчанным  крестом  посохом.  Энджела  подошла  поближе,  чтобы

прочесть латинские буквы на пьедестале:

 

                            ПАТРИК, АРХИЕПИСКОП

                   ПЕРВЫЙ ПРИМАС И ПЕРВОАПОСТОЛ ИРЛАНДИИ

 

     Она нагнулась, чтобы прочесть под этой надписью более  мелкие  буквы.

Кто-то выпустил на них струю краски из аэрозольного баллончика,  но  слова

еще можно было разобрать. Энджела шепотом повторила  их,  гадая,  что  они

означают:

     "Как рассеивается дым, Ты рассей их".

     Она подняла  голову,  заглянула  статуе  в  лицо  и  обнаружила,  что

запечатленное  на  нем  скульптором  выражение  привлекло   ее   внимание.

Нахмуренные брови, суровый рот дышали властностью и справедливостью, и все

же в глазах непонятным образом таились любовь и сострадание.

     Шон нетерпеливо тянул ее за руку.

     - Пойдем, - поторопил он.

     Они поспешно присоединились к собравшейся у могилы небольшой группе.

     Теперь  их  окружали  пустые,  неопределенные,  неулыбающиеся   лица.

Кое-где - слезы. Кое-где - завуалированное смущение. Энджела узнала одного

или двух коллег Фионы, мужчину и женщину, с которыми Фиона и Джерри делили

контору. Она поглядела на могилу:  мягкая  трава  из  стружки,  призванная

скрыть свежевыкопанную землю, выстроенные в два ряда складные  стулья,  на

подставках - несколько букетов поникших цветов. Неподалеку Энджела увидела

Черил, которая разговаривала с  какой-то  парой.  Черил  была  в  шикарном

черном платье и темных очках. Энджела пожалела,  что  не  захватила  свои.

Заметив их, Черил подошла.

     Пока подъезжал катафалк, они коротко, вполголоса переговаривались  на

отвлеченные темы. Следом за катафалком ехал черный лимузин. Из него  вышли

трое: мать, брат и отец Джерри - он шел, опираясь  на  белую  трость.  Оба

мужчины были в темных костюмах. Энджела заметила, что на миссис  Стейнберг

то же черное пальто, что и в больнице.

     Трое мужчин в черной форменной одежде прикатили от катафалка к могиле

закрытый  гроб.  Энджела  увидела,  что  он   был   сделан   из   простого

полированного дерева, с латунными ручками.

     Садиться на стулья никто не хотел. Наконец удалось убедить нескольких

женщин. Энджела села в первом ряду с краю, рядом с Черил. В  сопровождении

бледного молодого  человека,  псаломщика,  появился  высокий  священник  в

очках. Псаломщик нащупал что-то внутри прикрепленной  неподалеку  к  стене

готического строения металлической коробке размером со шкафчик,  и  воздух

неожиданно заполнила музыка - слащавый электронный  перезвон,  напомнивший

Энджеле универмаг в  канун  Рождества.  Только  играли  не  "Колокольчики,

звените", а гимн, который был ей знаком с той  поры,  как  она  училась  в

монастырской школе ("Aeterne Rex"... или "Vexilla Regis"?). Гроб втолкнули

на место, и помощник священника новым  касанием  руки  оборвал  музыку  на

середине. Священник начал читать по книге  в  красной  обложке  похоронную

службу. Помощник и один или двое скорбящих  отвечали.  Стейнберги  сидели,

неподвижно глядя на гроб. Энджела уставилась себе в колени, пытаясь думать

о другом. О своем нерожденном ребенке, о фильме, о пробравшейся  в  волосы

матери седине, о первой встрече с Шоном, о  первом  школьном  свидании,  о

рецептах любимых кушаний, о взлетевших ценах на золото,  о  копошащихся  в

пыли голубях  -  о  чем  угодно,  кроме  подруги,  которая  лежала  внутри

уродливого деревянного ящика, собранная в морге по  кусочкам,  как  старая

сломанная кукла... то, что от нее осталось...

     Рука. Пол-руки пропало. До локтя. Исчезла. Испарилась. Бесследно. Это

им сказал брат Джерри. Как это могло быть? Кто мог сделать  такое?  Только

человек с очень  больной  психикой.  А  может  быть,  какой-нибудь  зверь?

Собака, очень голодная собака. Кто-то,  что-то  наткнулось  на  лежащих  в

искореженной машине Фиону и Джерри и просто утащило руку. Это было слишком

страшно  и  напоминало  Энджеле  о  жуткой  тошнотворной  книге,   которую

собиралась издать Черил.

      - Даруй же ей вечный покой, Господи.

      - И да сияет над ней свет вечный. Теперь Энджела плакала.  По  щекам

ползли крупные беззвучные слезы.  Пытаясь  остановить  их,  она  прижимала

пальцы к глазам, но без толку. Шон заметил это, взял руку Энджелы в  свою,

сжал. Она благодарно ухватилась за это ободряющее пожатие.

     Священник помолился за присутствующих, и служба подошла к концу.

     Гроб опустили в могилу. Мягкий, не оставляющий  надежды  стук.  Черил

встала и послушно бросила в могилу красную розу. Шон нагнулся и  прошептал

Энджеле на ухо:

     - Пошли. Давай выбираться отсюда.

     Энджела давно уже созрела для этого.

     Шон угрюмо  вел  машину  домой.  Чтобы  заполнить  молчание,  Энджела

включила радио. Вивальди. Музыка лишь усилила скорбь. Она опять  повернула

ручку и выключила приемник,  тихо  всхлипывая  и  гадая,  как  вышло,  что

радость из ее жизни исчезла так быстро. Она вспомнила, как была счастлива.

Всего несколько  дней  назад.  Энджела  полезла  в  бардачок  за  бумажной

салфеткой. Она пришла к решению, что все они чрезвычайно уязвимы. Ничто не

предвещало теней на их горизонте -  и  вдруг,  как  гром  с  ясного  неба,

грянула беда. Бух. Вот так вот. Безо всякого предупреждения. Ни с того, ни

с сего.

     Ни с того, ни с сего?

     Энджела медленно выпрямилась на сиденье. Ее  пробрал  ледяной  озноб.

Она мысленно вернулась к  вечеринке,  терзая  память,  пытаясь  припомнить

ответы Бонни на свои вопросы. Инстинктивная убежденность.  Определенность.

Все подходило. Но  потом  Бонни  спросила:  И  ничего  плохого  так  и  не

произошло?

     Нет, ничего, была вынуждена признать Энджела.

     Но это было четыре дня назад.

     Энджела скатала салфетку в тугой влажный шарик. Вот к  чему  все  это

было. К гибели Фионы,  которая  неясно  брезжила  на  горизонте  будущего.

Будущего Энджелы. Словно тень  под  дверью,  предупреждающая  о  невидимом

чужаке снаружи, предчувствие предсказывало надвигавшуюся смерть ее  лучшей

подруги. И, вопреки предположениям Бонни, не имело никакого отношения ни к

духам, ни к призракам.

     Может быть.

     Задумавшись над этой мыслью, Энджела попробовала убедить  себя  в  ее

соответствии истине. Но какая-то частичка ее "я",  робкая,  полная  страха

частичка, не желала убеждаться. Не потому,  что  эта  мысль  подразумевала

слишком много: она подразумевала слишком мало.

     Было нечто большее; страхи  Энджелы  нашептывали  ей,  что  это  лишь

начало. Айсберг. Показалась лишь его верхушка -  острая,  белая  верхушка.

Под которой притаилась  чудовищная  гора  ледяной  опасности.  Целая  миля

глубоко погруженного, безбрежного, смертоносного льда,  который  неумолимо

надвигался, чтобы раздавить хрупкие скорлупки их жизней.

     Энджела посмотрела на Шона. Разве можно было объяснить ему это?

     Она не могла. И не хотела. Он никогда не понял бы ее.

     Опустив окно, Энджела закинула скатанную в шарик салфетку так далеко,

как сумела.

 

 

     Вечером, пока Шон разжигал жаровню во дворе, Энджела, растянувшись на

диване в гостиной и бережно держа  в  ладонях  стакан  охлажденного  вина,

слушая ирландские записи Шона.

     Она благодарила Бога, что этот день кончился. Он был третьим по счету

в веренице дней, которые Энджела с  удовольствием  стерла  бы  из  памяти.

Чувствуя себя начисто лишенной эмоций, выжатой досуха  наподобие  кухонных

губок миссис Салливэн, она ждала от спиртного облегчения.

     Вино   начинало   помогать.   Тугая   пружина   у   Энджелы    внутри

раскручивалась: сперва расслабились мышцы, потом ушло нервное напряжение.

     Отхлебнув, Энджела оглядела комнату. Сосновая  облицовка,  балки  под

потолком, литографии одного сан-францисского художника,  глубокий  удобный

диван и стулья,  обтянутые  небеленым  хлопком,  кресло,  которое  у  Шона

пытались выкупить обратно вдвое дороже его первоначальной  цены.  В  лучах

заходящего солнца все это  выглядело  волшебно.  Раззолоченным.  Ласкающим

глаз.  Таким  домашним.  Надежным.  Энджела  решила,  что  отныне   станет

проводить здесь больше времени. Комната  считалась  гостиной,  но  это  не

значило, что она предназначается только для  гостей.  А  до  сих  пор  они

пользовались ею лишь для  приемов.  Со  дня  свадьбы  Энджела  сюда  и  не

заглядывала.

     Этим вечером комната была иной, поняла Энджела.  Что-то  было  не  на

месте. Чего-то не хватало.

     Отыскав причину, она улыбнулась. Занятно,  как  всякая  мелочь  может

менять интерьер. Очень похоже на миссис Салливэн: та, вытирая пыль, всегда

брала на себя смелость переставлять вещи, лампы, безделушки по-новому.

     В комнату с бутылкой вина вошел Шон. Он заново наполнил стакан  жены,

потом налил себе.

     Энджела вопросительно посмотрела на него.

     - Что?

     - Не ты его переложил?

     Шон проследил за ее взглядом. Маленькое каменное личико лежало не  на

краю каминной полки. Оно пристроилось в середине.

     Он покачал головой.

     - Значит, миссис Салливэн, - сказала Энджела.

     Она обдумала новое положение камня. Очутившись в центре, он  выглядел

не таким домашним, более значительным. Ему лучше была видна комната.

     Может быть, она оставит его там на некоторое время.

     - Будем здоровы, - поднял стакан Шон.

     Да, решила Энджела, отвечая на тост. Ей  определенно  нравилось,  где

лежит камень.

 

 

 

                                    5

 

     По некоему молчаливому соглашению в следующие три недели имя Фионы не

упоминалось.

     Энджела  по-прежнему  чувствовала  такое  эмоциональное   оцепенение,

какого не вызвало даже ее первое и до сих пор единственное столкновение со

смертью - со смертью отца. Несмотря на наступивший два года  назад  период

некоторого охлаждения между ними, Фиона  была  для  Энджелы  кем-то  вроде

старшей сестры - человеком, с  мнением  которого  Энджела  считалась  и  к

которому обращалась за советом, человеком, которым она больше всего хотела

бы быть, если бы не была самой собой. И вот Фионы не стало.

     Но оставалось множество дел. Они  не  давали  Энджеле  замкнуться  на

своей утрате.

     В некий странный момент она  сделала  то,  что  уже  некоторое  время

собиралась сделать: написала в Коннектикут на одну  из  ферм  и  попросила

семена лесной земляники, чтобы посадить во дворе перед домом. "Fraises  de

boi" всегда была любимым десертом Фионы.

     Шон регулярно справлялся у Фрэнка о делах Джерри. Однако  в  больницу

они с Энджелой больше не ходили.

     Первого сентября Энджела заметила, что  у  нее  начала  увеличиваться

грудь. Кроме того, она обнаружила, что прибавила пару фунтов.

     Доктор  Спэрлинг,  предпочитавший  не  рисковать,   составил   график

контрольных визитов Энджелы к нему: раз в две недели.  Со  своего  второго

визита она вернулась с набором ярких разноцветных витаминов и  минеральных

пилюль, которые выстроила в ряд на кухонном подоконнике.

     - Похоже, у кого-то серьезные намерения, - хохотнул Шон, увидев это.

     Энджела показала ему список имен.

     - Может быть, больше подойдет что-нибудь кельтское, вроде  Маэве  или

Мирдина? - задумалась она. - Учитывая обстоятельства.

     Шон хмыкнул.

     - Никто не будет знать, как это пишется или произносится.

     И они решили назвать ребенка Кристофером, если будет мальчик, и Люси,

если родится девочка.

     Вечером Энджела позвонила Иви, сообщить, что выбор  сделан.  Мать,  в

общем, одобрила имена ("А нельзя ли  куда-нибудь  втиснуть  Брэндон?"),  а

потом взялась забивать Энджеле  голову  детальным  описанием  зелено-белых

обоев, которые клеила в комнате для гостей.

     - Рисунок такой: папоротник и решеточка, - оживленно говорила она.  -

Великолепно подходит к белой плетеной мебели. Ты  просто  влюбишься.  -  И

потом, после введения в тему: - Разве плохо было бы, если бы  вы  с  Шоном

опять смогли провести Рождество у меня, как в прошлом году?

     Энджела считала, что вряд ли это  возможно.  Но  ответила  уклончиво,

оставляя себе возможность выбора. В глубине души она считала, что  к  тому

времени они с Шоном только обрадуются возможности передохнуть.

     Они начали монтаж фильма.

     Джек Вейнтрауб пытался убедить их пользоваться монтажной  в  Бостоне.

Но они были к этому готовы. Шон настаивал на том, что им с Энджелой  лучше

работается дома. Подумаешь, шесть роликов шестнадцатимиллиметровой пленки.

Вполне терпимо. Вдобавок, все  оборудование  было  в  наличии:  "Мувиола",

прозрачная лента  для  склейки  хвостов,  монтажный  столик,  коробки  для

хранения  пленки.  Дома  Шон  был  на  знакомой  территории.  Он  напомнил

Вейнтраубу, что  все  свои  предыдущие  фильмы  они  монтировали  дома.  В

качестве последнего аргумента Вейнтрауб выдвинул предложение  использовать

новую монтажную машину. Шон, улыбаясь, отклонил его. Он был  равнодушен  к

горизонталкам и держался  своей  старой,  привычной  "Мувиолы".  Вейнтрауб

отступился. Неохотно.

     - Хитрый старый лис, - сказал Шон.  Он  знал  подлинные  причины,  по

которым Вейнтрауб хотел, чтобы монтаж делали в Бостоне.  Там,  несомненно,

начались бы частые  появления  "мимоходом"  с  "полезными"  предложениями.

Вейнтрауб был третьим лишним.  Домашний  монтаж  гарантировал  минимальное

вмешательство - по крайней мере, на начальных стадиях.

     Итак, шесть недель они жили отшельниками в мелькании воспоминаний  об

Ирландии. Они причесали метраж и отобрали те куски,  которые  лучше  всего

передавали  сюжетную  линию.  Их  они  связали  воедино,   перематывая   и

надписывая неиспользованные концы на случай, если  те  понадобятся  позже.

Они кроили, строгали и  лепили  фильм,  придавая  ему  уравновешенность  и

пропорциональность, обрекая ленту быть совершенной  до  ничтожнейшей  доли

секунды. Они по очереди  бегали  в  местную  закусочную  за  гамбургерами,

чисбургерами,  жареной  картошкой,  сосисками,  солодовым   напитком   или

шоколадкой.

     - Диету, - бормотал Шон, набив пиццей рот, - следует иногда приносить

на алтарь искусства.

 

 

     К тридцатому  сентября  у  них  был  готов  первый  вариант.  Энджела

позвонила Маккею. Потом договорилась о встрече в проекционной, которой они

уже пользовались раньше. Она  находилась  за  Эдинбро-стрит,  в  Китайском

квартале, и была  темной,  пропахшей  кошками,  с  продавленными  кожаными

сиденьями и облезлыми крашеными стенами, зато дешевой.

     Оба - и Шон, и Энджела -  нервничали.  В  сущности,  это  был  первый

публичный просмотр их ленты.

     Маккей опустился на скрипучее сиденье рядом с Энджелой и  старательно

взгромоздил на нос  очки  с  толстыми  стеклами  в  роговой  оправе.  Шон,

сидевший в проекционной будке, выключил в  зале  свет,  запустил  фильм  и

проскользнул на сиденье позади них.

     - Это только рабочая копия, - извинился он. - Звук еще рваный,  да  и

уровни яркости не в порядке.

     Энджела делала заметки в блокноте, а  Маккей  тем  временем  вскользь

комментировал фильм. "Кажется, он наслаждается, - подумала она.  -  Добрый

знак." Время от времени профессор  тихонько  смеялся,  что-то  узнав,  или

тоскливо  вздыхал.  Каждое  новое  изображение  он  встречал  цитатами   и

предложениями. Энджеле с трудом удавалось уследить за всем этим, поскольку

ее внимание было поделено между тем, что говорил Маккей, и самим  фильмом.

Она обнаружила, что заново переживает поездку: в серых рассветных сумерках

в Лиффи собираются докеры ("Это было ранним утром!"); паром  из  Дан-Лэри;

Театр Эбби, дом Йитса и Озерный остров Иннишфри ("И вот я встану и  пойду,

пойду на Иннишфри", - тихо, нараспев  произнес  Маккей);  закусочная,  где

устраивала приемы при дворе Святая Дева с Ложками - теперь  ей  предстояло

стать известной под этим  именем  (при  ее  появлении  и  Энджела,  и  Шон

рассмеялись); на спортплощадке играют  школьники;  башня  Джеймса  Джойса;

Главный почтамт и памятник Кухулину; Пауэрскорт; улица О`Коннела; пивная с

уютными деревянными зальчиками; таинственная, волшебная  Книга  из  Келлса

("Здесь, я думаю, нужна арфа", - Шон. "Творенье ангела,  не  человека",  -

Маккей, процитировавший кого-то из  двенадцатого  века);  знакомые  образы

нескончаемым потоком плыли перед глазами, и вот они уже смотрели на темные

вздыбленные стены Кашеля, из-за своих шпилей схожего с коренным зубом,  на

коньки крыш без самих крыш, на острый клык круглой башни, на узкие высокие

окна, на высоко вознесенный крест.

     Энджела услышала за спиной щелчок зажигалки Шона.

     - Тут нам тоже требуется комментарий, - сказал он.

     Маккей подвинулся на сиденье и вздохнул.

     - Ах, Кашель, любовь моя. Сколько  лет  прошло!  Все  мы  меняемся  и

уезжаем, но ничто не меняет твоих древних камней, верно? Даже  Кромвель  с

его забияками.

     - Господи, как бы я хотел, чтобы у нас было побольше времени, - подал

голос Шон.

     - Когда Патрик крестил здесь короля  Энгуса,  -  задумчиво  продолжал

Маккей, - он воткнул свой подбитый железом посох в землю. Чтобы  опираться

на него во время долгой церемонии... или так он думал. Лишь  потом  Патрик

обнаружил, что в действительности воткнул посох в ногу королю. "Почему  же

ты ничего не сказал?" - вскричал Патрик в ужасе. "Я думал, что  это  часть

обряда", - сказал король.

     Все рассмеялись. Энджела вспомнила суровые глаза статуи святого. "Как

рассеивается дым, Ты рассей их", - пробормотала она.

     - "Как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица  Божия",

- подхватил Маккей.

     Она взглянула на старика и усмехнулась. Он  перехватил  ее  взгляд  и

довольно рассмеялся.

     - По-моему, я знаю, где вы это видели. На  кладбище  Роузмед.  Статуя

Патрика. Я прав?

     Энджела посмотрела на Шона.

     - Наверное. Может быть, их две?

     - Это его слова? - поинтересовался Шон. - Может быть,  мы  сумеем  их

использовать?

     - Патрик вполне мог это сказать. Но автор изречения не  он.  Если  не

ошибаюсь, это Шестьдесят седьмой псалом. Римская церковь использует его  в

своем ритуале борьбы со злыми духами.

      - Вы имеете в виду изгнание дьявола?

      - Изгнание дьявола, - драматически понизив голос, подтвердил Маккей.

      - И оборони нас в битве с начальствами  и  властями;  с  правителями

царства тьмы.

     Энджела снова сосредоточила свое внимание на  экране.  Теперь  пришла

очередь часовни Кормака. Ее двери сплошь покрывала странная резьба: звери,

чудовища, человеческие головы. Она  напомнила  Энджеле  Книгу  из  Келлса.

Кентавр посылал стрелу во льва, который сам  вонзал  когти  в  какое-то  -

невозможно было разобрать, в какое - маленькое существо, не исключено, что

это был олень. Охотник преследовал охотника, гнавшего жертву.

     - Значит, Патрик занимался изгнанием бесов? - Снова Шон.

     - Предположительно, он был одним из  величайших  экзорцистов.  О  нем

говорили: "До твоего  пришествия  в  каждом  стебле  травы  Эйранна  сидел

демон".  Конечно,  под   демонами   тогдашние   церковники   подразумевали

дохристианские  кельтские  божества.  Согласно  преданию,  Патрик   сложил

знаменитую изгоняющую дьявола молитву, которая существует и по  сей  день.

Ее называли "Плачем оленя" или "Лорикой святого Патрика".

     - Лорикой? - недоуменно переспросила Энджела.

     - Кольчугой, или щитом. Щитом от сил тьмы.

     Экран заполнил последние кадры креста,  сделанные  ими  в  тот  день.

Маккей подался вперед, понизив голос почти что до благоговейного шепота.

     - Предположительно Патрик освятил Скалу и  повелел  ангелу  ежедневно

вечерней порой пролетать над ней. Он предрек, что  священное  пламя  Скалы

станет одним из тех трех, которым суждено  существовать,  пока  существует

Ирландия. Кашель - место, наделенное особой святостью.

     Энджела улыбнулась.

     - Я нашла под этим крестом небольшую каменную голову. Как вы думаете,

она тоже несет на себе часть этого благословения?

     Маккей оторвался от экрана и вгляделся в нее.

     - Каменную голову, говорите?

     Она сделала округлый жест руками.

     - Примерно такую. Похожа на забавную обезьянью мордочку, только глаза

сделаны не углублениями.

     - Вот  как?  -  Профессор  вытянул  ноги  и  с  минуту  размышлял.  -

Интересно. Вы должны как-нибудь принести ее в Институт.  Мне  бы  хотелось

взглянуть.

     После просмотра, на улице,  он  повторил  свое  предложение.  Энджела

решила откликнуться на него на следующий же день.

 

 

     Она пришла раньше назначенного времени. Секретарша спросила, не хочет

ли Энджела посмотреть галерею древностей, пока будет ждать.

     Энджела поднялась на галерею по богато украшенной  лестнице  красного

дерева и остановилась,  чтобы  взглянуть  на  вывешенную  у  дверей  карту

Ирландии. Она проследила маршрут, по которому они с Шоном ехали из Дублина

в Кашель, и, заинтересованная, отошла, чтобы посмотреть первую  стеклянную

витрину.  Витрина  разочаровала  Энджелу.  Ее  заполняли  только  разбитые

черепа, глиняные горшки, куски изъеденного ржавчиной железа и схема  шахты

колодца, в котором все это нашли. Эффект был сюрреалистическим; содержимое

стеклянного ящика напомнило Энджеле картины де Чирико.  Она  медленно  шла

мимо одинаковых витрин: фрагменты  упряжи,  застежки,  наконечники  копий,

ножны меча с выгравированным на них узором бегущих волн, тонкая  изогнутая

труба, маленькие бронзовые фигурки  уток,  воронов,  медведей.  Она  снова

ощутила легкий укол разочарования. Она почему-то ожидала, что будет больше

самоцветов, больше пестроты.

     Энджела  приостановилась  у  витрины   с   маленькими,   треугольными

керамическими печатями. С каждой смотрело  грубое,  злобное,  хитрое  лицо

демона; некоторые венчал крест, другие - символ "колесо со спицами".

     У дальней стены  расположились  более  крупные  экспонаты  -  обломки

скульптур.  Справа  от  себя  Энджела  заметила  каменный  столб,  который

обвивала  змея  с  головой  барана,  слева  -  часть  каменного  изваяния,

изображавшего рогатого мужчину с  двумя  переплетенными  рыбьими  хвостами

вместо ног. Прямо перед ней лежала каменная плита с резными  изображениями

трех фигур в капюшонах. Их  лица  стерлись  начисто,  сделались  гладкими,

сохранились лишь три пары маленьких, злобных круглых глаз.

     Казалось, вся комната полна пристально глядящими глазами.

     Энджеле стало тревожно и страшновато.

     Она нерешительно двинулась дальше,  пробираясь  между  обломками  как

лунатик, направляемый  не  столько  зрением,  сколько  чутьем.  Почти  все

изображения   представлялись   ей   не   божественными,   а   чудовищными,

варварскими, бесовскими.  Несмотря  на  то,  что  большая  комната  хорошо

освещалась, атмосфера в ней была прямо противоположной той, какую  Энджела

ощущала в музее, глядя на Книгу из Келлса. Там было темно, но в этой  тьме

вызревал свет. Здесь было светло, но  все  пронизывала  затаенная  тьма  -

такая, какую Энджела чувствовала короткими  зимними  днями,  когда  солнце

даже к полудню не могло толком взобраться в зенит,  а  к  двум  часам  уже

возникали тени и из ложбин выползал туман, играя бестелесными пальцами  на

голых  остовах  деревьев,  солоновато  пахнущих   отсыревшей   древесиной,

набрякшей от воды глиной и пропитанными дождем осенними листьями.

     Она внезапно остановилась возле  статуи  женщины,  боком  сидевшей  в

седле. Энджела внимательно рассмотрела ее улыбающееся лицо. Казалось,  это

- единственное крупное изображение,  не  излучающее  угрозу.  Тут  Энджела

медленно осознала, что сзади над ее правым плечом нависло что-то огромное.

Она живо обернулась посмотреть. И ахнула. На стене висел каменный рельеф -

отвратительная,   безволосая,   женская   фигура   со   смазанным    лицом

великанши-людоедки, обеими руками придерживавшая непристойно зияющее лоно.

Плоский нос, круглые глаза, глубокая щель вопящего рта.

     Энджела кинулась к выходу и чуть не  сбила  с  ног  Маккея,  который,

разыскивая ее, только что переступил порог ведущей  в  коридор  двери.  Он

тепло приветствовал ее  и  пригласил  в  свой  кабинет.  Кабинет  оказался

небольшим, светлым, полным синеватого табачного дыма от трубки профессора.

Одну стену закрывал стеллаж с папками,  вдоль  другой  рядами  выстроились

шкафчики и полки, забитые фолиантами; пара современных письменных столов с

лампами на длинных гибких шеях, два удобных  с  виду  и  тоже  современных

мягких кресла и рабочий стол, на котором лежали глиняные черепки, каждый с

крохотным желтым бумажным ярлычком.

     - Мое святилище, - Маккей гордо обвел кабинет взмахом трубки и указал

Энджеле на кресло.  -  Холлэндер  разрешает  называть  его  "моим".  -  Он

подмигнул. - Честно говоря, я здесь только в качестве советника.

     Энджела похвалила коллекцию, выставленную на  галерее,  а  Маккей,  в

свою очередь, еще раз похвалил фильм.

     - Когда будете уходить, я вам дам еще целый перечень цитат.

     Энджела улыбнулась.

     - Фантастично!

     "У нас их и без того уже хоть отбавляй, ну да ладно", - подумала она,

полезла  в  сумку  за  каменной  головой  и  выложила  ее  на  стол  перед

профессором.

     Маккей исследовал камень сквозь увеличительное стекло, гудя себе  под

нос какую-то песенку.

     Он подошел к полкам и после минутных раздумий вытащил  какой-то  том.

Отнес его на стол и принялся листать страницы.

     - Так, говорите, Кашель? - Старик взглянул из-за толстых стекол очков

на Энджелу, потом снова на камень.

     - Под высоким крестом.

     Он покачал головой.

     - Необычно.

     Маккей показал на  фотографию  в  тексте,  и  Энджела  встала,  чтобы

посмотреть на нее. Похожий камень. Он мог  бы  быть  близнецом  ее  камня.

Только рот был чуть-чуть побольше да два выступа по бокам намекали на уши.

     - Такие камни чаще обнаруживают  в  Северной  Ирландии,  -  продолжил

профессор. Он опять взял каменную голову и подробно  осмотрел  в  лупу.  -

Конечно, их находили и в других местах. И за пределами  Ирландии.  Главным

образом,  на  территориях  кельтов.  Например,  во  Франции,  в  Уазе.   В

Брэдфорде. В Гекстоне, на севере Англии.

     Маккей протянул камень обратно Энджеле.

     - Если бы не его цвет, я бы сказал, что это базальт. По-моему, сделан

определенно до нашей эры. Трудно называть точные даты без радиоуглеродного

анализа. Но и он  в  случае  предмета,  которому  более  трех  тысяч  лет,

оказывается ненадежным. Ваш камень может быть даже до-кельтским.

     Энджела подняла брови.

     - До-кельтским?

     Маккей устроился на краю стола.

     - Культ человеческой головы насчитывает добрых десять тысяч лет, а то

и больше, - пояснил он. -  Кельты  развили  его  и  превратили  в  сложную

религию. Она просуществовала в Ирландии  долго  и  захватила  значительную

часть средневековья.

     - Почему же? - с сомнением спросила Энджела.

     - Трудно сказать. Обряд, похоже, основан на вере в  квазиматериальную

субстанцию   души,   наполняющую   тело   человека   и   главным   образом

сосредоточенную в голове. По поверью,  эта  субстанция  составляет  основу

жизни. Забрать голову врага означало получить вместе с ней  и  его  жизнь.

Естественно, голова как символ превратилась  в  навязчивую  идею.  Заметив

озадаченность Энджелы, профессор подошел к двери и взялся за ручку.

      - Идемте. Я вам кое-что покажу. Он повел Энджелу в галерею.  Теперь,

когда Маккей  упомянул  об  этом,  она  заметила,  какое  особое  значение

придавалось человеческим  головам.  Рядом  с  ней  их  было  три:  стертая

каменная голова с тремя воющими лицами величиной  с  солдатский  сундучок;

вытянутая, увенчанная короной деревянная голова с выпуклыми, напоминающими

линзы глазами; черная  свинцовая  маска  с  пустыми  глазницами -  темная,

мрачная и бесформенная, как облако.

     Маккей широким шагом прошел к дальней стене и  указал  на  крошащийся

фрагмент каменной перемычки оконного переплета.

     - Обычно кельты бальзамировали головы своих самых  выдающихся  врагов

кедровым маслом.

     - Очаровательный обычай, - заметила Энджела.

     - На  него  ссылаются  и  Диодор,  и  Страбон.  -  Маккей  сатанински

улыбнулся.

     Энджела с подозрением осмотрела обломок.

     - Тогда что же за камень у меня?

     Маккей пожал плечами.

     -  Идол.  Фетиш.  Объект  поклонения.  Кто  знает?  Невозможно  точно

сказать, что это был за культ. Может быть, этому  камню  отдавали  головы?

Документальных свидетельств, относящихся к этому периоду, очень немного  -

только  то,  что  говорится  у  классических  авторов.  А  это  не  всегда

достоверно. И может без труда переиначиваться  по  политическим  причинам.

Ну, знаете - оправдать господство римлян над кельтами. Возьмите, например,

Цезаря. Он объявил, что кельты отправляют  ужасающе  кровожадные  ритуалы.

Жертвоприношения   детей.   Массовые   жертвоприношения   преступников   и

военнопленных. Как знать? Может быть, так оно и было.

     Они неторопливо двинулись обратно в кабинет. Энджела хмурилась, глядя

в пол.

     - Тогда как же мой камень в конце концов оказался в Кашеле? Разве  вы

вчера не говорили, что христиане считали Кашель  особенно  святым  местом?

Что же тогда там было делать такому камню?

     Маккей подошел к столу и принялся набивать трубку.

     -  Практика  помещения   языческих   изображений   в   храмы   весьма

распространена.  Например,  вот  эти  два  экспоната...  -  Он  показал  в

раскрытом  томе  еще  одну  фотографию.  Две  каменных  головы:   одна   с

несколькими выдолбленными канавками вместо волос и плоской  плашкой  носа,

другая - грустная картофелина с грустными раскосыми глазами и  морщинистым

лбом.

     - Обнаружены в Северной Ирландии.  В  армагском  соборе.  Разумеется,

теперь это протестантский храм.

     Он  поднес  к  трубке  спичку  и  пыхнул  клубом  синего,  сладковато

пахнущего дыма.

     -  Может  быть,  кельты  верили,  что,  помещая  языческие  культовые

изображения в храмы, как-нибудь приручат их.

     - Приручат?

     - Направят их зловещую варварскую силу на благие цели. Почти  так  же

поступали тибетские ламы со старыми до-буддистскими божествами.

     Энджела взяла свою забавную находку в руки и пристально вгляделась  в

каменную рожицу.

     - Ты добрый камень или злой? - серьезно спросила она.

     Маккей рассмеялся.

     - Думаю, вам придется ответить вместо него.

     Она тоже засмеялась.

     - По-моему, нужно подождать. Поживем - увидим.

     Она  заметила  в  глазах  наблюдавшего  за  ней   профессора   хитрое

выражение.

     - Если вы когда-нибудь передумаете, мы будем  рады  приютить  его,  -

негромко сказал он. - Конечно, с возвратом.

     - Само собой. - Энджела сунула камень в  сумку.  -  Может  быть...  -

продолжила она.

     - Да?

     - Может быть, когда он мне  надоест.  -  Она  взглянула  на  часы.  -

Батюшки, вы поглядите, сколько времени! Мне надо  бежать.  В  три  у  меня

назначена встреча. - Она усмехнулась. - С двумя классными дамами. Уверена,

что опаздывать не годится.

 

 

     Чувствуя себя преступницей, охваченная  паникой  Энджела  приехала  с

опозданием на двадцать минут.

     Стоявшую в глубине леса неподалеку от Уолтхэма школу Фионы она  нашла

с трудом. Одна из учительниц ждала ее перед зданием. У нее  были  светлые,

заколотые в узел волосы и крупное лицо, как у  грустного  верблюда.  Между

сорока  и   пятьюдесятью,   определила   Энджела.   На   учительнице   был

светло-коричневый хлопчатобумажный спортивный костюм.

     - Я Джуди Лэчмэн, - объявила она, с приятной улыбкой пожимая  Энджеле

руку.

     Энджела расслабилась, инстинктивно почувствовав к ней симпатию. Джуди

ни в коей мере не была классной дамой.

     Школа, построенная в форме буквы Т, с  окнами  от  пола  до  потолка,

внутри оказалась просторной  и  полной  воздуха.  Энджелу  встретил  гомон

играющих детей. Неподалеку в углу стоял стол:  там  едва  начавшие  ходить

ребятишки возились с большими банками яркой темперы  и  глиной.  В  другом

углу   они   манипулировали   радужно-пестрыми   наборами    пластмассовых

прямоугольников, деревянных  ромбовидных  блоков,  цилиндров  из  твердого

дерева, блестящими циновками из нанизанных на проволоку золотистых  бусин.

Коллега Джуди, Кло, низенькая и более  серьезная,  со  стрижкой  "паж",  в

старушечьих  очках,  объяснила  Энджеле,  что  это   -   учебные   пособия

Монтессори. На  полу  у  их  ног  лежали  остатки  рожицы,  выложенной  из

темно-красных прутьев, еще одного изобретения Монтессори. То здесь, то там

Энджеле попадались на глаза разнообразные полезные  предметы:  то  пишущая

машинка, то магнитофон, то арифмометр, то щетки и швабры, то разные ящики.

Один привлек ее внимание: там  лежали  части  каких-то  рычагов  и  нечто,

напоминавшее металлические формы для отливки.  Все  казалось  новехоньким.

Энджелу удивило то, что в таком просторном здании относительно мало детей.

Ребятишек вряд ли было больше восемнадцати.

     - Ну, и какова же ваша формула "спокойного доверия"? - спросила она у

Джуди, подхватывая услышанное от нее чуть раньше замечание.

     Преподавательница рассеянно приводила в порядок стопку книг, лежавших

на сделанной из досок и встроенной между бетонными блоками  полке.  Делала

она это машинально, по привычке.

     - Свобода учиться. - Она поправила большую  книжку  с  картинками  и,

подумав, добавила: - Из любопытства и по потребности.

     Энджела сделала пометку в блокноте.

     - Мы не следуем методу Монтессори буквально, -  вступила  в  разговор

Кло. - Но нам кажется, что окружающую среду следует сделать  насыщенной  и

занимательной.

     Энджела  взяла  в  руки  металлическую  форму  и   пощупала   гладкую

поверхность.

     - Да, это вам несомненно удалось.

     Они перешли к одному из столов, за которым  внимательно  рассматривал

набор деревянных плиток  с  приклеенными  к  лицевой  стороне  буквами  из

наждачной бумаги светловолосый мальчик лет пяти, в очках.

     - Это Энди, - тихо сказала Кло.  -  Милейший,  тишайший  ребенок.  Но

такой робкий. Ничему не хотел учиться, покуда не попал к нам. Он сирота.

     Энджела всмотрелась в лицо поглощенного работой мальчугана  и  у  нее

защемило сердце.

     - Как грустно, - едва слышно проговорила она и подошла поближе.

     - Какую букву ты ищешь, Энди? - поинтересовалась она.

     Энди поднял голову, взглянул на нее и робко улыбнулся.

     - А, - сказал он и быстро перевел взгляд обратно на стол.

     Энджела молча указала на А.

     Энди улыбнулся, взял букву, погладил шкурку,  словно  по  некоему  до

него установленному ритуалу и тихонько, сам себе  сказал  "А".  Потом  под

взглядами молчащих взрослых выбрал остальные буквы своего имени и  выложил

перед собой, погладив и проговорив каждую.

     - Очень хорошо, Энди, - похлопала в ладоши Джуди.

     Мальчик просиял, потом  сбегал  и  взял  из  стоявшей  поодаль  бочки

печенье.

     Джуди повернулась к Энджеле.

     -  Видите,  что  я  подразумевала,  когда  говорила  о   естественном

обнаружении?

     - Вы, должно быть, ему в самом деле понравились, - сказала Кло.

     Обход школы и детской площадки занял почти час. Под конец Джуди и Кло

проводили Энджелу к машине. Коротко поговорив о Фионе, они распрощались.

     - Уверена, на это просто накинутся, - заверила  Энджела  своих  новых

знакомых.  -  Две  женщины  в  одиночку  собрали  средства  на   постройку

собственной школы! Я бы сказала, дело почти беспроигрышное.

     - Конечно, мы сумеем использовать гласность, - повторила Кло. -  Одно

дело получить здание. Но какая же школа без детей. - Она рассмеялась.

     Энджела расстегнула молнию на сумке, чтобы убрать блокнот.

     - Сегодня же вечером поговорю с Шоном, - пообещала она. -  Если  идея

ему понравится, я по своим заметкам сделаю черновой сценарий.

     Она открыла дверцу и стала садиться в машину.

     - Смотрите-ка, кто пришел сказать "до свиданья", - сказала Джуди.

     Энджела оглянулась. С порога на них молча смотрел Энди.

     - Что там у тебя, Энди? - добродушно спросила Джуди.

     Мальчуган неохотно приблизился  и  робко  вручил  Энджеле  маленького

отлитого из голубой пластмассы льва. Растроганная Энджела приняла подарок.

     - Похоже, вы приобрели поклонника, - сказала Кло и улыбнулась.

     Растроганная Энджела опустилась на колени и обняла мальчика.

     - Спасибо, Энди. Так мило, правда.

     - Жалко, вы не моя мама! - вдруг сказал он, крепко  обхватив  ее  шею

обеими руками.

     Энджела прижала его к себе, думая о том малыше,  который  жил  внутри

нее.

     - И мне жалко, Энди, - прошептала она.

     Стоявшая рядом с ней сумка накренилась, перевернулась и упала на бок.

     Никто этого не заметил.

 

 

     Вернувшись домой, Энджела рассказала Шону про Энди. Она все еще  была

растрогана и опечалена происшествием.

     - Надеюсь, наш малыш будет таким же милым, - сказала она.

     Шон кивнул. Он, измотанный плотным расписанием,  лежал,  растянувшись

на диване.

     - Будет. Если дать ему - или ей - хотя бы пол-шанса.

     Энджела вынула каменную голову из сумки и  водворила  на  ее  обычное

место на каминной полке.

     - Маккей говорит, это кельтский идол. Возможно, до-кельтский.

     - Ценный?

     - Не знаю. Об этом  мы  не  говорили.  Но  камень  произвел  на  него

достаточное впечатление, чтобы предложить приютить его в Институте.

     Шон ухмыльнулся.

     - Да что ты? Тогда, наверное, камень ценный.

     Он с усилием поднялся с дивана и исчез в кухне. Энджела пришла следом

и обнаружила, что Шон заглядывает в холодильник.

     - Что у нас на ужин? - спросил он.

     - Лососина сойдет?

     - Мммм. Обожаю лососину. Если бы только удалось не заснуть  и  съесть

ее. - Он зевнул и потянулся.

     - И мне, - согласилась Энджела, внезапно тоже чувствуя усталость.

     Они легли спать рано. В десятом часу.

     Перед тем, как пойти спать, Энджела выставила за двери кухни блюдце с

молоком. По наитию. Просто на тот случай, если решит забежать Перышко.

 

 

     Фильм,  который  смотрел  Энди,  кончился  в  двадцать   пять   минут

двенадцатого. "Капля" со Стиви Маккуином. Они с Грэнтом,  двенадцатилетним

приемным братом Энди, причисляли этот фильм к любимым и посмотрели его уже

дважды. Билетер, с которым они дружили, всегда пропускал их.

     От кинотеатра до дома было рукой подать. Ребята миллиард  раз  ходили

этой дорогой.

     Мальчики прошли по  проселку  мимо  станции  обслуживания  и  киоска,

торгующего   горячими    сосисками,    перебрались    через    заброшенные

железнодорожные пути и оказались у входа на свалку. Они нырнули  под  него

и, сбиваясь с  шага  на  бег,  пустились  мимо  сваленных  грудами  старых

заржавленных автомобилей, стиральных машин, газовых  плит,  мимо  холмиков

изношенных покрышек и ржавеющих мотков колючей проволоки. На полпути Грэнт

остановился и схватил Энди за рукав:

     - Что это было? - спросил он замогильным голосом.

     - Что?

     Они прислушались к темноте.

     Тихое "клик" где-то впереди.

     - Вот это.

     Мальчики переглянулись.

     - Капля! - крикнул Грэнт. - Бежим!

     Они мчались сквозь тьму, пока не  добрались  до  дыры  в  заборе,  за

которым была дорога.

     Ребята со смехом и шутками быстрым шагом добрались до  реки  света  -

входа на скоростную автостраду. Там они свернули направо и пошли по старой

дороге, которая, изгибаясь,  уходила  от  шоссе,  уводя  в  поля  и  луга.

Наконец, мальчики подошли к месту, откуда можно было  добраться  до  школы

короткой дорогой, напрямик. Они перепрыгнули канаву и зашагали вдоль  края

заросшего высокой кукурузой поля.

     На полдороге Энди замедлил шаг и озадаченно стал.

     Грэнт остановился и оглянулся.

     - Что такое?

     Энди приподнял руку.

     - Я что-то слышал.

     - Меня не напугаешь. Мы так уже делали, - насмешливо ответил приемный

брат.

     - В кукурузе что-то шевелилось. Честно.

     - Наверное, какая-нибудь старая псина. Или лиса. Пошли.

     Они двинулись дальше и подошли к  забору  из  колючей  проволоки.  По

очереди  держа  проволоку,  пролезли  за  ограду  и  оказались  у  старого

жестяного гаража, где стоял трактор. Потом  ребята  нырнули  в  еще  более

густую тьму лесочка, который вел к дому. Это всегда было  страшнее  всего.

Особенно после фильмов ужасов.

     Грэнт вдруг с пронзительным криком сорвался с места. Но Энди было все

равно. Это было частью игры. Грэнт делал так каждый раз.

     Он побежал следом за Грэнтом, ожидая, что тот в любую минуту выскочит

на него из кустов. Тоже как всегда. Иногда Грэнт изображал Мумию, иногда -

Тварь, или Дракулу, или мистера Хайда. Сегодня, без  сомнения,  он  должен

был стать Каплей.

     Но Грэнт не выскакивал. И когда Энди добрался до  старого  дуба,  где

они обычно сходились, там его тоже не оказалось.

     - Капля? - неуверенно позвал мальчуган.

     Никакого ответа.

     - Дракула?

     Молчание.

     - Грэнт! - закричал Энди. Он больше не играл.

     Ничего.

     У него за спиной в кустах что-то зашуршало.

     - Грэнт? - Энди быстро повернулся лицом к источнику звука.

     По-прежнему никто не отзывался.

     - Я знаю, что это ты, - прошептал малыш.

     Шур-шур.

     Неожиданно испугавшись, Энди кинулся наутек.

 

 

 

                                    6

 

     Энджела очнулась от глубокого сна. В ушах стоял пронзительный крик.

     Она лежала на спине, вцепившись в одеяло, гадая, не приснился  ли  он

ей. Она прислушалась к ночной тишине. Только дыхание лежавшего рядом с ней

Шона. Энджела  повернула  голову  и  поглядела  на  вделанный  в  приемник

будильник, но во мраке циферблат не  был  виден.  Должно  быть,  маленькая

лампочка перегорела.

     Энджела полежала, раздумывая, и начала снова погружаться в дрему.

     Крик повторился. Пронзительный, прерывистый  визг.  Зверь  в  агонии.

Снаружи. Может быть, кошка.

     Энджела вскинулась в темноте с колотящимся сердцем.

     Перышко!

     Она нашарила  выключатель.  Щелк!  Взгляд  на  циферблат:  3:О8.  Шон

повернулся и, ослепнув от света, сощурил застланные сном глаза.

     - Что происходит?

     - Я что-то услышала. Похоже, какое-то животное  кричало  от  боли.  Я

подумала, не Перышко ли это.

     Шон зарылся лицом в подушку.

     - Обычная кошачья драка. Ложись спать.

     Энджела посидела еще минуту. Что-то подсказывало ей:  это  не  просто

кошачья драка. Вспомнились жуткие истории, которые  кто-то  рассказывал  у

них на вечеринке. О расчлененных животных. Она  выскользнула  из  кровати,

лихорадочно нашла тапочки, натянула халат. Шон снова поднял голову.

     - Что ты делаешь?

     - Хочу посмотреть.

     - Да брось ты.

     - Я должна. Должна.

     - Энджела, елки-палки, середина ночи!

     - Ты идти не обязан.

     - О Господи. - Шон сердито уронил голову на подушку и закрыл глаза.

     Поворотом выключателя  у  двери  спальни  Энджела  включила  свет  на

лестнице и зашлепала вниз. В доме было холодно и тихо.

     Она пошла в кухню, открыла самый нижний ящик, порылась под  желтеющей

стопкой отрывных квитанций на "Нью-Йорк Таймс". Вот. Фонарик.

     Заскрипели ступеньки. Энджела оглянулась.

     В кухню, завязывая шнурок халата из шерстяной шотландки, входил Шон.

     - Дай-ка. - Он нетерпеливо забрал у нее фонарик.

     Энджела двинулась следом за ним к  двери  кухни,  включив  по  дороге

лампочку на крыльце.

     Снаружи было темно и зябко. Стоя в луже тусклого света,  проливаемого

стоваттной лампочкой над дверью, она смотрела, как  Шон  идет  по  пятачку

земли, служившему им задним двором. Луч  фонарика  метался  из  стороны  в

сторону. Над ним на фоне звездного  неба  вырисовывались  чернильно-черные

силуэты верхушек деревьев. Звезды казались холодными и далекими,  луны  не

было. Энджела вздрогнула и поплотнее завернулась в халат.

     - Не видно? - крикнула она.

     - Не-а.

     - Перышко! - ласково позвала она. - Перышко?

     Она передвинулась к границе светового круга, просверливая  глазами  в

лежавшей перед ней тьме дыры. Ничего. Энджела обернулась, чтобы посмотреть

на дом. Коробочка света в мире мрака.

     И тут поняла, что слышит какой-то звук.

     Тихий. Настойчивый. Едва различимый. Так капает ночью вода из крана.

     Плип...

     Энджела озадаченно оглянулась в поисках источника звука.

     Плип...

     На ощупь, как слепая, она неуверенно  двинулась  в  том  направлении,

откуда, как ей казалось, доносился этот звук.

     Плоп...

     Теперь она стояла у кухонного окна.

     Плип...

     Энджела опустила взгляд к залитой бетоном дорожке под окном. Там  все

еще стояло блюдце с молоком, оставленное ею для Перышка.  Оно  по-прежнему

было полным. Но к молоку как будто  бы  примешалось  что-то  еще.  Энджела

нагнулась, чтобы взглянуть поближе.

     Плоп...

     Прямо в середку плошки с молоком упала темная капля. Увеличив красный

ручеек, который уже наполовину пробрался в белое.

     Медленно, страшась того, что может увидеть, Энджела  подняла  голову,

чтобы взглянуть на крышу,  которая  нависала  в  восемнадцати  дюймах  над

кухонным окном. Из-за ослепительного сияния окна смотреть было трудно.

     - Шон? - дрожащим голосом позвала она через минуту.

     Он уже был рядом.

     - Там, наверху, - хрипло прошептала  она,  показывая  пальцем.  -  На

водосточной трубе.

     Шон посмотрел, куда показывала Энджела, встал на цыпочки,  потянулся,

потрогал.

     Оно приземлилось рядом с плошкой с неумолимым легким  звуком,  словно

упал ранец.

     Энджела прикусила руку, подавив крик. Шон тихо выругался, недоверчиво

вглядываясь в то, что упало.

     Это, вне всяких сомнений, был Перышко.

     Но без головы.

     Позвоночник, на добрый дюйм выступавший из шеи, создавал тошнотворное

впечатление, что голову открутили.

     Энджела спрятала лицо на груди у Шона и застонала. Шон  обнял  ее  за

плечи и притянул поближе. Наконец она обрела дар речи.

     - Может, если бы я не поставила молоко...

     Она  пристально  смотрела  на  мужа  снизу  вверх,  безмолвно  умоляя

сказать, что это не так.

 

 

     После завтрака Шон убрал трупик кота из-под мешка, которым закрыл его

ночью, и похоронил под вязом на краю заднего двора.

     Энджела следила за мужем из  окна  кухни.  Она  чувствовала  страх  и

дурноту и не могла разобраться, чем эта дурнота  вызвана  -  беременностью

или ночным происшествием. И надеялась, что ее не стошнит. Она  терпеть  не

могла, когда ее тошнило. С ней этого не бывало с тех  пор,  как  она  была

маленькой.

     Она налила себе кружку свежего кофе и  ушла  в  кабинет.  Оттуда  она

позвонила в справочную, чтобы (по предложению Шона) узнать телефон местной

службы защиты животных.

     Сотрудник службы защиты появился в десять тридцать. Дверь ему открыла

миссис  Салливэн.  Энджела  заметила  мешковатую  униформу  и  пятна  пота

подмышками. У  этого  человека  было  кривоватое  лицо,  печальные  глаза,

коротко подстриженные седые волосы.

     Шон опять объяснил ему, в чем проблема.

     - Еноты, - кивнул мужчина, подтверждая диагноз, поставленный Шоном. -

Их работа.

     Энджела стояла рядом с Шоном, прихлебывая кофе. В голове  проносились

скептические мысли. Она  следила,  как  мужчина  выволакивает  из  фургона

проволочную клетку размером с небольшой несгораемый шкаф.

     Он установил ее под деревьями возле могилы Перышка.

     Энджела подошла вслед за Шоном, чтобы осмотреть клетку.

     Она  была  сделана  из  крепкой,   толстой   проволочной   сетки,   с

дверцей-ловушкой.

     - Когда зверь  наступает  вот  сюда,  она  захлопывается,  -  пояснил

мужчина, тыча пальцем в металлическую пластинку.

     У Энджелы в голове мелькнуло,  что  клетка  похожа  на  помятый  ящик

из-под молока. Она не сдержалась и додумала: и толку от  нее  столько  же.

Сотрудник службы защиты исчез в своем фургоне  и  вернулся  с  пластиковым

пакетом, в котором что-то белело.

     Шон наморщил лоб.

     - Приманка?

     Мужчина хихикнул. Сухое, хрипящее дыхание.

     - Никогда в жизни не догадаетесь.

     Он разорвал пакет  и  бросил  на  пол  клетки  горсть  белых  упругих

шишечек.

     Энджела, не веря своим глазам, нагнулась поближе.

     - Алтей?

     - Он самый. Хотите? - мужчина протянул ей пакет.

     Это  была  последняя  капля  абсурда.  Нахмурившись,  Энджела  быстро

передала пакет Шону. Шон повернулся к мужчине.

     - Сластены, да?

     - С ума по нему сходят.

     - А горячего шоколада им не надо? - сострила Энджела.

     Мужчина поднялся, подтягивая штаны. В глазах светилась обида.

     - Ну, может, блюдечко молока. - Он начал собирать свое снаряжение.  -

Сырая котлета тоже не помешает, - прибавил он.

     Шон посмотрел на часы.

     - И мне пора.

     Он вернулся в дом, а Энджела проводила мужчину до фургона.

     - Ловушка не убивает, - заверил он. - Если  в  самом  деле  поймаете,

звоните. Сами справиться не пытайтесь.  Он  может  оказаться  переносчиком

бешенства.

     Он закинул пакет в кузов фургона и захлопнул дверку.

     - Если окажется, что это скунс, боюсь, придется его пристрелить.

     Мужчина протянул руку к ручке  дверцы.  Энджела  открыла  рот,  чтобы

сказать: все это большая ошибка, забудьте, заберите свою дурацкую клетку с

собой... и тут лицо мужчины вдруг осветилось широкой  ухмылкой.  Он  ткнул

куда-то за спину Энджеле.

     - Эй, у моей жены тоже есть такие.

     Она оглянулась и ничего не увидела.

     - Что?

     - Чем вы их поливаете? Рыбной эмульсией?

     Энджела нахмурилась. О чем он говорил?

     - Маргаритки! - пояснил он.

     Она пожала плечами, закрывая тему.

     - Да ничем особенным.

     Мужчина присвистнул.

     - Ничем, говорите? - Он вскарабкался за баранку и захлопнул дверцу. -

В чем же секрет? Разговариваете  вы  с  ними,  что  ли?  -  Он  добродушно

рассмеялся и завел мотор.

     Энджела уставилась на обнесенный штакетником квадрат перед  домом.  И

заметила то, на  что  до  сих  пор  не  обращала  внимания.  За  последние

несколько недель зелень в палисаднике стала  сочной,  пышной.  Миниатюрные

джунгли  буйной  растительности:  маргаритки,  превратившиеся  в  высокие,

полыхающие белым кусты; лилии, выбросившие вверх скрученные  густо-зеленые

шпаги; розовые и  белые  звездочки  бальзаминов;  зеленые  взрывы  орляка,

"оленьих язычков" и "ирландского кружева". Побеги земляники,  которую  она

посадила, превратились в большие пышные кусты с гроздьями крохотных  белых

цветочков. Черная земля вокруг них была проколота десятком острых  зеленых

ростков, в которых Энджела  с  легким  потрясением  узнала  посаженные  ею

совсем недавно крокусы и нарциссы.

     - Не иначе, как тут у вас земелька первый  класс,  -  перекричал  рев

мотора мужчина. - Но луковицы  надо  держать  в  морозилке,  пока  хорошая

погода не кончится. Им нужен холод.

     Энджела посмотрела, как фургон проехал по дороге и исчез из  вида,  и

обернулась  к  своему  садику.  Мужчина  сказал   правду:   зрелище   было

примечательное. Палисадник выделялся на фоне осеннего пейзажа, как  взятая

из каталога семян реклама; ослепительно-зеленое пятно живо контрастировало

с охрой и багрянцем осени. Только в одном он ошибся - насчет погоды. Когда

Энджела сажала семена и луковицы, тепла уже не было и в помине.

     Она медленно направилась к двери  кухни,  мгновенно  отключившись  от

окружающего и погрузившись в размышления.  Вдруг  она  заметила  клетку  и

снова  остановилась.  На  лицо  легла  тень.  Энджела   чувствовала   себя

обманутой, рассерженной. Ее не убедили. Еноты! Алтей!

     - Чушь! - громко воскликнула она.

     И заторопилась на поиски Шона.

     Она нашла его в кабинете. Он запихивал бумаги в портфель.

     - Опаздываю, - сказал Шон,  увидев  ее.  Он  надел  новый  спортивный

пиджак и галстук.

     Энджела наблюдала за ним из дверей. Сообразив, что  она  молчит,  Шон

опять поднял голову и спросил:

     - Что?

     - Меня на это не купишь.

     - Ты о чем?

     - О енотах.

     Шон что-то искал на столе.

     - Почему?

     - Нет, и все. Перышко убил кто-то... - Она  поискала  определение.  -

Злобный.

     - У тебя есть лучшее объяснение?

     - Не животное. Человек.

     Шон нахмурился.

     - Почему ты так говоришь?

     - Ты же слышал, что рассказывали наши гости.

     - И ты поверила?

     - Марк не имеет привычки выдумывать.

     - Ага! - Шон обнаружил недостающую бумагу под стопкой счетов.

     - Ну? - спросила Энджела.

     - Что - ну?

     - Не нужно позвонить в полицию?

     - Давай, если тебе от этого полегчает.

     - Я надеялась на тебя.

     Шон воззрился на нее.

     - Энджела, у меня дел по горло. Почему ты не можешь позвонить сама?

     - По кочану.

     - А?

     - Начальник, кто-то убил моего  кота,  -  передразнила  Энджела  сама

себя.

     Шон понял.

     - Но если ты говоришь, что у них есть досье...

     - Я этого не говорила. Я сказала, что Марк сказал,  что  у  них  есть

такое досье.

     - Тогда  позвони  Марку.  -  Шон  громко  защелкнул  замки  портфеля.

Клик-клик.

     Энджела скрестила руки на груди.

     - Почему у меня  такое  чувство,  будто  тебя  это  по-настоящему  не

трогает?

     - Тебе так кажется? - Шон взял портфель.

     Она кивнула, не сводя с него глаз.

     - Тогда ты ошиблась. Меня это трогает. Но как раз сейчас я  опаздываю

на встречу по поводу озвучивания с сумасшедшим  композитором  и  пробивным

продюсером, который этого  композитора  не  одобряет,  где  мне  предстоит

одержать верх и примирить их. "Ладно", - сказал Нуф-Нуф?

     - Значит, Перышко отодвигается в конец очереди, правильно?

     - Правильно. В конец очереди. Извини.

     Энджела закусила губу.

     - И тебя не волнует, что кто-то бродит по округе и творит такие дела?

     - Ты действительно думаешь, будто звонок в полицию что-то решит?

     Она вздохнула.

     - Ну, может быть, и нет. Но  по  крайней  мере  мы  можем  как-нибудь

обезопасить дом. Замками на двери. На окна.

     Шон задумчиво посмотрел на нее.

     - Наверное, ты могла бы их проверить. Не помешает.

     - Я говорю о том, чтобы вызвать слесаря и поставить надлежащие замки.

Чтобы запирались намертво.

     Он нахмурился.

     - На двери?

     - Не только. На двери. На окна. Во всем доме.

     Шон поставил портфель.

     - Ты представляешь себе, во сколько это  обойдется?  Сама  установка?

Вызов слесаря?

     Энджела во все глаза смотрела на него, силясь разобраться. Как он мог

в такой ситуации думать о деньгах?

     - Разве наша безопасность не важнее?

     - Наша безопасность?

     - Да, наша безопасность.

     - Энджела, прибили всего-навсего паршивую кошку. И не исключено,  что

это сделал енот.

     - Откуда такая уверенность, что это был паршивый енот?

     - Ты же слышала, что сказал этот дядька. Он  специалист.  Он  сказал,

что это был енот. Я ему верю.

     - Ну, а я - нет.

     - Послушай, это действительно идиотизм.

     Шон схватил портфель и снова двинулся к двери. Но  Энджела  не  могла

оставить последнее слово за ним и подлила масла в огонь:

     - Ясное дело, для тебя это так. Может быть, пора начать  воспринимать

то, что я говорю, всерьез?

     Шон, который был уже в дверях, обернулся и наградил  ее  уничтожающим

взглядом.

     -  Энджела,  дорогуша,  детка  моя  милая.   Я   не   хочу   говорить

покровительственно, но ты  не  думаешь,  что  заходишь  чуть  дальше,  чем

следует?

     Она яростно сверкнула на него глазами и огрызнулась:

     - Если проблема в деньгах, за новые замки заплачу я.

     Шон шлепнул себя ладонью по лбу.

     - Господи Иисусе! Что я сделал, чтобы заслужить такое?

     Они уставились друг на друга, внезапно почувствовав себя чужими.

     Энджела протиснулась мимо мужа и побежала  вверх  по  лестнице.  Шон,

красный как рак, проводил ее глазами.

     - Энджела! У нас нет времени ругаться, слышишь? Попросту нет времени!

     Она стояла у окна  спальни,  пристально  глядя  на  задний  двор,  на

клетку, и ждала, чтобы Шон ушел.

     - Если захочешь присоединиться к нам с  Джеком,  мы  в  час  будем  в

"Демонико", - донесся снизу голос Шона.

     Через  секунду  она  услышала,  как  хлопнула  дверца  его  машины  и

заработал мотор.

     Энджела дождалась, чтобы шум мотора затих вдали, и только тогда сошла

вниз. В кухне она обнаружила миссис Салливэн. Сидя  у  стола,  та  чистила

серебряные и бронзовые безделушки и казалась даже  более  молчаливой,  чем

обычно. Возможно, ее смутил скандал. Энджела  сердито  плеснула  в  блюдце

молока и хлопнула дверцей  холодильника.  Блюдце  она  отнесла  к  клетке,

напомнила себе: гамбургер,  сегодня  днем,  в  супермаркете,  и  поставила

блюдце внутрь, стараясь не задеть пластинку.

     Когда Энджела вернулась, миссис Салливэн подняла голову.

     - Я утром снова проверила в подвале. Никаких следов крыс.  Ни  живых,

ни дохлых.

     - Это хорошо, - отозвалась Энджела и убыла в кабинет.

     Она вырвала из телефонного блокнота листок.

     - Проверяйте время от времени, ладно? - крикнула она.

     Миссис Салливэн не ответила.

     Энджела стащила со стола Шона карандаш и пошла по комнатам,  обследуя

дверные замки и оконные шпингалеты. Испорченные или не  внушающие  доверия

она заносила в список. В гостиной Энджела положила карандаш  и  бумагу  на

каминную полку и стала проверять окна. Один шпингалет она сочла  годным  к

службе, второй - приглашением немедленно войти.

     Когда она взяла  свой  список,  чтобы  дополнить  его,  ей  на  глаза

попалась серебряная крестильная чашечка.  Потемневшая,  в  пятнах.  Миссис

Салливэн явно не чистила ее несколько недель.  Энджела  нетерпеливо  взяла

чашечку в руки, намереваясь обратить на нее внимание  миссис  Салливэн,  и

заметила  другую  странность:  сама  деревянная  полированная  полка  была

покрыта пленкой пыли. В пыли были процарапаны  длинные  бороздки,  которые

вели к каменной голове и от нее. Бороздки выглядели так, словно  по  полке

что-то тащили волоком. Словно раз за разом сдвигали  камень  с  полки  для

осмотра и водворяли на место. Однако внимание Энджелы привлекли не  следы,

а пыль. Она провела по шелковистой поверхности пальцем и исследовала серый

налет.

     Миссис  Салливэн  как  раз  наносила  завершающие  штрихи   на   пару

георгианских серебряных подсвечников, когда Энджела протянула ей  покрытую

пятнами серебряную чашу.

     - Как там "Пледж", еще есть?  -  тактично  поинтересовалась  Энджела,

пытаясь незаметно перейти к предмету разговора.

     Миссис Салливэн призналась, что в кухонном  шкафу  стоят  три  полных

жестянки, и принялась надраивать чашу.

     Энджела,  которая  еще  не  успокоилась  после  размолвки  с   Шоном,

наградила необщительную даму  долгим  неподвижным  взглядом.  Та  избегала

смотреть ей в глаза. Очень скоро терпение Энджелы лопнуло.

     - Вы забыли о каминной полке в гостиной, - фыркнула  она.  -  На  ней

пыли целый дюйм.

     Миссис  Салливэн  стрельнула  в  нее  глазами.  Взгляд  был  жестким,

пронзительным.

     - Я до этой полки и пальцем не дотронусь, -  слова  она  выговаривала

медленно, как проклятия, - ни за какие коврижки.

     Брови Энджелы взлетели кверху. Она усомнилась, верно ли расслышала, и

раскрыла от изумления рот.

     - Это почему же?

     Миссис Салливэн встала, подошла к раковине и  начала  смывать  с  рук

порошок для чистки серебра.

     - Вы верите в удачу?

     Энджела вытаращила глаза на спину экономки, выражавшую неприязнь.

     - В удачу? - Она немного подумала. - Конечно. Наверное, верю. А  что?

При чем тут это?

     - Значит, и в невезение верите?

     Энджела нахмурилась. Что она несет, черт ее возьми?

     - Наверное, должна, - признала она. - Если веришь в  одно,  то  нужно

верить и в другое. А что?

     Она  опустилась  на  стул,  который  только  что  освободила   миссис

Салливэн.

     Миссис Салливэн подошла к столу и с силой оперлась на него  ладонями.

Она взглянула прямо в глаза Энджеле и выпятила подбородок.

     - Ну так поверьте мне на слово, - тихо проговорила она. - Этот камень

приносит несчастье.

     Энджела потерянно уставилась на экономку.

     - Камень?

     Лицо немолодой женщины исказила гримаса нетерпения.

     - Колдовской камень, который вы привезли из Ирландии. В этом доме  он

только  один.  Тот,  на  полке  в  гостиной.  -  Она  собрала   вычищенные

безделушки. - Говорю вам, они приносят несчастье, -  с  нажимом  повторила

она и подалась вперед, прижимая безделушки к переднику на животе.  -  Ваша

подруга, бедняжка, а теперь котик, - прошептала миссис Салливэн. - Скажите

мне, что это не несчастья, коли можете.

     И направилась со своим грузом к двери.

     - Я бы не стала держать такое на каминной полке, - объявила она. -  И

голыми руками притрагиваться не стала бы.

     И скрылась.

     Энджела смотрела ей вслед, раздираемая  противоречивыми  чувствами  -

удивлением, недоумением, нарастающей злостью. Да злостью ли?  Не  походило

ли это чувство скорее на страх? Нет. Что-то внутри Энджелы решило, что это

была злость - справедливая злость, с которой  можно  справиться,  дать  ей

выход, разумно объяснить. В конце концов,  Энджела  все  еще  была  сильно

расстроена ссорой с Шоном - вот вам и почва для  злости.  Было  достаточно

противно стоять и вежливо притворяться, будто  веришь  всякой  ерунде  про

енотов, а после из-за снисходительности Шона почувствовать себя истеричным

дитятей. Но напороться еще и на нравоучения  миссис  Салливэн?  Совершенно

невероятно, как этой бабе хватило нахальства вылезти  в  такой  момент  со

своими нелепыми байками!

     - Миссис Салливэн! - резко крикнула она.

     Ответа не было. Энджела слышала, как экономка тяжело топает наверху.

     - Миссис Салливэн! - снова позвала  она,  погромче,  разъярившись  от

того, что на нее не обращают внимания. - Я хочу, чтобы  вы  вымыли  полку,

слышите? Мне плевать, считайте этот камень хоть  самим  Сатаной.  Наденьте

резиновые перчатки, что ли. Хватит с меня на сегодня всякой  чуши.  Просто

позаботьтесь, чтобы к моему возвращению все было сделано. Хорошо?

     Энджела подошла к двери?

     - Договорились? - проорала она. - Миссис Салливэн?!

     Ответа она не получила.

 

 

     Обед с Джеком Вейнтраубом в "Демонико" прошел весьма уныло.  Разговор

почти все время вертелся около последней  поездки  Джека  на  фестиваль  в

Канны.

     Шон без конца бросал на Энджелу испытующие взгляды, но она оставалась

холодной, смотрела свысока и ела без аппетита, не позволяя ему  так  легко

сорваться с крючка.

     Когда ближе к вечеру они снова встретились дома, Шон пообещал сменить

все двери, если это сделает Энджелу счастливой, и она, не в  силах  больше

дуться, смягчилась. Свой мир они скрепили тем,  что  впервые  за  три  дня

занялись любовью. Позже Шон повез ее ужинать: оба попросту не могли  смело

встретить перспективу готовить еду. Им удалось попасть в "Бэй Тауэр  Рум",

не заказывая столика заранее.

     Домой они вернулись за несколько минут до полуночи.

     Энджела поставила кофе на утро, а Шон  тем  временем  пошел  по  дому

закрывать ставни.

     Когда Энджела наполняла кофейник водой, ей на глаза  попалась  пустая

кошачья миска, и она  снова  ощутила  ужас,  отвращение  и  подавленность.

Откуда-то послышался голос Шона:

     - Сдаюсь. Куда ты его теперь переставила?

     Она угрюмо вернула банку с кофе в шкафчик и пошла посмотреть,  о  чем

речь.

     Шон оказался в гостиной. Он смотрел на каминную полку.

     Камня не было. Крестильная чашечка Энджелы  ярко  блестела,  под  ней

шелковисто сияла полировкой полка. От пыли не осталось и следа.

     У Энджелы зародилось тайное подозрение, что она знает,  в  чем  дело,

однако поначалу она ничего не сказала  Шону.  Они  перевернули  все  вверх

дном, не пропустив ни комнаты. Как она и ожидала, никаких  следов  пропажи

они не нашли.

     После получаса бесплодных поисков они сыграли отбой.  Энджела  устало

бросилась на диван. К этому моменту ее действительно не волновало, что  же

стало с камнем. К тому же она  чувствовала,  что  несправедливо  и  дальше

держать Шона в неведении.

     - Готова спорить, она знает, - медленно проговорила она.

     Шон шумно задвинул ящик комода, в котором искал.

     - Кто?

     - Миссис Салливэн.

     Он с любопытством оглянулся на нее.

     - Думаешь, это она его взяла?

     - Нет. Думаю, она от него избавилась.

     - Зачем ей это делать?

     - Она сказала мне, что он приносит несчастье.

     - Несчастье?

     - Так она сказала.

     Энджела встала и принялась выключать свет.

     - Я ее завтра спрошу.

     У Шона был встревоженный вид.

     - Будь потактичнее. Она такая обидчивая. Было бы ужасно остаться  без

домработницы.

     Энджела помолчала, гадая, не рассказать ли ему  об  уже  состоявшемся

разговоре. И решила, что не нужно.

     - Хорошо, - пообещала она.

 

 

     После того,  как  утром  Энджела  вихрем  вылетела  из  дома,  миссис

Салливэн остановилась перед каминной полкой и заспорила сама  с  собой.  В

отдалении  лязгали  мусорные  баки  и  выл  мусоровоз,  совершавший   свой

еженедельный объезд. Следовало принять решение, а времени на раздумья было

не так уж много.

     Когда миссис Салливэн в первый  раз  заметила  лежавший  на  каминной

полке камень, проснулись туманные воспоминания детства о  другой  каменной

голове, которая принадлежала зажиточной соседке ее бабушки в округе  Мэйо.

Она припомнила  сказки,  слышанные  в  деревянных  зальчиках  деревенского

кабачка, и голоса, шепотом  объяснявшие,  к  чему  ведет  обладание  таким

камнем и как дорого приходится  платить  за  такой  сомнительный  источник

процветания.

     А еще миссис  Салливэн  вспомнила  странные  преждевременные  смерти:

мужчину, запертого в своей же конюшне с проломленной головой, покалеченный

скот,  спустившуюся  на  деревню  завесу  страха.   Вскоре   ее   родители

перебрались из тех мест, так  что  конец  истории  ей  так  и  не  удалось

услышать. Потом, через много лет, в Бостоне  она  наткнулась  на  женщину,

которая когда-то жила в той же  деревне,  и  та  рассказала,  что  старуха

умерла в весьма преклонном возрасте. Что стало с камнем,  никто  не  знал.

Предположительно его унаследовала ее дублинская родня, хотя ходил  слушок,

будто перед тем, как  покойницу  положили  на  стол,  в  дом  проскользнул

священник и похитил его.

     Все это пронеслось в голове у миссис Салливэн, когда она в первый раз

увидела  над  камином  находку  Энджелы.  Камень   привел   ее   в   такое

замешательство, что она поставила рыжий кувшин мимо полки, и  он  свалился

на кафельные плитки перед очагом.

     От силы десять минут спустя она узнала про подругу Энджелы, Фиону. Но

все же промолчала - лишь выразила потрясение и скорбь по поводу того,  что

это случилось с такой молодой женщиной. Однако новости глубоко встревожили

ее. В душе миссис Салливэн не сомневалась, что  оба  события  -  появление

камня в доме Киттреджей  и  неожиданная  смерть  близкого  им  человека  -

связаны.

     Неизбежность  обнаружения   причинной   связи   между   этими   двумя

происшествиями ее не волновала. Она знала,  что  власть  удачи  и  везения

простирается  далеко,  перемахивая  тесные  мирские   границы   причин   и

следствий. Везение было неписаным законом природы. Она не слишком  глубоко

задумывалась  над  этим  -  просто  принимала,  как   нечто   само   собой

разумеющееся. Это подсказывало ей чутье, об этом говорил ее  опыт.  Миссис

Салливэн видела, как этот закон срабатывает в обыденной жизни: при  поиске

места для парковки, на распродажах, когда она играла на собачьих бегах или

в карты. В жизни  бывали  подобные  приливам  периоды  везения  и  периоды

неудач; хорошие и плохие времена.

     А вещи? Существовали вещи, приносящие удачу - им можно было доверять.

Числа девять, тридцать три и семьдесят два, например; небольшая серебряная

подковка из свадебного торта  сестры  миссис  Салливэн,  Морин;  пальмовый

крестик, который она  держала  между  водительскими  правами  и  карточкой

социального страхования.

     Однако  все,  что  можно  было  сказать  о  приносящих  удачу  вещах,

относилось и к приносящим несчастье предметам.

     Вроде небольших каменных голов с уставленными на вас глазами.

     На счет которой теперь добавилась и смерть кота.

     Разумеется, едва ли можно было ожидать от  Киттреджей,  что  они  это

поймут.

     Поэтому  миссис  Салливэн   стояла,   взвешивая   в   уме   возможные

последствия. Она терпеть не могла рисковать понапрасну. Но что было  более

рискованно? Позволить злосчастью и дальше преследовать хозяев - а  она  не

сомневалась, что так и будет, - или же взять дело в свои руки?

     Мусорные баки за домом уже опустошались. Решать нужно было быстро. Но

это не составило труда.

     - Погодите минутку! - закричала миссис Салливэн, выбегая на дорогу.

     Люди из санитарного департамента заметили,  что  она  что-то  сжимает

рукой в резиновой перчатке.

     Они отошли в сторону, чтобы  дать  женщине  забросить  это  что-то  в

утробу грузовика. Предмет с лязгом приземлился среди пустых винных бутылок

и жестянок  из-под  собачьих  консервов.  Один  из  мусорщиков  подвинулся

поближе, посмотреть. Может быть, то, что  выбросили,  можно  было  спасти?

Лицо отразило разочарование. Всего-навсего большой камень. Грузовик с воем

заработал железными челюстями, глотнул, и груз  помоев  исчез,  увлекая  с

собой камень.

     Лицо женщины  сморщилось  в  неширокой  довольной  улыбке.  Мусорщики

запрыгнули в грузовик. Она заторопилась обратно в дом.

     Грузовик поехал.

     Вечер миссис Салливэн провела в Уэст-Роксбери у своей сестры Морин за

игрой в джин. Приехал Джо Прэтт с двумя друзьями.  Было  очень  весело.  В

этот вечер ей повезло, и она выиграла несколько долларов.

     Около десяти миссис Салливэн уехала. Она не любила ходить вечером  по

темным улицам одна. Джо Прэтт проводил ее до машины и спросил,  нельзя  ли

пригласить ее поиграть в субботу в шары. Миссис Салливэн ответила, что это

хорошая мысль. И пообещала позвонить ему завтра.

     Она вела машину осторожно, опасаясь, что из-за  пива  может  быть  не

совсем в форме. К счастью,  движения  на  дороге  почти  не  было.  Миссис

Салливэн вела машину и  мурлыкала  себе  под  нос  старую  сентиментальную

песенку: "Когда ирландские глаза улыбаются",  "Дэнни,  паренек"  и  "Когда

отличный день кончается". Этим вечером она словно бы  вернулась  в  старые

добрые времена. Куда все  подевалось,  удивленно  подумала  она.  Свадьбы,

званые вечера, танцы, шуры-муры, автомобильные прогулки  после  воскресной

мессы,   кузены,   племянники   и   племянницы?   Выросли,    разлетелись,

повыскакивали замуж, развелись, разошлись, пропали - никого  не  осталось;

женились,  плодились  и  отбывали  в  мир  иной;  испарялись,  таяли,  как

прошлогодний снег, уходили в  голубую  даль  или  в  туман,  проваливались

сквозь землю... в общем, туда, куда положено деваться потерянным вещам.

     Миссис Салливэн запарковала машину на подземной стоянке  и  поднялась

на лифте на четвертый этаж.

     Она смотрела на грязный клок ковра, на зеленую и розовую  жевательную

резинку, на совесть втоптанную в него, на густо исписанные  стены  кабины,

покрытые иероглифами любви  и  ненависти  -  написанными  и  выскобленными

именами и номерами телефонов.

     Двадцать пять лет назад, когда миссис Салливэн переехала  сюда,  этот

дом считался фешенебельным.

     Люди  попросту  потеряли   уважение   к   собственности.   От   такой

несправедливости миссис Салливэн покачала головой.

     Она прошла полутемным коридором с низким  потолком,  где  воздух  был

прогорклым  от  невыветривающихся  кухонных  запахов.  Из-за  одной  стены

неслись звуки телепередачи - тонкая оштукатуренная перегородка их почти не

заглушала. На прошлой неделе семейка из соседней квартиры  затеяли  драку,

которая продолжалась всю ночь. С визгом и  воплями.  Учишься  не  замечать

такие вещи.

     Миссис Салливэн устало переступила порог своей  небольшой  квартирки.

Ее опахнуло холодным воздухом. Она вздрогнула. Должно быть, оставила  окно

открытым. Миссис Салливэн потянулась к выключателю.

     И увидела, что не ошиблась.

     Закрыв дверь, она заперла ее на оба замка.  Потом  надела  цепочку  и

задвинула засов. Бросила сумочку  на  диван.  Из-под  подушек  выглядывали

"Бега" за прошлую неделю - миссис Салливэн сунула их  туда,  когда  к  ней

зашла одолжить чашку муки миссис Сервелли.

     Она подошла к окну и захлопнула его.

     Мыча себе под нос песенку, она стянула плащ и открыла  стенной  шкаф.

Закрывая дверку, миссис Салливэн принюхалась.  Что  такое?  Воняло  чем-то

сладковатым. Какой-то гнилью. Помоями? Нет, в ведре было пусто. Утром  она

вытряхнула его. Холодильник? Ну конечно. Она Бог знает сколько не  чистила

его.  Наверное,  пахло  именно  оттуда.  Миссис  Салливэн   едва   заметно

улыбнулась, отыскивая в сумочке сигареты. Она столько времени  тратила  на

то, чтобы присматривать за чужими домами, что частенько  забывала  навести

порядок в своем.

     Переодевшись,  она  сварила  себе  чашку  шоколада  и   смотрела   по

черно-белому телевизору Джонни Карсона, пока не захотела спать.

     Около полуночи она  встала  перед  висевшим  над  ночным  столиком  в

спальне изображением Святого Сердца и прочла "Аве" и "Отче наш".

     В 12:О5 миссис Салливэн забралась в постель и погасила  свет.  Минуту

или две она лежала, раздумывая, что надеть в субботу. Нужно  было  отнести

красный спортивный костюм в химчистку.

     Щелк.

     Из соседней комнаты. Тихий неопределенный звук -  как  будто  уронили

наперсток.

     Лежа в темноте, миссис Салливэн прислушалась.  Холодильник?  Вот  оно

что. Отключился. А может быть, остывал телевизор. Иногда он так делал.

     Субботний обед. Может, надо предложить Джо покормить его,  что-нибудь

сготовить? Или пусть сам сводит ее куда-нибудь поесть?

     Скрии-ип...

     Тихо-тихо, снова в соседней комнате.

     Миссис Салливэн приподнялась на локте. Судя по звуку, скрипела дверь.

Открывающаяся дверь. Какая такая дверь? Входная была заперта и на засове.

     Миссис Салливэн потянулась к выключателю ночника. Так. Зажигаем.

     Она понаблюдала за дверью, соединявшей  спальню  с  гостиной.  Прошла

минута. Две. Три долгих минуты. Она не уловила в темной гостиной  никакого

движения, ничего не услышала.

     Наконец она снова улеглась, ругая на чем  свет  стоит  свои  нервы  и

выпитый вечером кофе. "Санка". В следующий раз  она  будет  настаивать  на

этом сорте. А если будет нужно,  то  принесет  свою  банку,  черт  побери.

Миссис Салливэн выключила свет и еще  немного  послушала.  Ничего.  Только

стук сердца. Ох уж эти нервы! Когда-нибудь они сведут ее в могилу.

     Она постепенно расслабилась и стала уплывать в дрему.

     В соседней комнате громко скрипнула половица, и миссис Салливэн резко

села в постели.

     И поняла, что дальше отрицать нельзя. Она была не одна.

     Замерев, миссис Салливэн сидела в темноте, а голова бешено работала.

     Как? Как они попали в квартиру? Конечно, через окно. Супер много  раз

предупреждал ее. Что делать? Звать полицию? Телефон в  гостиной.  Кричать?

Тем быстрее ее убьют. Спрятаться под кровать?  Запереться?  На  двери  нет

замка. Окно! Удрать через окно!

     Она быстро бросила взгляд на противоположную стену.

     Ха-ха, поддразнило окно, лететь-то четыре этажа.

     Иисус-Мария-Иосиф... неужели выхода нет?

     Вот разве что... Исхитриться и проскользнуть мимо них.

     Может быть, если сделать это достаточно быстро...

     В предбанник. Там она могла бы позвать на помощь.

     Но дверь - замки, цепочка, засов! К  тому  времени,  как  ей  удастся

справиться хотя бы с половиной всего этого, ее уже пару раз прикончат!

     Вот если бы у нее было оружие...

     Нож. Кухонный нож. (Не то, чтобы у миссис Салливэн хватило бы духу им

воспользоваться, но он дал бы ей отсрочку.) Пусть бы  не  удалось  открыть

дверь - но, может быть, удалось бы достаточно долго продержать  взломщиков

на расстоянии и докричаться до помощи?

     Она потянулась к выключателю ночника,  но  рука  замерла  в  воздухе.

Лучше  застать  их  врасплох.   Миссис   Салливэн   чрезвычайно   медленно

соскользнула с кровати и пробралась к двери.

     Она распласталась по стене и выглянула из-за косяка.

     В   темноте   разглядеть   можно   было   немного.   Она   подождала,

прислушиваясь. Что они делают?  Миссис  Салливэн  бочком  двинулась  вдоль

двери, вытягивая шею, чтобы  заглянуть  в  кухню,  которая  в  общей  тьме

казалась черной дырой.

     К горлу подступила паника.

     Да разве найдешь этот нож? Вообще, куда она его положила? В раковину?

Но делать было нечего. Миссис Салливэн ощупала стену, нашла выключатель  и

снова замялась, не желая обнаружить свое присутствие. Однако нож без света

было никак не найти.

     Она повернула выключатель. Квартиру залил свет.

     Все было так, как она оставляла. Сумочка на  диване,  "Бега",  пустая

чашка с каемкой шоколада, чуть приоткрытая дверца шкафа...

     Глаза у миссис Салливэн полезли на лоб.

     Приоткрытая? Шкаф открыт?

     У нее перевернулось сердце. Она ясно помнила, что закрыла его.

     Миссис Салливэн зажмурилась и быстро прочла молитву. Потом решительно

двинулась через комнату, подошла к шкафу и распахнула его.

     На вешалках были только ее пальто и платья.

     Она облегченно рассмеялась.

     Продолжая  улыбаться,  миссис  Салливэн  решительно  закрыла  дверцу,

заперла, вернулась в спальню, забралась в постель и потушила свет.

     Из-под кровати что-то вылезло и скинуло миссис Салливэн на пол.

     Ей удалось вырваться и ползком дотащиться до двери. Ей  даже  удалось

отодвинуть засовы и отпереть замки. Но и только.

     Когда пронзительные крики прекратились, на некоторое время воцарилась

тишина. Потом послышался негромкий хруст, который продолжался с перерывами

около пятнадцати минут.

 

 

     В 3:47 Энджелу с Шоном разбудил металлический лязг. Он как  будто  бы

доносился снаружи.

     Шон зажег свет. Некоторое время они молча  смотрели  друг  на  друга.

Первым понял Шон. Он мигом выскочил из постели, натянул  халат  и  побежал

вниз. Энджела не отставала.

     Когда она бежала за мужем по двору, то готовилась  увидеть  злобного,

шипящего, возможно, больного бешенством зверя, дергающего проволоку клетки

мелкими острыми зубами. Однако ночь была странно тихой.

     Шон первым оказался  у  клетки,  и  Энджела  услышала,  как  он  тихо

чертыхнулся.

     - Что случилось? - спросила она, тяжело дыша.

     - Оч-чень занятно. - Он захихикал.

     - Что?

     Шон направил луч фонарика на клетку. Виновник переполоха лежал  рядом

с  нетронутым  гамбургером  и  алтеем.  Накренившись  набок,  опираясь  на

проволочную сетку, тараща глаза в темноту. Шон осторожно  открыл  ловушку,

вытащил его и протянул Энджеле.

     - Ваш пропавший камень, мадам.

     Она молча приняла его.

     - Ну? - спросил Шон.

     Энджела смотрела на него со странным выражением.

     Шон рассмеялся.

     - Не смотри на меня.

     - Ну, что? С первым апреля, да?

     - Честное слово, это не я.

     - По-моему, тогда остается только миссис Салливэн.

     - Разумеется. Вполне в ее духе.

     - Может быть, у нее такое извращенное чувство юмора?

     - Извращенное? Подходящее слово.

     - Ну, так значит, это она, да?

     Они молча уставились на клетку.

     - Ты случайно не взглянула на клетку,  когда  вернулась  домой  после

обеда?

     - Из кухонного окна.

     - Но внутрь не заглядывала?

     Энджела покачала головой.

     - Ну, так. Понятно, что случилось. Его положила туда миссис Салливэн.

Ты же сама говорила: она не хотела, чтобы он и дальше оставался в доме.

     - Для нее это довольно экстравагантный поступок.

     - Согласен. Но в ином случае кто-то только что подбросил его  туда  и

заставил ловушку сработать.

     Она вздрогнула.

     - Знаешь, может быть, я приму твое предложение сменить все двери.

     Шон рассмеялся, кутаясь в халат.

     - Пошли. Я закоченел.

     Энджела поотстала, оглядывая клетку. Что-то не давало ей покоя.

     - Интересно, отчего же она все-таки сработала, - спросила она себя.

     За нее ответил Шон.

     - От ветра. Может быть, ее неправильно установили.

     Возможно.

     Вот только ветра не было.

     Энджела нагнулась, чтобы взглянуть  повнимательнее.  Шон  нетерпеливо

притопывал.

     - Энджи, тут холодно.

     Она поймала его за руку.

     - Посмотри, - ткнула она пальцем. - Блюдце.

     - Ну и что с ним такое?

     - Я утром наливала молоко.

     - И что? Сейчас оно пустое.

     Энджела взглянула ему в лицо. Он безмятежно улыбался ее розыгрышу.

     - Испарилось, детка. Высохло.

     - Все?

     - Или его выпил какой-нибудь зверек.

     - Зверек?

     - Ну да - осторожненько зашел и вышел. Может  такое  быть?  А  может,

клетка не так уж хорошо срабатывает?

     - Но  достаточно  хорошо  для  того,  чтобы  ее  захлопнул  ветер?  -

напомнила Энджела.

     - Значит, это старая клетка.

     Они опять  внимательно  осмотрели  ловушку.  Она  действительно  была

неновой.

     - Честно говоря, -  сознался  Шон,  -  попадись  что-нибудь  в  такую

клетку, я бы удивился.

 

 

 

                                    7

 

     После завтрака, пока Шон читал  газету,  Энджела  готовила  небольшую

оправдательную речь, которую собиралась произнести перед миссис  Салливэн.

Но миссис Салливэн не появилась в обычное время.

     В 9:35 Шон, хмурясь, взглянул на кухонные часы.

     - Что же все-таки ты ей вчера сказала? - Его переполняло любопытство.

     Энджела вздохнула. Дело принимало  зловещий  оборот,  словно  простых

извинений миссис Салливэн могло не хватить. Она созналась:

     - Тактичной меня нельзя было назвать.

     Шон с пониманием взглянул на нее. Она виновато уставилась в стол.

     - Может, ты ей позвонишь?

     - Может быть, - согласилась Энджела.

     Она пошла в кабинет, отыскала в телефонной книжке Шона  номер  миссис

Салливэн, набрала - и не получила ответа. После девятого  сигнала  Энджела

повесила трубку и попробовала еще раз, столь же  безуспешно.  Она  сделала

третью попытку. Никого не было дома.

     Энджела вернулась на кухню, сказала об этом Шону, села  и  проглотила

свою пригоршню витаминов. Шон сложил газету так, чтобы  был  виден  раздел

"Досуг" и подал ей. Тряхнув головой,  Энджела  отказалась.  Шон  хмурился,

глядя в окно.

     - Может быть, у нее сломалась машина, - наконец сказал он.

     Энджела встала и отнесла  в  раковину  поднос  с  пустыми  чашками  и

стаканами из-под сока. Шон шумно отодвинул стул.

     - Ладно. Мы не можем ждать ее весь день.

     - Я оставлю ей приятную записку, -  сказала  Энджела,  выравнивая  на

подоконнике ряд своих флакончиков с витаминами.

     Но записка осталась непрочитанной.

     Миссис Салливэн так и не появилась - ни в тот день, ни на  следующий.

И не отвечала на телефонные звонки.

     Они обдумали, не позвонить ли сестре миссис Салливэн,  и  сообразили,

что не знают ее фамилии по мужу. Морин Как-бишь-ее. Шон высказал идею, что

миссис Салливэн, не сказав им, переехала и сменила номер телефона. Энджела

согласилась, что это возможно.

     Последним отчаянным усилием стало написанное Энджелой письмо, которое

она отослала по прежнему адресу  миссис  Салливэн,  приписав  на  конверте

"Просьба переслать адресату". Потом она позвонила  Черил  и  спросила,  не

знает ли та кого-нибудь, кто хотел бы поделиться прислугой. Черил ответила

"может быть" и обещала позвонить позже.

 

 

     Озвучивание проходило в студии звукозаписи на Бойлстон-стрит.

     Когда Шон с Энджелой приехали, Джек Вейнтрауб  мерил  шагами  коридор

под дверями студии.

     Джек - невысокого роста, красивый, разменявший полвека, хотя выглядел

на сорок, в хорошей форме благодаря занятиям теннисом, загоревший во время

проведенных на личной лодке уик-эндов, -  одет  был  как  обычно:  пиджак,

полосатый галстук Старой Школы. Однако обычной улыбки они не увидели.

     Джек  широким  шагом  ходил  по   коридору,   а   кроссовки   "Гуччи"

подчеркивали его волнение, еле слышно вызванивая "Харе,  Кришна".  Лицо  у

Вейнтрауба было красным и злым. Увидев Шона, он схватил его  за  локоть  и

потащил к окошку в двери студии.

     - Вон твой драгоценный композитор, -  прошипел  он,  тыча  пальцем  в

стекло. - Сам посмотри.

     Шон  заглянул  в  окошко,  потом  непонимающе   перевел   взгляд   на

Вейнтрауба.

     - Сейчас десять утра, а он, мать его за ногу, уже обкуренный! Вся  их

шарага! - Эти слова Вейнтрауб буквально выплюнул. Энджела широко  раскрыла

глаза. Она впервые видела, чтобы продюсер утратил хладнокровие.

     Шон ободряюще сжал руку Джека.

     - Да будет тебе, расслабься, -  успокоил  он.  -  Морган  всегда  так

работает. Такой уж он есть.

     - Ты понюхай, как там пахнет!

     - Да ладно. Подумаешь, косячок.

     - "Подумаешь, косячок"? Он что воображает? Что  это  какие-то  сраные

посиделки?

     - Поверь мне, - убеждал его Шон, - проблем не будет.

     - Проблем не будет? Не  будет?  Погоди,  увидишь  этих  бездельников.

Состарившиеся хиппари, все до одного!

     - Джек, довериться мне ты, по крайней мере, можешь?

     - Зачем я дал уговорить себя  на  это?  -  Вейнтрауб  опять  принялся

ходить по коридору. - Можно было договориться с приличным  композитором  и

настоящими музыкантами. - Он круто обернулся к Шону и Энджеле. - А  вместо

этого у нас тут какой-то обторчанный друид-хиппи!

     Вейнтрауб яростно сверкнул глазами на окошко в двери студии.

     - Имей  я  хоть  малейшее  представление  о  том,  во  что   ты   нас

втягиваешь... - Он закусил губу. - ...Может быть, я сумею залучить  Джонни

Губермана. Я понимаю, что все это в последнюю  минуту,  но  он  у  меня  в

долгу.

     Энджела взглянула на Шона, опасаясь самого  худшего.  Но  он  смотрел

по-прежнему невозмутимо. Она восхитилась его выдержкой.

     - Морган Дандес - блестящий музыкант, - настойчиво повторил Шон.

     Вейнтрауб чопорно выпрямился.

     - Надеюсь, мне не нужно напоминать тебе, что для озвучивания  фильмов

недостаточно написать симпатичную мелодийку, - фыркнул он.

     Шон  терпеливо  напомнил  ему,  что  на  счету  у  Дандеса  несколько

озвученных лент.

     - Все равно мы ему заплатим, - он улыбнулся. - Он уже сделал половину

работы. Значит, можешь спокойно расслабиться и слушать то,  что  он  может

предложить.

     Кажется, эти слова возымели действие. Вейнтрауб протиснулся мимо  них

в студию.

     - Роскошное начало, - пробормотала Энджела, заходя следом за Шоном.

     При виде их Морган Дандес поднял глаза  от  маленькой  арфы,  которую

настраивал. Темные, густые, мягко ниспадающие волосы, в которых  виднелись

серебряные пряди, мелкие кошачьи черты лица, точеный нос, небольшие усики,

борода. Энджела подумала, что данное Вейнтраубом определение "друид-хиппи"

подходит как нельзя лучше. Морган был в линялых  джинсах,  с  шеи  свисала

копия серебряного кельтского креста из  Музея  искусств  Метрополитэн.  Он

осторожно потушил недокуренную сигарету с  марихуаной  и  подался  вперед,

чтобы  поздороваться.  Энджела  взглянула  на  Джека  Вейнтрауба  и  очень

удивилась: лицо продюсера опять спряталось за прежней, хорошо ей  знакомой

улыбкой.

     Композитор представил свою группу. Музыканты сдержанно кивнули в знак

приветствия. Трое мужчин и две женщины, все похожие на  самого  Моргана  -

дети шестидесятых. Энджела понимала и уважала этих людей. В отличие от них

с Шоном, они не пошли на компромисс, не погрузились в  прежнюю  дрему,  не

подпали еще раз под чары Американской Мечты. Их  идеализм,  отрезанный  от

сиюминутных  политических  развязок,  скорее   оказался   направленным   в

определенное  русло,  переведенным  на  запасные   пути,   переродился   в

граничащую с культом преданность крайним формам искусства.

     Энджела взглянула на принесенный ими набор инструментов: виолы;  муг;

ударная установка; несколько флейт, больше похожих  на  фаготы;  маленькие

арфы рядом с обычной концертной арфой; непонятный  инструмент,  в  котором

она  распознала  индейскую  таблу.  Через  спинку  стула  была  перекинута

волынка, больше всего напоминавшая выброшенного на берег кальмара.

     Бледный, натянутый, как струна, Шон удалился с Вейнтраубом  в  кабину

звукоинженера. Энджела сжалась на стуле в уголке студии, предпочитая живую

музыку напряженной атмосфере кабины.  Она  была  взвинчена  до  предела  и

отдала бы за сигарету полжизни, но повсюду висели таблички "НЕ КУРИТЬ".

     Озвучивание началось.

     Вскоре Энджела поняла, что тревожилась напрасно. Она  не  знала,  что

думают Шон с Джеком Вейнтраубом, но музыка, несомненно, превзошла  все  ее

ожидания. Неотвязная, лирическая, она вплеталась в отснятый Шоном материал

и выразительные комментарии  Маккея,  придавая  им  очарование.  Некоторые

мелодии уже были знакомы  Энджеле,  поскольку,  взяв  за  отправную  точку

записи Шона, Морган Дандес разработал несколько тем  в  сложный  кельтский

рисунок из радостных и скорбных контрапунктов.  Сверх  того  он  почерпнул

кое-что из шотландских, мэнских и бретонских  источников.  Когда  одна  из

женщин  достала  ложки,   и   к   знакомой   мелодии   добавился   веселый

аккомпанемент, Энджела не смогла сдержать улыбки.

     В час дня сделали перерыв на обед. Музыканты ушли.

     Собрав вещи, Энджела ждала Шона в коридоре возле студии, напевая себе

под нос одну из музыкальных тем. Дверь открылась, и она обернулась. Вместо

Шона появился Джек Вейнтрауб. Следом за ним шел Морган  Дандес.  Вейнтрауб

восторженно говорил о каком-то другом проекте.

     - Фантастично, - быстро сказал он Энджеле, блестя глазами, и  широким

шагом удалился вместе со своей новой находкой. Дандес обернулся и серьезно

подмигнул Энджеле. Она улыбнулась в ответ. Перспективы были недурными.

     - Миссис Киттредж?

     - Да?

     Энджела обернулась. К ней  приближался  грузный  незнакомец  в  сером

пиджаке. Редеющие волосы, свиноподобное бледное лицо, небольшие, изогнутые

"луком Амура" пухлые губы, широкая грудь - вероятно, некогда  мускулистая,

а теперь заплывшая жиром. Рукой-окороком незнакомец  тянул  из  нагрудного

кармана потрепанный бумажник и подсовывал  его  Энджеле.  Она  непонимающе

взглянула. Значок  полицейского  и  удостоверение.  В  удостоверении  было

написано: ЛЕЙТЕНАНТ ДЖОН Х. ПАУЭЛЛ. ОТДЕЛ ПО РАССЛЕДОВАНИЮ УБИЙСТВ.

     - Джек Пауэлл, - представился незнакомец.

     - Да? - насторожилась Энджела. - Чем могу быть полезна?

     Не успел лейтенант ответить, как из двери стремительно появился  Шон.

На губах играла победная улыбка.

     - Джек в восторге. Он просто  влюбился,  -  выкрикнул  он.  -  Что  я

говорил?

     Энджела обрадовалась. Последнее большое препятствие перед походом  на

телевидение. Похоже, их ирландское везение пристало к  ним  накрепко.  Тут

она вспомнила про детектива и представила его Шону.

     Шон взглянул на удостоверение и сдвинул брови.

     - Отдел по расследованию убийств?

     - Мы можем поговорить? - сказал детектив.

     - Мы собирались перехватить по сэндвичу, - сообщил Шон.

     - Я вас провожу.

     Они молча вышли из здания и протолкались сквозь толпы идущих обедать.

     - Стало быть, снимаете кино? - спросил лейтенант.

     - Пытаемся, - ответил Шон и нажал кнопку на светофоре. Они  стояли  у

оживленного перекрестка.

     Детектив что-то вынул из кармана пальто и  подал  Энджеле.  Маленькую

черно-белую фотографию.

     - Я раз снимался, - доверительно сообщил он. - Много лет назад.  Меня

тогда прикомандировали на денек  к  съемочной  группе.  Выезд  на  натуру.

Засняли меня на велосипеде. Правда, фильм я так  и  не  посмотрел.  Какого

черта? Небось, все равно дальше  пола  в  монтажной  я  не  прошел.  -  Он

рассмеялся.

     Пока лейтенант говорил, Энджела внимательно изучала  фотографию.  Это

был моментальный снимок женщины в цветастом купальнике, которая стояла  на

дощатом настиле на фоне группы людей.  Женщина  смутно  напоминала  миссис

Салливэн.

     Энджела молча протянула фотографию Шону.

     - Кэтлин Салливэн, - объявил детектив.

     У Энджелы екнуло сердце.

     Загорелась надпись ИДИТЕ, но никто не тронулся с места.

     Шон уставился на детектива.

     - В чем, собственно, дело?

     Детектив печально вздохнул и забрал у него снимок. Он откашлялся.

     - Так, несколько рутинных вопросов. Это не займет много времени.

     - Каких вопросов?

     Лейтенант удивленно посмотрел на него.

     - Вы что, не в курсе?

     - Я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите,  -  сказал

Шон.

     - Она умерла, мистер Киттредж.

     - Кто?

     Детектив поднял фотографию.

     Энджела вспомнила удостоверение отдела по расследованию убийств.

     - Вы шутите, - тихо проговорил Шон. - Миссис Салливэн?

     - Разве ее близкие ничего вам не сообщили?

     - Никто и словом не обмолвился, будь им пусто.

     Замигала надпись СТОЙТЕ.

     Детектив кивнул на мигающий светофор.

     - Мы как?..

     Они перешли улицу и остановились посреди тротуара. Их  тут  же  снова

начали толкать прохожие.

     - Сюда? - Пауэлл указал на закусочную.

     Шон молча кивнул.

     Они вошли и протиснулись в угол, к стойке. Подошла  девушка,  приняла

заказ. Всем сэндвичи.

     Верный своему слову лейтенант задал ряд рутинных вопросов типа "когда

и при каких обстоятельствах вы видели миссис Салливэн  в  последний  раз",

делая пометки в крохотном блокноте кирпичного  цвета,  у  которого  вместо

корешка была спиралька.  Энджела  сидела,  предоставив  Шону  отвечать  на

большую часть вопросов. Ее сердце съежилось  и  превратилось  в  маленький

ледяной комок. Она думала про кровь и смерть, про Фиону и про Перышко, про

невезение, про миссис Салливэн и про тьму, надвигавшуюся  на  них  подобно

приливу, подобно грозовым облакам или сотканному  из  мрака  кряжу...  или

холодному неприветливому  айсбергу,  который  неумолимо  движется  вперед,

круша все на своем пути.

     Теперь спрашивал Шон.

     - Как вы узнали, что она работала у нас?

     - По одному из ваших необналиченных чеков.

     - Где это произошло?

     - У нее на квартире.

     - Ограбление?

     Детектив покачал головой.

     - В  сумочке  остались  деньги.  В  ящиках  комода  -  драгоценности.

По-видимому, ничего не тронули.

     - Псих.

     Лейтенант кивнул.

     - Может быть, кто-то из ее знакомых. Кто-то, с кем она провела ночь.

     - Миссис Салливэн? - Шон широко раскрыл глаза.

     - Не исключено. Она была в ночной рубашке.  И  отперла  дверь,  чтобы

впустить его. Подумайте - может быть, вы вспомните каких-нибудь ее  друзей

мужского пола, о которых она не говорила сестре?

     Они не вспомнили. Частная жизнь миссис Салливэн всегда была  для  них

тайной.

     Появились сэндвичи. Шон тупо уставился на них.

     - Как ее нашли?

     Детектив накинулся на сэндвич так жадно, словно не ел целую неделю.

     - Супруги, проживающие этажом ниже. Они вызвали коменданта здания.  А

он - нас.

     - Этажом ниже?

     - У них что-то проступило на потолке в гостиной. Они подумали, уж  не

кровь ли это. - Лейтенант отпил большой глоток кофе. - Так и оказалось.

     Молчание.

     Детектив перегнулся через столик к Шону.

     - Этого нам действительно надо поймать, - доверительно сообщил он.  -

А стало быть, припомните  все,  что  могло  бы  помочь.  Может  быть,  она

упоминала какие-то имена, фамилии.

     Энджела заметила на подбородке у лейтенанта  пятнышко  майонеза.  Шон

тоже уставился на него.

     - Конечно, - сказал он.

     Детектив внезапно почувствовал их пристальное внимание и неловко утер

подбородок.

     - Мы не раскрываем всех подробностей прессе.

     - Нет? - переспросил Шон.

     Пауэлл медленно покачал головой и в один укус прикончил сэндвич.

     - Понимаете, она погибла не самым приятным образом. - Он  допил  свой

кофе. - Подражатели нам ни к чему.

     Он взял свой чек, нащупал бумажник и собрался на выход.

     Они ждали, чтобы он ушел.

     - Действительно не по себе делается. Бедная женщина. Очень неприятно.

- Детектив опять покачал головой и протянул Шону свою карточку.

     А потом объяснил, как убили миссис Салливэн,  и  оставил  их  доедать

ленч.

 

 

     В этот вечер Энджела приняла две таблетки "Далмана".

     Шон быстро уснул, но  она  лежала  рядом  с  ним  без  сна  и  видела

пропавшую с места преступления голову миссис Салливэн, которая  пристально

смотрела на нее из темноты круглыми неподвижными глазами.

     Чуть погодя таблетки подействовали, и Энджела  уснула.  Ее  сны  были

горячечными и путаными. Перед рассветом она снова стояла в подвале. Мать в

черном платье - том самом, что надевала на папины похороны,  -  стояла  на

верхней ступеньке лестницы и кричала Энджеле вниз, чтобы  та  нашла  новую

лампочку взамен перегоревшей в будильнике.

     - Лампочки - в третьем шкафу справа. Ты же  знаешь,  дорогая.  Почему

мне каждый раз нужно тебе это напоминать?

     Но Энджеле не хотелось  открывать  шкаф.  Она  знала:  стоит  открыть

третью справа дверцу, и оно выберется  наружу.  Она  попыталась  вспомнить

подходящую к случаю молитву и обернулась к  стоявшему  рядом  с  ней  Пэту

Диллону... но тот, конечно, не мог ничего сказать, поскольку  рот  у  него

был наглухо зашит. Потом Энджела оказалась на  больничной  койке.  Руки  и

ноги были в гипсе, как у Джерри, а на живот  давило  что-то  тяжелое,  оно

двигалось. У Энджелы возникло ощущение, что оно живое; она стала  кричать,

звать медсестру - и вдруг поняла, что видит сон.

     А потом проснулась. Она лежала  на  спине,  глядя  в  темный  потолок

спальни.

     Я не сплю, думала она, не сплю, не сплю!

     И почти поверила в это.

     Вот только...

     На живот продолжала давить какая-то  тяжесть.  На  мгновение  Энджела

оцепенела.

     Потом,  с  криком  отвращения,  судорожно  дрыгнула  ногами.  Чувство

тяжести мгновенно растаяло, исчезло без следа.

     Энджела нашарила выключатель и с трудом выдохнула:

     - Шон?

     Он открыл один затуманенный сном глаз.

     Пока она объясняла, в чем дело, он крепко обнимал ее.

     Наконец, Энджела замолчала.

     - А потом ты проснулась по-настоящему? - спросил он.

     Энджела кивнула. Шон подавил зевок.

     - Прости, - извинился он.

     Она заглянула ему  в  глаза  и  прошептала:  "Шон?"  Ей  не  хотелось

облекать свои страхи в слова.

     - Что, милая?

     - Ты не думаешь... не думаешь, что это  ощущение  тяжести  что-нибудь

значит?

     - Например? Что оно может значить?

     - В смысле беременности. Что что-то не так.

     Он нахмурился.

     - Оно было таким реальным. - Энджела положила голову мужу  на  плечо.

Шон погладил ее по голове. - Ты не думаешь, что  таким  образом  мое  тело

пыталось мне что-то сообщить? Предостеречь? - Она подняла на него глаза.

     Шон подумал; потом:

     - Не знаю, детка. Все это больше похоже  на  обычный  кошмар.  Но,  в

конце концов, я не специалист. Если тебя это в самом деле тревожит, съезди

к доктору Спэрлингу. Разве тебе не пора в очередной раз провериться?

     Энджела кивнула.

     - Завтра съезжу, - решила она.

     Она  опять  откинулась  на  подушки,  сложив  руки  на  животе.   Шон

наклонился и нежно поцеловал ее.

     - Ничего, все хорошо, - прошептал он.

     Энджела с улыбкой потянулась к  выключателю.  При  этом  она  уголком

глаза заметила, что из-за стоящего на  ночном  столике  будильника  что-то

выглядывает. Стакан с водой увеличивал и искажал этот  предмет.  Маленькая

каменная голова. На том самом месте,  где  Энджела  оставила  ее  два  дня

назад. Один искривленный увеличенный глаз нежно поглядывал на нее. Энджела

встревоженно задумалась.

     Невезение. Влияния. Существа. Что-то здесь есть.

     Глупо.

     Она выключила свет и снова откинулась на подушки.

 

 

 

                                    8

 

     Доктор Спэрлинг тщательно осмотрел Энджелу. Потом  еще  раз  проверил

пульс и кровяное давление. Затем настала очередь легких,  почек,  желчного

пузыря, печени, селезенки и аппендикса. Медсестра взяла на анализ кровь  и

мочу.

     Затем Энджела отправилась на рентген.

     Наконец она вернулась в  кабинет  доктора  Спэрлинга,  села  и  стала

внимательно наблюдать за ним. Врач  просматривал  ее  карточку,  осторожно

переворачивая листы -  он  сравнивал  результаты  сегодняшнего  осмотра  с

данными ее предыдущих визитов. Энджела заметила, что рука  Спэрлинга  едва

заметно дрожит. В золотой оправе очков доктора изумрудно-зеленой  вспышкой

отразился цветной абажур настольной лампы.

     - Насколько я могу судить, все в полном порядке, - наконец сказал он.

- Все выглядит неплохо. Пульс ровный, легкие - дай  Бог  всякому.  Никаких

аномалий в развитии  плода  рентгенологическое  исследование  не  выявило.

Результаты  анализов  мы  получим  завтра,  но  никаких  осложнений  я  не

предвижу. Позвоните мне... что-нибудь в середине дня.

     Он положил ручку и улыбнулся.

     -  Конечно,  следует  ожидать