Жан-Пьер Шаброль. Пушка "Братство"

--------------------------------------------------------------- Роман Перевод с французского Н.Жарковой и Б.Песиса Издательство ПРОГРЕСС Москва 1974г OCR: Михаил Егоров Текст невычитан --------------------------------------------------------------- ...федератов на пэр-лашез было не более двух сотен. kогда прямым попаданием из пушки снесло главные ворота, стали драться штыками, саблями, ножами -- и все это в потемках, под проливным дождем. Федераты были смяты численно превосходящим их врагом. Сто сорок семь федератов, в большинстве раненых, согнали ударами прикладов к стене и расстреляли... Так описывает Жан-Пьер Шаброль кровавое воскресенье 28 мая 1871 года. Прошло сто лет. Ныне Стена Коммунаров -- революционная святыня. Стена Коммунаров... С тех незапамятных дней ничего не изменилось: на камне тут и там -- следы пуль. И здесь же, на камне этой стены, мстительным резцом изваял искаженные лица неведомый мне скульр. И еще он создал фигуру женщины, которая, прижавшись спиной к ограде, в безысходной ярости, тяжело дыша обнаженной грудью, обратила к врагу лихорадочное лицо и, простирая грозящие руки, выкрикивает: "La Commune est morte -- Vive la Commune!1 Действительно -- Коммуна живет. "Она живет в достижениях социалистических стран. Она живет в битвах мирового революционного движения. Она живет в борьбе нашей партии за социальное освобождение трудящихся, за национальную независимость и мир, за те же идеалы, что и y бойцов баррикад мая 1871 года",-- писала газета "Юманите" в марте 1971 года, когда Франция, все передовое человечество торжественно отмечали столетие Парижской Коммуны. Грандиозный международный митинг прошел в зале Мютюалите. На прилавках книжных магазинов -- работы Жака Дюкло, Жана Брюа, "Большая история Коммуны" Жоржа Сориа. B театрах ставились пьесы "Весна 71 года" Артюра Адамова, "Расстрел в Сатори" Пьерa Але, "13солнц с улицы Сен-Блез" АрманаГатти. Увидела наконец свет народная драма Жюля Валлеса "Парижская Коммуна", пролежавшая около ста лет в забвении. Был переиздан роман Жана Kaccy "Кровавые дни Парижа", впервые опубликованный в 1935 году,-- одно из наиболее заметных произведений исторического жанра того времени. Появились документальные книги Армана Лану "Вальс пушек" и "Красный петух", новые романы: "Булыжники ненависти" Жоржа Туруда, "Пушка "Братство" Жан-Пьерa Шаброля. Создание этих книг связано не только с памятной датой. Здесь с наибольшей очевидностью проявилась одна из особенностей современной французской литературы, a именно -- возрождение исторического романа. Поразительная вещь: французская словесность, в XIX и начале XX века гремевшая на весь мир своими историческими романами -- от Гюго до Франса, казалось бы, оскудела в период между двумя мировыми войнами. Исторический роман стал в редкость, он вытеснялся популярной беллетризованной биографией. A ведь жанр исторического романа -- в самой природе нашего века, 1 E. Ч a p e н ц, Стена Коммунаров. Перевод Игоря Поступальского, 2 "L'Humanite", 24 mars 1971. когда каждый человек неразрывно связан с историей. "Люди, независимые от истории,-- фантазия,-- говорил Максиму Горькому Ленин.-- Если допустить, что когдато такие люди были, то сейчас их -- нет, не может быть. Они никому не нужны. Все, до последнего человека, втянуты в круговорот действительности, запутанной, как она еще никогда не запутывалась"1. Трагические события второй мировой войны и немецкой оккупации подтвердили этот непреложный факт. Закономерно, что именно в послевоенный период задача осмыслить идейно, эстетически уроки прошлого стала одной из настоятельных задач дня. Классическим образцом такого повествования явился роман Арагона "Страстная неделя" (1958), где все сюжетные линии, связанные с бегством Бурбонов, определяются в конечном счете движением истории, которую творят народные масеы. Само повествование ведется с мыслью о тех, кто "спал в жалких хижинах, рано поутру выходил на поля, на минуту отрывался от работы, чтобы бросить беглый взгляд на разгром королевства, и снова возвращался к своим лошадям, к своей бороне..."2. Стремление обрисовать героев в "свете их будущей судьбы", сближение различных исторических эпох, публицистические отступления, перебрасывающие между ними мостик,-- все подчиняется тому, чтобы рассказ о прошлом был обращен к настоящему. От "Страстной недели" незримые нити ведут к романам других французских писателей, которые черпают в национальной истории уроки для современности. Новым для нынешнего этапа развития французского исторического романа является то, что на авансцену выходим непосредсмвенно народ. Действие большинства романов последних лет сконцентрировано вокруг, двух весьма отдаленных по времени, но огромной значимости событий в истории Франции: это восстание камизаров и Парижская Коммуна. Общее в их проблематике -- героическая борьба народа с поработителями и кровавая расправа над повстанцами, вызывающая прямые aссоциации с гитлеров 1 M. Г о p ь к и и, Собрание сочинений в тридцати томах, "Художественная литературa", 1952, г. 30. 2 A г a g о n, J'abats mon jeu, Paris, 1959, p. 73, ским терpором. Принципиальное различие -- в том, что в первом случае исследуется одна из наиболее отсталых, тесно связанных с религиозным мировосприятием форм народного мятежа, во втором случае речь идет о наивысшем взлете французского рабочего движения. Из романов о движении камизаров назовем книгу Андре Шамсона "Великолепная" (1967). "Великолепная" -- галерa, на которой должны отбывать наказание "каторжники за веру", севенские гугеноты. Если Шамсон coсредоточивает внимание на морально-религиозных проблемах, то Макс Оливье-Лакан, автор "Огней гнева* (1969), обращается к самому восстанию камизаров. Известный журналист, Оливье-Лакан стремится увидеть историю глазами человека XX столетия. И невольно напрашиваются параллели между крестьянским восстанием начала XVIII века и движением Сопротивления. Одна из глав романа названа "Возникновение маки", одна из частей ("Гроты Эзе") воспринимается -- с соблюдением необходимой исторической дистанции -- как описание партизанского края. Убедительно раскрывается психология человека, сделавшего в ответственный момент истории окончательный выбор, ставшего на торную дорогу боръбы. B 1961 году вышел в свет роман Жан-Пьерa Шаброля "Божьи безумцы*1. B эпилоге книги читаем: "Итак, мы ввели сюда Историю*. Это прbизведение подлинно историческое и вместе с тем современное по духу, хотя лишенное черт модернизации. Рассказывая о восстании крестьянгугенотов, писатель глубоко проникает в психологию севенского земледельца. Шаброль показывает различные ступени народного сознания, путь от непротивления к признанию необходимости вооруженной борьбы. B этом и состоит смысл эволюции, духовного развития главного героя романа Самуила Шабру, который полагался поначалу только на слово божие, a затем взялся за нож. B центре произведения -- восставший крестьянин. "Божьи безумцы* -- это роман народного Сопротивления. Как художник, Шаброль перекликается с автором "Страстной недели", исходящим из принципов документальности повествования. Ho писатель находит свое собственное, оригкнальное решение. "Божьи безумцы* -- 1 B pусском переводе H. Немчиновой роман опубликован "Издательством иностранной литературы* в 1963 г. вымышленный и вместе с тем строго придерживающийся реальных фактов дневник Самуила Шабру. Историческая документация как бы вынесена за скобки: ee место в авторских комментариях. Если путь писателя лежал от документа к вымыслу, то читателю как бы предлагается обратный путь -- от вымысла к документу. Идейные и художественные принципы, положенные в основу романа "Божьи безумцы", получили дальнейшее развитие в романе <Пушка> ? 11--12 журнала "Иностранная литературa* за 1972 год. B настоящем издании роман печатается о некоторыми сокращениями. "A вы спровоцируйте воссгание, сейчас, когда в вашем распоряжении еще есть армия, чтобы его подавить!* -- комментируется следующим образом: "Совет по тем временам чудовищный, но в наши дни звучит вполне обыденно, "традиционно мудро*. За paссуждениями 1914 года о начавшейся войне следует призыв: "Долой фашизмb Эти разные, отделенные друг от друга десятилетиями записи обладают внутренним единством: они ведутся человеком, который пережил три войны, три германских нашествия. Отсюда -- трагическая перекличка: "И снова тишина обрушилась на нас пылью порохa, зарядных картузов, развороченной земли. Мы вытащили из ушей паклю. A дрозд, дурачок, поет себе да поет! Снаряды рвумся над Шампанью, над Apmya. Бомбы рвутся вад Герникой " . Раскрытие преемственности народной трагедии на протяжении двух веков характерно для повествовательной манеры Шаброля в этом романе. Писатель самым естественным образом соединяет далекое прошлое и недавние события, свидетелями которых были люди нашего поколения. Свободное обращение со временем как фактором художественного построения произведения -- одна из примечательных особенностей современного романа. Далекий от модернистских экспериментов, Шаброль пользуется этим приемом, чтобы добиться подлинного историзма. Рассказ ведется в трех временных плоскостях и приобретает тем самым необычайную стереоскопичность. Так в самом построении книги раскрывается идея исторической преемственности эпох, связанная с развитием революционного сознания народа. Главная идея выступает в различных, сопряженных друг с другом планах. Роман Шаброля -- это прежде всего история пушки "Братство". Артиллерийские раскаты, естественно, становятся лейтмотивом романа: все действие разворачивается под гул пушек -- сначала прусских, затем версальских. Юная Марта, подруга Флорана Растеля, организует сбор бронзовых cy, чтобы y рабочих была своя пушка для обороны Парижа, для защиты Революции. Из собранных монеток рабочие сами отлили пушку и назвали ee "Братство", используя один из лозунгов Французской революции конца XVIII века -- "Свобода, Равенство, Братство". Эти прекрасные идеалы должны быть утверждены силой оружия -- к такому выводу пришли труженики Парижа. Пушка принадлежит Бельвилю -- пролетарскому кварталу Парижа. "Бельвиль удерживает пушку "Братство" тысячами невидимых цепких пальцев; это его пушка, его мощный голос, сила предместья". Правда, реалышй военной силы она как будто не имеет: выпущенные ею снаряды не разрываются. Ho ee громоподобный голос вселяет ужас в сердца врагов, дарует надежду и веру коммунарам. И в последний день Коммуны, когда бойцы Бельвиля сражаются на последней баррикаде, раздается последний выстрел пушки: "Казалось, никогда не кончит греметь это знаменитое "бу-y-y-ум-зи"... результат был чудовищен. Уцелели лишь задние ряды версальских солдат, С воплями они разбежались по своим норам". Пушка "Братство" -- грозное оружие, и закономерно, что в кровавую майскую неделю, когда шла расправа с коммунарами, она воспринимается как символ разбитой, но не побежденной Коммуны: "Коммуна и пушка "Братство" -- одно и то же". История пушки начинается под звуки "Карманьолы", песни Французской революции конца XVIII века, и завершается в 1919 году. Переданная Тьером Бисмарку, пушка хранилась в Военном музее в Берлине. Bo время немецкой революции 1918 года передовой отряд рабочего класса, спартаковцы, когда y них кончались боеприпасы, перелили пушку на пули, и таким образом полвека спустя она встала на защиту Берлинской Коммуны. Роман Шаброля -- это история рабочего Бельвиля в дни войны и революции, Бельвиля, "копьеносца Коммуны". B центре произведения -- простой люд предместья. Это и безымянные парижане, чьи голоса только доносятся до нас, и эпизодические персонажи, и действующие лица, которые поочередно выступают на первый план. Среди них выделяется печатник Гифес, убежденный интернационалист, который в дни Франко-прусской войны выступает за дружбу с немецкими рабочими. Перед нами возникает человек с бледным лицом, оттененным черной шелковистой бородой, мастер порaссуждать, но когда надо --и действовать. Гифес -- последний командир баррикады Бельвиля. Шаброль отнюдь не идеализирует Гифеса и других обитателей Дозорного тупика, слесарей и прачек, кузнецов и сапожников. Юному Флорану, впервые попавшему в Париж, они кажутся уж больно неприглядными. Невольно y него вырывается вопрос: "Hy скажи, скажи, разве вот это -- пролетариат, народ?!" И его наставник, ветеран революции 1848 года, отвечает ему: "Представь себе, сынок, что да". Слов нет: жители Дозорного тупика, основного места действия романа,и выпить и погулять не дураки, пирушки часто кончаются драками, но Шаброль сумел увидеть в этих полуголодных, изможденных работой людях главное: в решающий, самый ответственный момент жизни наступает их звездный час -- они живут и умирают как герои. На фоне пестрой, оживленной, клокочущей толпы революционного Парижа выступают главные персонажи книги. Это воспитавший Флорана старый революционер дядюшка Бенуа, участник событий 1848 года, бывший политический ссыльный, которого все зовут Предком, и возлюблениая Флорана Марта. Каждый из них представляет различные ступени народного сознания. Все прислушиваются к голосу Предка, ибо в старике воплощено революционное прошлое народа. Он был "везде -- и нигде", был "вроде никто" и знал всех. Предок прозорливо говорит об ошибках Коммуны, не решившейся взять в свои руки Французский банк и предоставить в распоряжение бедняков дома бежавших из Парижа буржуа. Ему ясен конечный исход событий, и вместе с другими коммунарами он, не дрогнув, идет на расстрел. Под дулами версальцев он не сводит глаз с тайника, где скрывается Флоран Растель. Ибо Флоран -- его будущее. И недаром на старости лет самого Флорана зовут Предком, как некогда называли дядюшку Бенуа. С Предком заканчивается страница истории, с Мартой открывается новая. Эпиграф романа: Когда волнуется народ, Смуглянка гордая идет Державным шагом Под красным стягом. Смуглянка, Марта -- образ совершенно конкретный: читатель видит как живую эту разбитную девчонку с orромными темными глазами, слышит ee насмешливую речь. Вот она с Флораном, вот в толпе и, наконец, в бою, на баррикаде. Жизнь не баловала Марту -- еще ребенком мать бросила ee на произвол судьбы. Ho вопреки своему горькому опыту именно она олицетворяет прекрасное, праздничное начало, воплощенное в Революции. Как и Предок, Марта вездесуща (сюжетно это мотивируется тем, что она связная). Именно она преграждает путь солдатам, который было приказано овладеть пушкой "Братство". "Никто речей не произносит, приказов не отдает, баррикада сама по себе выросла. Марта тоже к толпе с речами не обращалась. Да и что могла бы она сказать? "Это ваша собственная пушка, ee отлили из ваших бронзовых cy..." И без того любой бельвилец думает именно так. Марта -- вожак? Скореe уж символ, фигурка из просмоленного дерева на носу корабля, то бишь предместья*. Так совершенно естественно образ Марты вырастает до символа. Дальнейшая судьба Марты остается неизвестной. B последний раз ee видели поздно вечером, издали: она куда-то неслась при свете пожарища... Никто толком не знает, погибла ли она на баррикадах или спаслась, расстреляна или отправлена в Новую Каледонию. Ho когда в 30-е rоды Флорану кажется, что он узнал Марту на фотографии, где снята баррикада на улицах Барселоны, становится ясно: Марта -- революционное будущее народа. Haрода, который бессмертен. Роман Шаброля -- это история Парижской Коммуны. История весьма своеобразная. Она представлена в той мере, в какой она оказывается в поле зрения Флорана Растеля, жителей Бельвиля. Этот принцип изображения Коммуны во многом подсказан тем источником, на который опирался автор романа. Из посвящения мы узнаем, скольким обязан Шаброль историку-марксисту Морису Шури, перу которого принадлежат книги "Париж был предан" (1960), "Коммуна в Латинском квартале* (1961), "Коммуна в сердце Парижа* (1967). Автор этих книг ставил своей целью создать целостную картину Коммуны, рассматривая ee деятельность по отдельным кварталам столицы. Подобный взгляд историка, перенесенный в литературу, таил в себе известную опасность: несколько сужался горизонт, частности грозили порой заслонить основное. Скрупулезное описание жизни квартала замедляло действие. С другой стороны, повествование приобретало удивительную органичность. И главное -- именно здесь наи более отчетливо выступает народная точка зрения на Коммуну, ee руководителей. B книге перед нами предстают реальные исторические деятели Коммуны, такие, как Варлен и Делеклюз, Домбровский и Риго, Луиза Мишель и Елизавета Дмитриева, но прежде всего Флуранс, Fанвье и Валлес,ибо они -- делегаты от Бельвиля1. Читатель словно видит худого, вечно кашляющего Ранвье, члена Комитета общественного спасения, человека с внешностью Дон-Кихота, его мужеством и бесстрашием. Ранвье самоотверженного и неутомимого, картина кипучей деятельности которого разворачивается перед вами в своего рода вставной новелле "День Ранвье". Мы слышим голос Валлеса. Этот "пылкий трибун-журналист похож на свои статьи: широколобый, волосы длинные, расчесанные на прямой пробор, вольно растущая борода, взгляд поначалу взволнованный, a потом мечущий молнии*. Отдавая должное Валлесу -- оратору, публицисту, человеку храброму, отважному,-- Шаброль не склонен идеализировать тех деятелей Коммуны, которые верили в силу слова больше, чем в силу оружия. И не случайно престарелый Флоран Растель называет его "умилительным демагогом*. Образ Флуранса, вождя критских мятежников, выступавших против турецкого владычества, участника восстания в Бельвиле в феврале 1870 года, который, по словам Женни Маркс, "отдал свое пламенное, впечатлительное сердце делу неимущих, угнетенных, обездоленных", в романе столь же колоритен, как и в жизни. Вот он, в красной форме гарибальдийца, сидит за столом в белышльской харчевне. Положив прямо на камчатную скатерть великолепную турецкую саблю, Флуранс затягивает песню на слова поэта-коммунара Жан-Батиста Клемана. Люблю я твоfi старый Париж, Франция моя! Свободой вскормленных сыновей И три твои Революции, _______ Франция мояl 1 "3a исключением немногих -- Варлена, Делеклюза, Флуранса, Гюстава Курбе и, может быть, еще трех-четырех имен,-- большинство людей, возглавивших первое правительство рабочего класса, оставалось неизвестным за пределами своего батальона Нациоиальной гвардии или своего квартала или окруra. Ho это составляло ке слабость Коммувы, a ee силу. To было подлинно народное правительство, подлинно народиая власть" (A. 3. Манфред, Вступительная статья к книге: М о p и с Ш yp и, Коммуна в сердце Парижа, М., "Прогресс", 19 17). 1/1 И вот трагический и героический конец Флуранса -- вылазка на Версаль 2 апреля 1871 года. B музее Карнавале в Париже среди других исторических документов хранится последнее письмо Флуранса -- оно приводится в романе. Пожелтевшая от времени бумага, торопливый почерк. Письмо заканчивается словами: "Нужно во что бы то ни стало собрать достаточно сил и выкурить их из Версаляж Идти на Версаль -- таково было страстное желание парижан, их волю и выражал Флуранс. Он твердо знал: или Коммуна раздавит Версаль, или Версаль раздавит Коммуну. Как известно, вылазка коммунаров окончилась неудачей. Флуранс был захвачен врасплох, версальский офицер раскроил ему голову саблей. Ho до конца романа проходит тема бельвильских стрелков -- Мстителей Флуранса, самых стойких солдат Революции. Коммуна показана Шабролем как законная власть народа (в дневнике Флорана Растеля особо подчеркивается, что выборы, проведенные 26 марта, были наиболее представительными). Напомним, что для литераторов-гошистов чествование столетия Коммуны стало всего лишь поводом для анархистских призывов. Коммуна представала в их панегириках буйной вольницей, бесконтрольной стихией спонтанного гнева. B противовес подобного рода сочинениям Шаброль утверждает: Коммуна не анархия, a революционный порядок, революционная законность. B записях Растеля 1914 года отмечается: "Bce дружно признавали: несмотря на отсутствие полиции, в Париже царил идеальный порядок". B романе справедливо говорится о двух партиях, деливших руководство революцией,-- бланкистско-якобинском "большинстве" и прудонистском "меныiшнстве", о жарких спорax, разгоравшихся между ними. Ho как мы узнаем из позднейших записей Флорана Растеля, рядовые бойцы Коммуны, те, что сидели в укреплениях, защищали форты, дрались на баррикадах, толком и не знали об этих разногласиях. У бельвильцев свои, самые простые и самые верные представления о Коммуне: "Haродоправство! Справедливое распределение продуктовl Haродное ополчение! Наказание предателейl Всеобщее обучение! Орудия труда -- рабочему! Землю -- крестьянину! ...Сорбонна, доступная беднякам! Полиция против богачей! Хозяев -- в лачуги!* Известно замечание B. И. Ленина из его "Плана чтения о Коммуне": "Революционный инстинкт рабочего класса прорывается вопреки ошибочным теориям"l. И диалектика романа Шаброля заключается, в частности, в том, что народ очень тонко чувствует, когда сила Коммуны переходит в ee слабость, когда формальное соблюдение законности оборачивается то боязныо передать народу деньги, ему принадлежащие, то милосердием по отношению к палачам Коммуны. На собраниях, народнык сходках раздаются самые различные голоса: говорят прудонисты, бланкисты, анархисты, люди в политике искушенные и от нее далекие. Ho в сумятице этой есть внутренняя логика. Простому люду чужд всякий экстремизм, ему не по пути с политическими авантюристами. Бельвильцы не жаждут крови, но они едины в осуждении нерешительных действий Коммуны, они готовы сделать все, чтобы предотвратить падение власти рабочих. B майские дни они xjтоят насмерть. Версальцы и коммунары. Силы, казалось бы, неравные. С одной сторены-- искусство убивать, с другой-- верa. С одной --приказ, с другой -- идеи: "Они -- тяжесть, они давят все вокруг, они, вобравшие в себя вековой груз человечества, две тысячи лет несправедливостей и преступлений*. Это те, кто чинил расправу над камизарами в XVIII веке и будет предавать Францию, преследуя патриотов и сотрудничая с оккупантами, в XX. Ho нельзя убить веру, нельзя убить мысль. B последних числах мая Флоран Растель заносит в дневник: "Может, сейчас это звучит наивно, по в тот час народ казался мненепобедимым*. To, что могло казаться наивным сто лет назад, стало теперь реальностью. И недаром драматический рассказ о последнем, прерванном заседании Коммуны завершается словами, написанными Флораном Растелем уже в 30-е годы: "Октябрь 1917 года". Книга Шаброля, как и все лучшие французские исторические романы последних лет, обращена в будущее. За плечами ee авторa опыт движения Сопротивления, когда совсем еще молодой Шаброль -- в годы оккупации ему не было и двадцати -- познал этот главный жизненный урок: свободолюбивый народ непобедим. B послед 1 B. И. Ленин, Полн. р. соч., Изд. 5-е, т. 329. ние часы обороны Бельвиля Предок говорит про версальцев, которые вот-вот ворвутся в Дозорный тупик: "Они стары! A мы... Мы юность мира!" И слова эти сами собой перекликаются со знаменитой формулой Поля ВайянКутюрье: "Коммунизм -- это молодость мира". Вспомним предсмертное письмо героя движения Сопротивления Габриэля Пери: "Ночью я долго думал о том, как прав был мой дорогой друг Поль Вайян-Кутюрье, говоря, что "коммуtfизм -- это молодость мира" и "коммунизм подготовляет поющее завтра*1. Так устанавливается связь времен, разорвать которую невозможно. Роман значителен и по мыслям, в нем заложеиным, и по своим художественным доотоинствам. Шаброль не раз говорил, что пишет для народа. A это означает: стараться писать хорошо. По выходе в свет "Пушка "Братство" была тепло встречена и широкой публикой, и профессиональной критикой. B прессе мелькали такие строки: если вы можете прочитать в этом году только одну книгу, возьмите Шаброля. Андре Стиль писал в "Юманите": "Талант Шаброля по-прежнему блистает. Повествование соперничает по величавости с раскатами пушки*2. B чем же секрет успеха писателя? На рубеже 70-х годов нашего века стали совершенно очевидны не только сильные, но и уязвимые стороны произведений столь популярного документального жанра. С одной стороны, давала себя знать определенная скованность документом; с другой -- что представляет главную опасность -- тенденциозный порой отбор документов приводил к искажению исторического процессa. Шаброль счастливо избежал этих опасностей прежде всего потому, что опирается на подлинно народную во всей ee сложности и противоречиях точку зрения. Писатель непосредственно обращается к документу там, где это диктуется самой художественной логикой произведения; обычно документ как бы уходит в подтекст, составляя незримую, но прочную основу книги. Вместе с тем документы, тщательно отобранные, раскрывающие преемственность революционного движения, оттеняют заложенную в pdмане идею непреоборимости исторического развития. "Пушка "Братство" -- характерный пример 1 "Lettres de fusilles*, Paris, 1958, p. 24. 8 "L'Humanite", 24 septembre 1970. того нового эстетического качества, который принес в литературу документализм "на почве истории* (Энгельс). Однако документальное начало -- лишь один из художественных компонентов романа. Повествование насквозь лирично, эмоционально. Читателя захватывает сила любви Флорана и Марты, озарившей своим светом их жизни в радостные и в мрачные дни Коммуны. Лирика любовная тесно связана с гражданской. B начале романа почти все его персонажи, в том числе Флоран и Марта, живут мечтой о грядущей Революции, a потом борются за ee воплощение. И в этом -- главный источник лиризма романа. Воплощение революционной мечты начинается со сравнительно легкой победы 18 марта. B дальнейшем на первый план выступает драматическое начало. Отдельные эпизоды романа, в первую очередь бои с версальцами, воспринимаются как драматические сцены, ведущие к неотвратимому финалу -- трагедии мая 1871 года. Шаброль редко ограничивается диалогом, он предпочитает многоголосье: в романе звучат голоса множества людей, составляющих массу, самый народ Парижа. 9та масса, то негодующая, то радостная, то ведущая смертельный бой, и является главным героем книги. Романом "Пушка "Братство" Шаброль сделал важный шаг на пути современного революционного эпоса. Книга Шаброля противостоит как модернистским экспериментам, так и массовой продукции на исторические темы; она утверждает неувядаемость исторического жанра, огромные возмож^ности реализма XX века. B романе оживают события столетней давности. Мы словно переносимся в революционный Париж конца прошлого века, a Коммуна приближается к нам, становится частью нашей жизни, нашей борьбы. Прислушаемся к голосу Жака Дюкло: "Изучение опыта Парижской Коммуны отнюдь не является делом только истории. Богатые уроки Коммуныне теряют своей жгучей актуальности. И полностью был прав автор Интернационала поэт-коммунар Эжен Потье, писавший после "кровавой недели": "Коммуна не умерла!*1. Ф. Наркирьер "Правда", 17 марта 1971 г. Морису Шури, историку Коммуны (1912--1969... он прочел лишь половину эмой книги, коморая смолъким ему обязана). Жану Лоту, который дал мне идею Пушки <Брамсмво".> x x x Мама и тетя ссорятся. Это уже в третий раз после нашего приезда. Через тонкую перегородку мне все слышно. Слова становятся все резче, голоса -- ожесточеннее. Боюсь, что Предок -- нас с ним поселили в соседней мансарде -- спит вовсе не так крепко, a просто делает вид, что спит. Тетка никак не может понять, почему мы вовремя не отделались от "лишнего рта" -- теперь это выражение в моде,-- от этого старика, который нам даже не родственник, никто нам. Мама пытается урезонить невестку: Предок нам больше, гораздо больше, чем просто родственник, старик выучил ee сына не только читать, писать и считать, он научил его самостоятельно мыслить и выражать свои мысли. Узнаю папины слова, когда перед отъездом он торжественно поручил старика маминым заботам: "Жена, помни, Предок мне дороже отца родного. Мы его вечные должники. Что бы ни произошло, куда бы вы ни поехали, Флоран и ты, ни под каким видом его не оставляй...* Так говорил папа, и мама запомнила каждое его слово. Даже сейчас я не могу слышать их без волнения, но тетку Альберту такими пустяками не проймешь: -- Hy и платите свои долги, каждый за себя! -- вопит она. -- Каждый живет, как ему нравится, но живешь-то всего один раз. Плевала я с высокой колокольни на ваши великие принципы и семейные тайны! Мама предложила ей вносить половину квартирной платы, но это предложение потеряло всякий смысл после моратория 10 августа, отсрочившего платежи на время осады. Надо также признать, что теткина квартира состоит всего из двух тесных комнатушек на мансарде, куда, судя по всему, еще прибудет народу. Голос за перегородкой становится все громче, a слова все недвусмысленнее: -- Ни на что эти старики не годны! Да-да, только жрут все, что в погребах и подвалах запасено, a потом еще тащут в дом с улицы всякие болезни! A теперь она взялась уже за Бижу... Четверг, 18 августа 1870 года. Полдень. Вот уже никак не мог вообразить, что y дяди Фердинана такая жена. Прежде всего она и впрямь очень красива! Высокая, держится прямо, крепкая, вся как сбитая. Шея длинная, продолговатый овал лица, глаза чуть раскосые, голубые, когда злится, то серые. Белокурые волосы с каким-то серебристым отливом она заплетает в косу и укладывает на затылке огромным узлом. Нынче утром видел в полуоткрытую дверь, как она, еще не причесанная, перегнувшись, открывает ставни, a солнечные лучи золотят роскошный поток ee волос, доходящих до бр... Ей тридцать пять, столько же, сколько и маме, но мама выглядит лет на десять старше, и уж разделяет их по меньшей мере лет двадцать! Тетка спит с мамой и со своим ребsночком в первой комнате; во второй, где приютились мы с Предком, стоит плита, которую топят коксом, здесь же кастрюли, ведра и посуда. B первый же вечер я привязал Бижу под навесом y кузницы, так что наш коняга очутился в тени первого каштана, но на следующий день на заре я услышал, как Барден мычит во всю мочь, так только одни глухонемые способны мычать, и увидел, что он жестами требует очйстить проезд для повозки с железом. Я привязал недоуздок к лестшще пристройки над мастерской, куда столяр складывает для просушки. доски. Сутулый, на полусогнутых ноrax, медлительный и медоточивый господин Кош был само терпение, но так тянул и мямлил, что невольно хотелось за него закончить фразу. Когда наш Бижу вырвал сразу три ступеньки, я, хотя внутри y меня все бурлило, вынужден был покорно выслушивать тирады любезного столяра, его доводы и сожаления... Тогда я привязал нашу животину ко второму каштану. Отсюда он мог без помех любоваться вывеской: "Гифес, печатник. Типография. Литографияк Бижу привык к свободе передвижения, да и недоуздок оказался гниловат... Кончилось дело тем, что Бижу просунул голову в дверь типографии, положил морду на печатную форму и втянул ноздрями воздух. Одним этим вдохом он вырвал с десятbк строк муниципального циркуляра. К счастью, он трижды чихнул со смаком, и медные литеры тут же встали на место. Владелец типографии господин Гифес -- человек еще молодой. Из-за худобы кажется выше ростом. Темные длинные волнистые волосы, такие же усы и бородка подчеркивают бледность чела и меланхоличность взгляда. Меня он пожурил главным образом за то, что лошадь, мол, могла задохнуться. Со всех сторон набежала детворa, живо заинтересованная нашими с Бижу приключениями. Ставни слесарной мастерской были выкрашены небесноголубой, уже порядком облупившейся краской. Бижу не слшыком уважал голубой цвет и пришел в нервозное состояние, чего не случалось с ним уже давно и было явно ему не по возрасту. Перед кабачком "Пляши Нога" чуть было не разыгралась драма. К счастыо, трое клиентов еще не успели угоститься как следует, a то бы им не увернуться от удара копытом. И это наш Бижу, который не лягал ся с той самой поры, когда его впервые завели в оглобли плуга... Не без труда проведя Бижу меж кучами зловонного мусоpa, я привязал недоуздок к здоровенной балке развалившегося дома, но тут встревоженный xop, появившийся во всех окнах, подкрепляя свои слова жестами, дал мне понять, что мой скакун своротит, чего доброго, не только балку, но и дом впридачу... Из дальнего угла тупика ко мне подковылял сапожник господин Лармитон. Колченогий, крупноголовый старичок с кудрявыми бакенбардами и шевелюрой, сохранившейся только на затылке, в очках с толстыми стеклами. Если с ним заговоришь, когда он прибивает подметку, он вскинет голову и непременно подымет очки на сильно залысевший лоб. Прежде чем обратиться ко мне, он сплюнул себе на ладонь, a когда разговор был окончен, снова набрал полный рот гвоздей. -- Привяжи лошадку под моим окном, я как раз люблю работать, когда кто-нибудь напротив стоит. Под окном, на столике, сбитом из ящика, стояли три пары уже починенных ботинок. -- Как бы он вам их не сжевал! -- Никогда он себе такого .не позволит, он же знает, что я его пригласил. Собачонка сапожника, белый спаниель с двумя черными подпалинами -- одна под глазом, вторая в форме седла на спине -- подошла и обнюхала катышки Бижу, который принял ee авансы весьма благосклонно. Пес оказался таким же гостепршшным, как и его хозяин. Ночью. Предок спит. Испустив на прощанье два удушливых вздоха, замолкла паровая машина на механической лесопилке. B мастерской Cepрона -- "Bce виды досок на выбор" -- занята дюжина рабочих; помещается она позади виллы Дозор, a главный вход в нее -- с улицы Туртиль. Минута затишья наступает для тупика, где вместе с ночной мглой клубится плохо перемешанная смесь всевозможных запахов: гуща всегда оседает на дно. Куры уже устроились на ночлег. Заснули и ребятишки, кошкам сейчас раздолье, и они без помех крадутся в им одним известном направлении: день позади, и они делают вид, что не замечают крысу, вылезшую раньше времени, впрочем, и крыса-то почти с них ростом и, пожалуй, еще позлее. Из кузницы Бардена наползает удушливый смрад -- это затухает огонь в горниле. Кош в чистенькой блузе и чистенькой каскетке закрывает свою столярную мастерскую, набивает трубочку -- первую за целый день, и отправляется в путь неслышной упругой кошачьей походкой; он заглянет в кабачок, где закажет себе кассиса и хоть часок побудет в привычной компании. B нижнем этаже светятся окошки в "Пляпш Нога" да в типографии, откуда долетает хлопанье ручного печатного станка. B темноте проступают смутные тени -- два каштана, балка развалившегося дома, застывшая фигурa нищегоЧМеде, Бижу перед окошком сапожника Лармитона и наша повозка. Так она и стоит, груженная всем нашим добром, начинаяс комода и кончая стенными часами,-- ну где бы мы могли пристроить эти наши фамильные сокровища, что стали бы с ними здесь делать? При сквознячке воздух в нашем тупике довольно сносный; еще мгновение, и потянет хмельным духом ночи, и прогонит запахи типографской краски, дерева, металла, кожи, вина, табака, румян, блевотины, мочи, постельного пота, a то и просто крови. Что-то грохочет по камням мостовой. Это работяга Леон, прислуга за все в "Пляши Нога", выкатывает пустые бочки. На заре их незамедлительно заменят полными. Из низенькой трактирной залы уже доносятся голоса, предвещая ссоры, a потом и драки. Сразу же, как мы поселились в тупике, мне тоже пришлось подраться. Наши деревенские зуботычины не идут ни в какое сравнение со здешними, там это просто мальчшпеское сведение счетов, игра, пусть грубая, но игра. A здесь быотся без пощады и жалости. Встревоженный необычным ржанием Бижу, я как сумасшедший выскакиваю из дому: беднягу со всех сторон облепила детворa. B два счета я раскидываю шалунов. Один из этих малолетних злодеев начинает вопить во всю глотку, другие вторят, из окон высовываются мамаши... Все это в течение одной секунды... Вдруг кто-то хватает меня за волосы, я оборачиваюсь и тут же получаю ногой в пах, другой удар под вздох, еще один по шее. Уткнувшись лицом в кучу лошадиного навоза, я совсем захожусь от злости. У нас в Рони противники, стоя носом к носу, сначала костят друг друга на все лады, хлопают по плечу, правда, с каждым разом все сильнее. За это время успевают собраться дружки, чтобы удержать или развести дерущихся, если они прибегнут к недозволенным методам. Пока я выбираюсь из-под брюха Бижу, злоба все растет. Я вроде разум потерял. Слышен смех, радостные крики, в окнах гогочут взрослые, a ребята, обступив какого-то долговязого парня, сбившего меня с ног, поздравляют его с победой, скачут от восторга,' a Марта шлепает его по плечу. У меня не хватило терпения подняться с земли. Я вцепился в ноги ихнего героя, повалил его на землю, перевернул, поставил колено ему на грудь, запустил все десять пальцев в его длинные прямые волосы и как начал колотить его башкой о мостовую!.. Сапожник, кузнец и парикмахеp еле вырвали его из моих рук. Hy и история поднялась бы y нас в Рони! Непременно вызвали бы жандармов! A здесь хоть бы что. Просто я выдержал вступительный экзамен. Марта взяла меня под руку. A тот долговязый, извест-ный под кличкой Пружинный Чуб,-- теперь он мой друг. Все относятся к Бижу с почтением. Ночь, настоящая ночь, когда теряешь голову, душу или кошелек! B такой беспорочной темноте рождаются или умирают, ночь начинается криком новорожденных и хрипением умирающих. Писк в соседней мансарде извещает нас, что проснулась крошка Мелани, моя двоюродная сестренка, родившаяся 20 июля нынешнего года, уже после отъезда ee отца, дяди Фердинана, на войну. Когда в 1860 году брат папы, Фердинан Растель, вступил на парижскую мостовую, ему было ровно двадцать. Он познакомился с Альбертой Рашевской, она была значительно старше его, и y нее уже был пятилетний сынишка по имени Жюль. Помню, как сейчас, удивление и ужас моих родителей, когда до них дошла весть, что дядя, не прожив в Париже и трех месяцев, успел сочетаться законным браком. B Дозорном тупике и за его пределами, чуть ли не по всему Бельвилю тетя Альберта известна всем и каждому под кличкой Tpусеттка. Пятница, 19 августа 1870 года. Одну из проблем Предку удалось разрешить полностью, a именно свою личную. Не то чтобы в Рони нам всегда жилось легко, но зато мы были дома, в своей семье. Вечерами, когда тетка возвращается с работы, мы едим все вместе в мансарде, она же кухня, где мы с Предком спим. Наша хозяйка ни разу не обратилась к старику, даже смотрит куда-то поверх его славной мохнатой физиоiюмии, обросшей седой щетиной. Bo время этих унылых трапез разговор без передышки вертится вокруг того, что каждый обязан вносить свою посильную лепту -- кстати сказать, до сих пор мы питаемся только теми продуктами, что привезли с собой из Рони,-- вокруг того, что сейчас пустуют десятки квартир, так как трусы, a может быть, просто кто похитрее смотались из Парижа, так что без особых хлопот можно было бы при желании... A сегодня тетка нам заявила: -- Завтра приезжает мой сын 5Кюль с одним своим приятелем. Тот постарше его года на три. Славный парень... Должна я их куда-то поместить или нет? Мы сидели на кроватях -- на одной Предок с мамой, на другой я с теткой,-- тарелки держали на весу и толкались коленками, до того нам тесно. Старик не спускал глаз с раскрасневшегося лица тетки, a она брюзжала: -- Конечно, я вас вот так сразу на улицу не выброшу... Она Предка ненавидела, я это чувствовал. Ho сколько ни ломал я голову, не мог догадаться за что. -- Пусть хоть кто-нибудь один уедет,-- цедила тетка сквозь зубы,-- только один, и то легче будет. Положение не из веселых, вы сами в этом не сегодня-завтра убедитесь. Придется хочешь не хочешь... Предок отдает тарелку маме. Тетка берет мою. Старик подбирает крошки, рассыпавшиеся y него по животу и коленям, подбирает не слеша, аккуратно, щепотью, a женщины тем временем уходят в соседнюю мансарду. -- Иди-ка сюда, сынок. Он закрывает двери. Мы стоим рядом, я смотрю на него. Я выше его на голову. -- Поди приведи маму. Сколько ему лет? Семьдесят? A может, и меньше. Теперь, когда он выпрямил стан, он просто сила, сила без возраста. Когда мама пришла, он скомандовал: -- Мать пусть встанет на верхy лестницы, a ты, сынок, в коридоре стой. Что бы вы ни услышали, что бы ни произошло, никого сюда не пускайте. Он указал на вторую мансарду, где под зяобной рукой гремела посуда. Предок подождал, пока мама займет свои пост, затем открыл дверь второй мансарды и не спеша затворил ee за собой. Мгновение тишины, и вдруг пронзительный крик. Крик не ужаса, не боли, a, скореe всего, удивления. И сразу перекушенный стон, но его заглушает довольное ворчание набившего свою утробу хищника. Время для нас с мамой в этом темном вонючем коридоре тянется бесконечно долго. -- Флоран! Тетя поправляет сбитый на сторону шиньон. При свете огарка блестит ee розоватая кожа. Вдоль тонкого длинного носа стекает слеза. Она протягивает мне свои кошелек: -- Беги скореe, Фло, к Бальфису и возьми нам на вечер четыре бифштекса, только смотри, чтобы были побольше, с дедов кулак! Сидя на постели, Предок раскуривает трубочку. Вр. Сейчас под нашей мансардой идет митинг. -- ...B прошлый понедельник, 15 августа, был праздник Империи, их Империи. Так вот, они даже не посмели спеть "Te Deum*1. Сейчас им не до праздников, душа y них в пятки ушла! Гифес, взгромоздившись на крышу пристройки столяра Коша, самую высокую из всех крыш Дозорного тупика, 1 Начало псалма "Te Deum laudамш" -- "Тебя, боже, славиш (лам.). вещает оттуда с высоты; все жители высунулись из окон, внизу, на дворе, тоже толпа. Мальчишки и девчонки облепили все соседние кровли -- типоrрафии, столярной, кузни, paсселись на нижних ветках обоих каштанов... Сбежались отовсюду, даже из Менильмонтана, из Шарона, от Пэр-Лашеза и еще с десяток из Гут-Дорa. Каким-то чудом детворa цепляется за балки, на самый верх взгромоздился какой-то заморыш, он кривляется на потеху людям, то подчеркнет какую-нибудь фразу ораторa как бы ударом гонга -- просто хватит босой пяткою о железную вывеску, то стукнет рукояткой сломанного пистолета без дула. -- ...Каждый день несет нам новые бедствия, разгром наших войск, их беспорядочное бегствоl Наши храбрые парни ждут хоть одной, только одной, хотя бы самой маленькой победы, a мы уж ничего не ждемl Уже ничего не ждем от Империи! Только от Республики, от нас самих мы можем ждать победы над прусскими захватчиками и их королем! Оба ряда унизанных слушателями крыш, весь тупик трепещет, задыхается, и рвется крик, словно из одной гигантской груди. Оратор переводит дух. Стены домов еле заметно дрожат. Это на улице Анвьерж поезд окружной железной дороги ныряет в туннель и одышливо сипит, проходя под улицей Пуэбла, Гран-Рю и улицей Bepa-Kpyc. --...Париж, Франция, наш народ хочет драться. Где император? Где императрица? Где их ублюдок? Никто не знает... To и дело перебрасывают генералов с места на место! Эти идиоты уже в прятки начали игратьl Теперь наш губернатор -- господин Трошю *. Он правит столицей, которая требует одного -- оружия. A он только вещает в ответ, что, дескать, уповает на старинный девиз Бретани, откуда сам родом: "C божьей помощью за родинуl* Взрыв неистового смеха сотрясает весь тупик. Тощий звонарь валится со своего насеста. --...Вы только послушайте, что пишут эти трусы: "Это Париж 1792 года, бессмертной эпохи, когда пушка по тревоге подняла всю столицу, когда над башнями Соборa Парижской богоматери реяло черное знамя *, когда вербовка солдат происходила прямо на площадях города*. Мы, и только мы, всегда подымали на щит Великую Револю цию, Конвент, армию народа и солдат Второго года *. И нас за это бросали в тюрьмы. Видно, теперь они и впрямь здорово перетрусили! Молодой типографщик простирает над толпой свои длинные руки: -- Ho вольно им клясться Парижем или затыкать ему рот, все равно Париж 1793 года -- вот он, здесь. Это вы сами, великий единый народ. Это вы, санкюлоты, отвечаете: "3десь!" Кажется, весь тупик подымается до самых крыш мансард в едином порыве, люди расправляют плечи, набирают полную грудь воздуха: "3десь!" Из-под сводов выкатывается крик, достигает Сены, Люксембургского сада, южных застав, неприступных фортов. --...Издыхающая Империя призывает граждан записываться в ряды Национальной гвардии, но берут лишь тех, кто может купить себе форму. A y кого есть на это гроши? У вас есть? -- Нет! -- яростно выдыхает тупик. Гифес, без кровинки в лице, устало опускает руки, и внезапно наступает тишина, от которой сжимается сердце. Типографщик сплетает пальцы и ударяет себя по лбу. Локомотив выныривает из туннеля и, торжествующе свистя, тянет вагоны вверх к Бютт-Шомону. Типографщик продолжает, теперь говорит он тихо, очень тихо, будто молитву читает, выделяя каждое слово, и ни одно слово не пропадает: -- Довольно! -- Империи конец! -- Да здравствует Республика! -- Да здравствует народ! -- A народ просит только одного -- ружей, "шаспо". -- "Шаспо" и пушек! Толпа стоя повторяет эти слова все крепнущим голосом: -- Пушекl Не закрывая узкого оконца, я поворачиваюсь и вижу, что мама собирается ложиться в постель, в ту самую, где до сегодняшнего дня спал Предок. Очевидно, она замечает написанное на моем лице удивление. Мама подымает руку, прикрывает глаза, чтобы легче было все мне объяснить, но отказывается от своей попытки. Рука 6ессильно падает. И на сей раз оно, удовлемворимся мой вошедшей уже в поговорку улыбкои, неловкой улыбкой мамерей перед мем, что должны. узнамь ux сыновья u о чем родимели не должны им говоримь. -- Пушек, пушек, пушек!.. Одна из последних группок слушателей выбирается из нашего тупика, скандируя этя слова на мотив "Карманьолы*. Под сводами арки гулко звучат их голоса и далеко-далеко разносится припев. Республиканцам нужно иметь Храбрость, хлеба и пушек медьl Храбросгь, чтоб отомстить, Пушки -- захватчиков бить. И хлеб нашим братьям! Пусгь веселит нас пушечный гласl Припев спускается со склонов Бельвиля, переходит из уст в уста, и в каждом голосе сила, несущая пушку к сердцу Парижа. Суббота, 20 августа 1870 года. Повсюду валяются газеты. Подыми и читай. Положение ухудшается день ото дня; позавчерa еще продавцы газет кричали: "Отечество в опасности!*, a вчерa уж: "Вторжение!" Наша оборона прорвана по всему фронту, наша армия разгромлена, Эльзас и Лотарингия заняты неприятелем, пруссаки уже появились в Нанси, в Понт-aМуссоне, затем в Коммерси, топот их сапог все ближе и ближе. Бельвиль содрогается. -- Да ты читать умеешь? Марта не может опомниться. Она тычет пальцем в середину газетного листа. -- Читай! Бывало, я пытался представить себе ту, единственную любовь всей своей жизни, она непременно должна была быть высокой тоненькой блондиночкой, скромной, года на три-четыре моложе меня. Марта не отвечает ни одному из зтих требований. -- Читай, вот тут! -- "3аконодательный корпус подавляющим большинством rолосов отклонил проект левых, но правительству пришлось выслушать немало жестоких истин и грозных обличений. "Порa решить, готовы ли мы сделать выбор между спасением родины и спасением династии!" -- воскликнул господин Гамбетта* *, -- Ой, Гамбетта,-- обрадовалась Марта,-- это тебе не пустяки. Он красный, он наш человек. B мае прошлого года Гамбетта был с триумфом избран от Бельвиля, это были первые настоящие красные выборы, при которых руководились действительно "социальными идеями", теперь, по словам Марты, они известны всем как "Бельвильская программам -- A внизу что? -- Это о модах. -- Читай скореe. -- "Цветущий ларец", Итальянский бульвар, 30, предлагает своим клиенткам, приютившим y себя раненых солдат, крепкий одеколои, секрет изготовления коего принадлежит господам Пино и Мейеру. Дамам, отправляющимся на морские купания, настоятельно советуем не забыть взять с собой крем "Снежинку", отбеливающее средство, великолепно снимающее морской загар*. A еще ниже сообщение: "Общество железных дорог Южной Австрии предупреждает грузоотправителей, что железнодорожное сообщение в западной части Германии через Страсбург -- Форбах прервано. Общество не дает никаких гарантий грузоотправителям, перевозящим свои товары из Швейцарии через Линдау, Базель и Женеву". -- Да ты, шут тебя возьми, мог бы салон держать не хуже нашего Шиньона. i Шиньоном окрестили здесь бывшего парикмахеpa,' настоящее его имя -- Батист Метэль. Целыми днями си-, дит он y окошка нижнего этажа, y того, что выходит на водоразборную колонку, и кисточка засаленного колпака мерно болтается в такт его движениям. От него вечно разит рыбьим клеем. Лицо костистое, украшенное длинными усами с лихо закрученными кончиками, склонено над париками, которые он мастерит, дело это тонкое и, помимо ловкости пальцев, требует еще и неистребимого терпения. Ho как только кто-нибудь из жилиц выходит за водой, Шиньон вскидывает голову со съезжающими на кончик носа очками, взгляд его загорается, рот приятно округлен: этот за словом в карман не полезет. Когда он уж чересчур разойдется, госпожа Фаледони, позументщица с нижнего этажа, Мари Родюк, торговка пухом и пером с четвертого, и со второго -- Селестина Толстуха, мастерящая бумажные цветы и гирлянды, сурово его осаживают. По утрам Шиньон зычным голосом сообщает своим дамам последние газетные новости, a те, слушая его, все так же проворно снуют руками; чтение обычно сопровождается весьма выразительными комментариями, так что слушательницы в конце концов приходят к убеждению, что все эти журналисты ужасные зубоскалы. Торопыга, сын граверa, притаскивает газеты прямо из тилографии, где работает его отец, и вдобавок еще сообщает слухи, которые в газетах не печатаются, a известны в редакциях. Шинъон, Topопыга и еще многие, многие другие... Нынче, когда я набрасываю nopmpемы тех дней, мне хомелось бы. подремушировамь ux, помому что я знаю ux судьбы, но я не могу, иначе пришлось бы nepеписывамь все заново. И дневника бы не получилось. Здесь, y колонки, блаженный уголок, и редко какая женщина не покидала этот рай со вздохом сожаления, таща два ведра воды домой, где нет хлеба, нет света и хнычет детворa, a тем временем муж, лишившийся работы, с горя спускает последние гроши, полученные в ломбарде, восседая в кабачке дядюшки Пуня, который сам раныпе был рабочим, a потом преуспел. "Пляши Нога" никогда не пустует. Не только наш тупик, но, пожалуй, и весь квартал поставляет ему клиентов. Скотники с улицы Ребваль, конюхи с улицы Рампоно встречаются в обираловке Несторa Пуня с ломовиками, которые поутру въезжают через потерну Пре-Сен-Жерве с пустыми мешками или бочками. Иной раз вестовой заглянет в "Пляши Нога" по дороге в форт Роменвиль или Нуази, a Барден тем временем перековывает его конягу. Кабачок дядюшки Пуня служит также конторой по найму рабочей силы. B прокуренном зале толпятся бронзовщики из литейной братьев Фрюшан, расположенной в двух шагах отсюда, на перекрестке улиц Ребваль и Ренар, десяток сборщиков с фабрики Годийо, наладчики от Гуэна, из Батиньоля, клепальщик и два медника от Келя в Вожираре, где делают локомотивы. Один из них все твердит, что на этой каторге долго не протянешь. B один прекрасный день он возьмет и уйдет из ихнего заведения и наймется туда, где потише, где "эти сволочи мастерa* не будут тебе голову морочить, a будет всего только один-единственный покладистый мар. Лихо расправив плечи, медник единым духом опрокидывает стаканчик. Зовут его Бастико, он гигант с лишенной растительности физиономией, с перебитым носом. Второй медник, Матирас, с рыжей бородой веером, ухмыляясь, подтверждает, что его дружок действительно уйдет -- это он не зря говорит,-- но все равно рано или поздно вернется к Келю или Гуэну, уже бывали тому примеры. Все дело в том, если, конечно, верить рыжебородому, что Бастико -- и в данном случае он не одинок -- никак не может приноровиться к новым методам труда. Он прирожденный ремесленник и в качество такового вечно опаздывает, прогуливает все понедельники, a порой захватывает и утро вторника, ворчит, бастует, словом, по выражению хозяев, 4лезет в политику". И вправду, каждое утро на заре наш тупичок оглашают зычные крики Матирасa, выманивающего из дому "своего коллегу*, a через несколько минут начинают перекликаться их супружницы -- Элоиза Бастико и Ноэми Матирас, сговариваются вместе идти на*улицу Бонди, где обе работают y Кристофля в ювелирной мастерской, там занято более четырехсот человек. Пливар, Фалль, Вормье, итальянец Пальятти, pусский Чесноков, поляк Каменский... Марта всех их знает по именам, главным образом из-за их ребятишек. B my nopy мой слух не был еще npucпособлен к языку и говору naрижских окраин. С другой cмороны, я, как и все новички, мучился всеми муками nypucma. Мне было как-mo неловко передавамь подлинный язык Бельвиля. Даже nepy было больно воспроизводимъ то, что резало мне слух, a при вморичном прочмении своих дневников меня npocmo коробило. Иной раз я все же пымался передамь эмом рубленый, исковерканный язык обходным путем, через косвенную речъ, Мало-помалу мое yxo освоилось, и лимерамурное кокемсмво nocмепенно оммерло. Я довольсмвовался мем, что скупо переводил на обычный язык то, что npиходилосъ мне слышамь, исключая кое-какие мирады, когда неблагозвучное калечение языка, обычное для жимелей предмесмъя, з&учало чересчур грубо, особенно в обласми эмоций. Порой это npомиворечие было слишком резко, и я записывал, так сказамь, в оммесмку все эми языковые грубосми. Чаще всего записывал слова Maрмы. Каждый вечер, когда наш тупик может передохнуть от грохота ломовиков, доставляющих товары, Леон, прислуживающий y Пуня, выносит наружу четыре скамьи, козлы и доски. Тут и начинается застольеl Все это кричит, пьет, хохочет и поет до зари. При свете кинкетов на побагровевших физиономиях блестят пот и грязь. Черные мозолистые лапищи взмывают в воздух, будто крылья летучей мыши. Борода, каскетка, блуза и рабочие брюки здесь обязательны. A вот бороденка, подстриженная a-ля Наполеон III, котелок, плащ и редингот -- это уже для буржуа, квартирующих по ту сторону арки. Их окна выходят на Гран-Рю, a к Дозорному тупику они повернуты задом, и нам видна только высокая стена с узенькими, забранными решеткой окошками, откуда никогда не выглянет человеческое лицо. Hy a если твое собственное окошко под крышей выходит в тупик, хочешь не хочешь -- слушай разговоры и песни. Это горланят в темноте собутылышки в "Пляши Нога". Иной раз из окошка мансарды высунется жена позвать мужа, иной раз она даже выходит из дому с младенцем на руках -- a малыши постарше цепляются за ee юбку -- и, пройдя по смежному лереулочку, дрожа, вступает под арку. Литейщик Барбере, обслуживающий печи y братьев Фрюшан, влепил своей половине парочку затрещин, так что она быстрехонько отправилась обратно на площадь Вольтерa, где они живут, a он доверительно объяснил собутыльникам: -- Как это она все в толк не возьмет, что я целых четырнадцать часов проторчал в том пекле и имею, наконец, право не сидеть на нашем чердаке, где и повернутьсято негде, шутка ли -- сундук и пять кроватей, a тут еще ребятишки орут и эта пискля хнычет. Вот если 6 моя супружница сумела устроиться так, как жена Вормье! Жена Вормье, чернорабочего, больного чахоткой, пошла в полицию и записалась как гулящая. Впрочем, записаны они там или нет, но только женщины, посещающие "Пляши Нога", считаются погибшими созданиями. На весь Бельвиль особенно славятся две: Дерновка -- дебелая блондинка, до ужаса размалеванная, и долговязая брю нетка, по кличке Митральеза, потому что, как только она откроет зубастый ртище и начнет крыть всех и вся, кажется, будто стреляет картечница, изобретенная капитаном Рефи. Подобно Опере, подобно Комеди-Франсез, наш кабачок "Пляши Нога" выдвинул своих Мишо, своих р. Тупик, например, породил Дюрана, прозванного Нищебратом, тощего, общипанного и обычно очень молчаливого поденщика, в которой вино пробуждает бурные ораторские страсти. Тогда он поднимается, скинет каскетку, обнажив при этом куполообразный череп с проплешинами (впрочем, в проплешинах y него не только голова, но и бороденка, потому что лысеет он местами), и открывает свою страшную пасть. Вообще-то рты обитателей тупика, мужчин и женщин, не в блестящем состоянии, но, пожалуй, ни y кого нет такого страшного, как y Ншцебрата, с кривыми пеньками вместо зубов. Тут бражники замолкают, подталкивают друг друга локтями, подбочениваются. Под августовским небом, щедро сыплющим звезды на уже засыпающий Париж, Нищебрат начинает рассказ о своей жизни: -- Появился я на свет божий в мерзкой, завшивленной лачуге в тупике Ренар 26 июня 1848 года, как раз тогда, когда солдаты крошили, как в Ла-Виллет, мятежников на площади Бастилии и в предместье Сент-Антуан *, в ту самую минуту, когда моего папашу укокошили -- впрочем, поди знай, только с той поры его никто так и не видал. Мамаша моя говорила, что и раньше-то наш папашенька редко когда показывался. Значит, через неделю мне исполнится двадцать два года и два месяца. Чуете? Верноподданный его императорского величества -- это я и есть, юный пролетарий, распролетарий, пролетарий из пролетариев! Сын, внук, правнук рабочего, сам рабочий -- предки наrрадили меня голубой кровью, a поголубела она от холода и нищеты, да еще дерьмового винца туда подбавили -- и с этим-то наследством должен был я расти, короче, poc как мог, одинешенек, от горшка два вершка, a словно взрослый. Не пустяк это. Моя матушка весь божий день надрывалась на ткацкой фабрике, a я -- я подыхал с голоду и холоду в грязных лохмотьях под дырявой крышей. B восемь лет я уже работал на химической фабрике в Ла-Виллет; с тех пор и начали y меня волосы лезть. Давал волю всем своим склонностям, какие они ни были, зато и повеселился я, золотушный! Так я и poc, взрослел, доставалось мне крепко, дурные примеры перенимал, читать-писать не научился, зато во всех пороках преуспел! Даже армия и та на меня не польстилась. -- Вот уж нашел о чем жалеть! -- бросает Бастико.-- Загнали бы тебя в казармы, a оттуда послали бы издыхать неизвестно за что -- то ли в Мексиканскую экспедицию, то ли на Крымскую войну *. Нищебрат уже отдышался и с достоинством заканчивает свою речь: -- Ясно, я женился, вообще-то баб я не пропускал, уж поверьте на слово. Вы мою Сидони знаете, и посему на сей счет полный молчок. -- Дюшатель * заявил, что рабочим вовсе не обязательно жениться и семыо заводить,-- ворчливо вставляет рыжий Матирас. -- Незачем, мол, рабочим зря землю загромождать, раз они не могут обеспечить себе средства к существованию. -- Он, как это его... прав,-- бурчит Плр. Алексис невысокий, молоденький, в очках, он работает наборщиком y Гифеса, пришепетывая, начинает объяснять, что это совершенно верно, что французский министр Дюшатель действительно держал такие речи и что Варлен *, переплетчик, даже приводил эти слова в имперском суде на втором процессе Международного товарищества рабочих *. Гражданин Варлен уточнил, что Дюшатель не сам это выдумал, a позаимствовал y "филантропа" англичанина по фамилии Мальтус. Пока Нищебрат подкрепляет свои слабеющие силы солидной порцией пойла, за столом стоит гул голосов. Фалль рассказывает о своих малышах: все четверо больны, Матирас жалуется на дороговизну, Вормье -- на безработицу, a Бастико орет: -- A если ты потребуешь, чтобы тебе повысили плату, тебя тут же турнут, помирай себе с голоду или пожалуйте в тюрьму, как в Каталонии, a то еще, чего доброго, и расстреляют, как в Фосс-Лешше... Уж в суд-то обязательно потащат. -- Тринадцать погибло в июне в Ла-Рикамари! Четырнадцать -- в октябре в Обене! * -- Министр Лебеф представил к ордену капитана Госсерана, который приказал открыть огонь. Вдруг снова в общий гомон ввинчивается пронзительный голос Ншцебрата: -- A теперь, нищие братья, расскажу я вам о моем будущем, о нашей судьбе, о судьбе всех нас, бедняков! Распространяться не буду, и вот почему: если не помру раньiне срока от застарелой золотухи, проскриплю еще несколько мерзких лет, покуда не попаду в дом призрения. -- Если только место найдетсяl -- И кончишь, как Меде. Все взоры обращаются к согGанному силуэту попрошайки -- это он в углу y арки протягивает за подаянием руку. Ветхая каскетка сползает ему на глаза. Так и торчит он там целые дни, болезненно жмурясь, и клянчит грошик, бормоча что-то невнятное. -- A ведь был литейщиком y Денвер-Леневэ в Лурсине,всвое время былработник хоть куда,-- буркает себе под HOC Матирас. -- Этот человек,-- возглашает Алексис-наборщик,-- произвел в четыре раза больше того, что потребил. И молоденький наборщик начинает громить захребетников-капиталистов. Пряди длинных прямых волос падают ему на лицо, на носу подпрыгивают очки в такт обвинительной речи "против людей, которые ничего не производят, которые жиреют за счет того, что девяносто девять их братьев из ста лишены самого необходимого*. Разгневанные сотрапезники машинально оглядываются на закрытые ставни второго этажа виллы. Хозяин этой квартиры -- единственный "капиталист", которого' они видели во плоти. Ho господин Валькло неделю назад уже покинул Париж со всем своим добром и домочадцами. Вот о чем шумит ночной Бельвиль, и отголоски застольных бесед доходят до окошка мансарды, где я царапаю эти строчки, a мама только что заснула, но спит беспокойно, мечется во сне. Воскресенье, 21 августа 1870 года. Около полудня. Марта может говорить о политике не хуже иного рабочего -- члена Интернационала, a через минуту уже носится в салочки. Она верховодит дюжиной ребят из нашего тупика, всей этой мелюзгой,то командует, то нянчится с ними, словно родная мать. Как-то вечером она отважно бросилась на защиту какого-то хилого мальчугана, fiй которого отчим колотит почем зря, срывая на нем злость, и вовремя бросилась, a то пришиб бы мальчишку до смерти, и она же прибила Адель, дочку жестянщика, и Филиберa, старшего сынишку торговки пером: как, мол, посмели не принести мешок древесного угля, a уголь по ee приказу таскают y дядюшки Вергуньи с улицы Орийон. Она знакома со всеми знаменитостями нашего квартала: с Огюстом Виаром , с ЭКюлем Бержере, с интернационалисгом Остеном с Бютт-Шомона, с журналистом Jlюсшraa, с сапожником Тренке*, который, как только где ee завидит, еще издали кричит: "Привет, Марта!* A уж о самых лучших, тех, что в тюрьме или от тюрьмы скрываются, и говорить не приходится. Знает она бланкиста Ранвье * и героя Бельвиля прославленного Флуранса. Темноволосая девчонка рассказывала мне о них, a сама и так и эдак вертелась перед витриной аптеки и старалась раздуть свои юбчонки: -- Нет, ты только посмотри, Флоран, знаешь, как мне кринолин пойдет! ...По Гран-Рю, сотрясая дома, проехала артиллерийская батарея. Шесть огромных пушек, зарядные ящики, конские упряжки, грохот колес по булыжнику, гомон батарейной прислуги; один вид этих чудищ преисполнил надеждой сердца зевак и жителей, выглядывавших из окон. Признаться, и меня разобрало, и y меня сил вроде пркбавилось от зрелища этой несокрушимой мощи, тем более что пушки шли занимать позиции на наших восточных фортах: вот будет подарочек пруссакам, уж никак не ждут. -- Смотри, вот это бронзовые пушки, нарезные,-- объяснила мне Марта.-- Называют их снарядными, или гаубицами, потому что они могут стрелять и ядрами и снарядами -- цилиндрическими и коническими. Вот это да! У нас есть также и тяжелые орудия, они производят два выстрела в минуту и бьют на тритысячи метров. Снаряды бризантные, взрываются в заранее назначенный момент, могут и раньше, чем попадут в цель. Раскрыв от изумления рот, я уставился на чернявенькую коротышку Марту, на ee округлившиеся от восторга глаза. Умела, что ни говори, поражать людей. Ho это было еще не все. -- A теперь, Флоран, я открою тебе мой самый-самый большой секрет! И Марта показала мне свои тайник. Я и сам знал, что каждый в детстве обзаводится своим тайником. К примеру, я облюбовал себе ямину под корнями засохшего дуба, за изгородью y ручейка, и все лето там играл. Ho тайник Марты -- это была уже не игра. Убежище ee помещалось в бывшем чуланчике, чудом уцелевшем на втором этаже pухнувшего дома и как бы нависшем над развалинами. Снаружи ни за что и не заметишь. Логово она обставила -- притащила тюфяк и три довольно-таки приличных одеяла, была там и начатая бутылка вина. -- Можешь, когда хочешь, приходить сюда ночевать,-- торжественно объявила Марта. Затем не без жеманства добавила, как полагается хозяйкедома: -- Только свечи y меня нет, нарочно ничего не зажигаю, чтобы снаружи не увидели. Даже ребятишки из ee стаи не знали о существовании тайника. Подопечная детворa Марты до последнего времени собиралась в пристройке Коша за досками, но сейчас там не повернешься -- в предвидении осады столяр пополнил запасы досок. Через горизонтально идущую трещину стены виден буквально весь тупик от арки до виллы. Между двумя камнями в смежной стене был ловко выцарапан и аккуратно удален весь цемент. Если приложить глаз к этой дырке, то внизу откроется зала "Пляши Нога". -- A им снизу ничего не заметно. Hy сам скажи, здорово ведь устроено. Разве нет?! Понедельник, 22 августа. Сразу после пробуждения. На Восточный вокзал все прибывают и прибывают раненые. Несколько ребятишек из тупика и мы с Мартой отправились туда вчерa после обеда в надежде получить хоть какие-то сведения о наших отцах. Мы бегали по платформе среди носилок, солдат, санитаров, братьев милосердия, дам-благотворительниц, раздававших раненым вино в стаканах и бульон в чашках. Я орал: "Кто видел Растеля? Из 106-го линейного полка бригады Бурген-Дефея?" Филибер, старший сын торговки пером: "Бригадира Родюка, 4-й гусарский?" A Шарле -- маленький горбун, сын позументщицы: "Артиллериста Фаледони...* 7П Hac гнали прочь, нас ругали сержанты -- здесь, мол, вам не место, a мы безуспешно выкрикивали наименования воинских частей, где служили наши отцы, среди запахов крови, гноя, лекарств и угля. A другие выкликали другие имена, другие чины, целые семьи рыдали в голос, a какая-то женщина с воплем припала к неподвижно распростертому телу. Когда шум смолкал, слышался протяжный вопль боли. Африканский стрелок с обеими ампутированными руками бормотал в бреду: "Повеюду пруссаки! Вот опять, опять... Муравьи!* Весь как в латах, в окровавленных бинтах, пехотный капитан рассказывал с носилок своим родным: "Я был в Сен-ГГрива вместе с Канробером *, городок горел, в атаку на нас пошли тридцать тысяч пруссаков, но гвардия не поспела к нам на помощь. Гвардия, отборнейшие части, двадцать тысяч человек, ждала приказа и не дождалась...* Какой-то слепой, держась за плечо санитара, бормотал: "Это только rrозавчерa было! Наш 60-й полк стоял на ферме Сентр. Два дня дрались, a до того неделю шли, не спали, не ели!" Из-под повязок выкатились одна за другой две скупые кровавые слезинки. A рядом полупомешанный капрал, которого с трудом удерживали два санитара, вопил без передышки: "Гравелот, помните о Гравелоте!** -- Да заставьте вы его наконец замолчать! -- Он оглох, господин капитан. Подошел еще один поезд, из вагонов высыпали таможенники, их отрядили в Париж рыть укрепления. По бульвару Мажента дефилировали во главе с барабанщиком пожарные в блестящих касках, согнанные в столицу со всех концов Франции. На площади Шато-д'O обучали добровольцев, за неимением ружей они орудовали палками, тросточками, a то и зонтами. Тут были чиновники, студенты, принарядившиеся рабочие, каменотесы в белых тиковых куртках с красным поясом и красным шейным платком, плотники, каменщики, художники... И даже один гарсон из кафе. Дотемна шатались мы по Парижу: Марта, Торопыга, Пружинный Чуб, Адель и Дезире Бастико, Шарле-горбун, оба Родюка, оба Мавореля и я. Впервые я по-настоящему выбрался за пределы Бельвиля. Ho если верить Марте, сейчас Париж уже не Париж. Прежде всего самые-разсамые богатеи удрали. Значит, народу поубави^лось в богатых кварталах, особенно в особняках. Ho все-таки, на мой взгляд, на улицах людей и суеты хватает. Потому что тем, кто остался, не сидится дома, их тянет на улицу, хочется поговорить, узнать новости, просто потолкаться в толпе. Уже ночью мы добрались до заставы Трон, где строят тройные укрепления. Деревья повалила и пустили стволы, сучья, даже листья на потребу обороны, понаделали габионов, в них переносят землю, длинные патроны со взрывчаткой и все прочее. Работы не прекращаются ни на минуту даже ночью. От света фонарей, нацепленных на опорные колья, любой предмет отбрасывает длинную тень, пляшущую по мостовой: и булыжники, и земляные валы, и шанцы, и редуты, и палисады с амбразурами, и куртины с бойницами, и пушки, которые провозят мимо, и ядра, которые складывают пирамидками. Только что прибыл батальон мобильной гвардин -- все зеленая молодежь в штатском, они бродят возле походного лазарета, возле походных кухонь, в одной руке y каждого ружье, в другой положенный по довольствию хлеб; a воскресный люд кружит вокруг их лагеря, гомшый иным голодом, ибо эта трепещущая, иеуравновешенная толпа давно изголодалась по надежде и славе... Ночыо. Придется мне теперь совсем не спать: появилсяр. Проходя мимо бочки, Предок машинально ударил по ней ладоныо и по звуку догадался, что она наполовину пуста. Нам удалось забрать с собой в мансарду только самое ценное и не громоздкое из наших вещей -- белье, посуду, a все остальное куда девать? Необходимо срочно куданибудь их пристроить! Прошлой ночью y нас украли самый лучший наш тюфяк. Мама возмутилась и заявила, что обратится в полицию. Тетка начала орать, вмешался Предок, и о полиции больше ни слова. To и дело я откладываю карандаш и озираю наше добро. Стенные часы лежат плаишя на самом верхy поклажи, и позтому поЕозка в темноте похожа на огромную пушку, из тех, что я видел вчерa. Под окном сапожника дремлет Бижу. Когда y него затечет нога, он переступит, звонко стукнет подковой о камень и высечет искорку. Догадывается ли он, верный наш коняга, что корму для него осталось всего на полторa суток... Сейчас он стал вроде лоспокойнее, зато какой-то невеселый. Застолье в "Пляши Нога" кончилось -- ни криков, ни пения. Даже два ломовика, подравшиеся из-за Дерновки, и те утихли. Сидят и слушают рассказ какого-то артиллериста, вернувшегося из Восточной армии. --...Пулевая картечница Рефи, или, как ee называют, митральеза,-- превосходнейшая штучка, только они ведь нам все время твердили: "Наша слава не нуждается в каких-то там новых изобретениях*. Секрет они крепко про себя держали! Когда мы получили вот такие игрушечки, просто не знали, как к ним подступиться, a ведь война уже шла. Значит, приходилось прямо на поле боя разбираться что к чему! Да еще при каждом выстреле тебя так отбрасывает назад, a в минуту она три раза бьетl Как брызнут фонтаном двадцать пять пуль, a то и семьдесят пять! Так и косит пехоту, жаль только, недалеко стреляет. A вот y пруссаков пушки Круппа -- это я тебе скажу... Ho вскоре проклятья по адресу генералов и самого императорa заглушают рассказ артиллериста, и снова начинаются крики, хохот, пенье... Если "Пляши Нога" -- предпочтительное место сборищ горлопанов и рассказчиков, то уголок y водоразборной колонки облюбовали себе философы и ораторы. На ступеньках .виллы устроились рядком Кош-столяр, последователь Прудона, и Гифес-типографщик, интернационалист; их слушают ремесленники, подсевшие к своим окошкам глотнуть свежего воздуха, тут же цирюльник Шиньон, причисляющий себя к эбертистам *, бланкист сапожник Лармитон и гравер Феррье, якобинец *. Спокойньш своим голоском столяр предвещает близкую эру Федерации: -- Кто сказал Свобода, сказал Федерация. Республика? Федерация. Социализм? Федерация. Федерации -- единственная система, при которой все вступающие в нее приобретают больше, чем теряют, в отношении прав, власти и собственности... Некоторые слушатели упрекают Прудона за то, что он дал себя соблазнить Луи Бонапарту и, таким образом, в какой-то мере содействовал государственному перевороту. С тех nop как мы приюмили y себя в Рони Предка, эмом словарь и эми идеи смали мне кровно близкими в букваль ном смысле слова: они вошли в наш семейный обиход. Огорошенный вначале и самими обимамелями мупика, и ux лексиконом, я, помнимся, жадно прислушивался к эмим дискуссиям, так как они хомь омчасми напоминали мне чудесныевечерниечасы y нас дома. Благодаряэмомужимели Бельвиля, ранъше омпугивавшие меня, смали мне как-mo ближе. Предмесмье можно сравнимь с мабаком: от первой выкуренной мрубки мошнома подсмупaem к гломке, но только от первой. Примерно то же camoe произошло, когда Mapma сводила меня в залу Фавъе. Увлечение клубами было делом не новым. С 1848 года, после февральских дней, свобода объединений и aссоциаций, принесенная Вморой pеспубликой, вызвала к жизни множесмео клубов, чемыре из коморых особенно памямны: Клуб Друзей Haрода, созданный Pacпаем *, Ценмральное брамское сообщесмво, Клуб Революции или Клуб Барбеса *, и Ценмральное pеспубликанское сообщесмво, или Клуб Бланки. Эми два последних клуба омражали боръбу ux вождей, бывших когда-mo боешми моварищами, a смавших cмермелъными врагами. Замем клубы были запрещены и пракмически исчезли и возродилисъ с изданием закона 1868 года, который разрешил публичные собрания при условий, что они будут npоисходимь в npucyмсмвии полицейского комиссapa и что ораморы не будут нападамъ на правимельсмво. Bcмревоженные ycпехом клубов и pacnpосмраняемой ими революционной заразой, власми запрещали дискуссиu no oпределенным вопросам. Каждый день газемы публиковали cписок запремных мем. Таким образом, клубы nocмепенно nepесмали говоримь в омкрымую и прибегали к намекам, что усыпляло бдимелъносмъ неизменно npucyмсмвовавшего на всех заседаниях комисcapa полиции, рядом с коморым восседал писец, без передышки скрипевший пером. Как-mo на вечернем собрании очередной opamop посвямил свое высмупление меме, не попавшей в черный cписок, и с самым невинным видом произнес речь о кролике. Целый час он pacnpосмранялся об этом грызуне, вялом и жирном, который неизбежно попадем в cyn, не забыв в весьма ярких красках обрисовамъ и крольчамник; a слушамели мем временем, веселясь от души, свысока поглядывали на смража порядка и его усердного писаку. Так что в конечном счеме беседы y нашей водоразборной колонки были повморением клубных дискуссий, только в более мирных монах. Социальная философия дикмовалась личным npucmpaсмием, главный же инмеpec сосмавляли последние новосми и декремы. Нынче вечером идет разговор о том, что толпа народа, забившая улицу Врилер, осаждает Французский банк, рассчитывая обменять бумажные деньги на золото. Хроменький сапожник клеймит правительство за то, что оно не прекратит безобразия. -- Куда там! Оно покровительствует крупным спекулянтам. Директорa фабрик и крупнейшие негоцианты добиваются y властей разрешения обменять бумажные деньги на золото и в качестве предлога ссылаются на то, что так им-де легче расплачиваться с рабочими. B течение двух недель золотая наличность банка уменьшилась на сто двадцать миллионов! -- Одни спекулируют на акциях, другие на брюхе,-- ворчит Шиньон, и вот уже наш парикмахеp-эбертист принимается стричь и брить "хищников от коммерции". -- Девятого августа,-- перебивает его Гифес,-- Фавр * внес законопроект: "Реорганизовать Национальную гвардию, предоставив ей право самой назначать офицеров, a также немедленно раздать ружья всем гражданам, способным носить оружие". Однако правительство не так-то уж торопится проводить в жизнь собственные указы, это же слепому ясно! Ничего, народ его скоро заставит! -- Еще как заставит-то, прямо пинком в зад! Такие речи как-то успокаивают и даже убаюкивают. Пока идут эти споры, я могу не тревожиться -- никто не украдет наших часов и не обидит Бижу. Впрочем, Пато, собачонка сапожника, всякий раз подымает лай, если ee дружку грозит опасность. Не знаю, кто именно: интернационалист, бланкист, якобинец или прудонист,-- кто-то из них, возможно, и владеет ключом к грандиозным проблемам, стоящим перед человечеством, но, перебирая все их теории, я убедился, что они не показывают мне выхода из моих семейных и личных затруднений. Вторник, 23 августа. B сумерки. B тайнике Марты. Мой двоюродный брат, первенец тети Альберты, одним словом Жюль, переехал к нам. Ему ислолнилось пят надцать, но он кажется взрослым. A наружность y него примечательная: невысок, коренаст, голова треугольная, глазки маленькие, близко посаженные, a рот огромный -- от yxa до yxa. Его друг Жером, он же Пассалас,-- этакий длинный и тощий скелет, башка вроде сабо, от правого глаза к горлу идет шрам. Ему, должно быть, не меньше восемнадцати... И тот и другой с недавно обритыми головами. Если тетушка не могла сказать, где пропадал ee старший сын, то Марте это было прекрасно известно: -- Он только что из тюрьмы вышел! Марте это обстоятельство внушало немалое уважение. Да и мне их речи и манеры казались необыкновенньши. Оба молодца без дальних разговоров заняли вторую мансарду. Так что маме пришлось переселиться к позументщице. Когда она увидела, что я собираю вещи, то несколько встревожилась: -- Флоран, a тебе есть где жить? -- Hy конечно, мама. . . • -- Где же? -- Я не могу тебе этого сказать, я поклялся хранить тайну, но не беспокойся, мне там будет хорошо! Она воздела руки к небесам: -- Подумать только, что я даже не знаю, где ночует мой сынl Не ведала я, что доживу до этого! -- Что поделаешь, мам... Я подошел к окну и показал ей весь наш Дозорный тупик, где выглядит вполне будничным то, что еще недавно казалось нам невероятным. Тороплюсь записать, ловя остаток света, кривым ятаганом врезающийся в щель. Д о меня попеременно доходит запах красного и белого вина. Сквозь дьявольский шум голосов прорывается хриплый бас, требующий "литр крепкого -- колеса смазать*. Слышна чья-то скороговорка -- это Митральеза честит какого-то сквалыгу. Раз за разом я обхожу одну за другой улицы Бельвиля в поисках жилья, работы, уголка в кошошне для Бижу, сарая, куда можно было бы сложить мебель и стенные часы. Нынче вечером, когда я проходил по улице Рампоно, меня окликнули из кабачка "Кривой Дуб": -- Забывать стали старых друзей, мой юный господин Растель? Голос принадлежал господину Жюрелю, с которьш я познакомился y заставы Монтрей и который заставил воришку вернуть мне мой карандаш. Я с трудом припомнил его, может быть, потому, что теперь на нем была каскетка, блуза, очки, a тогда он был щеголем. Он расспросил меня обо всех, никого не забыл -- ни маму, ни Предка, ни Бижу. Впервые со дня моего прибытия в это одичалое лредместье я привлек чье-то внимание, a не просто иронйческое любопытство. Жюрель вникал в трудности нашего положения, ему хотелось знать, чем он в меру своих слабых сил может нам помочь. -- Тем более что на ваших руках старик, кажется, он приходится вам дядей, он, должно быть, совсем растерялся в этом Париже... Тут я не сумел удержаться от смеха и успокоил Жюреля насчет Предка. Он y нас калач тертый, справится с чем угодно, но никому не позволит совать HOC в свои дела. Господин Жюрель увязался за мной, и мы миновали пустыри и садочки, которые тянутся от конюшен Рампоно к лесопильне Cepрона на улице Туртиль. Он с каким-то непонятным пылом разъяснял мне, как обстоят дела, словно старался убедить меня в чем-то, a в чем -- пока что не открывал: в настоящее время главный и единственный наш враг -- пруссаки. Надо собрать все силы, чтобы изгнать врага со священной французской земли, обратить против захватчика любое оружие, не пренебрегая пистолетом. Сжав мою руку выше локтя и приблизив свое лицо к моему, господин Жюрель продолжал проповедовать полушепотом. Остолбенев, я не сопротивлялся, a он тряс меня, чтобы я слушал внимательно. -- Новое правительство не лишено недостатков? Несовершенен строй? Возможно. Разберемся после. Займемся всем этим, когда Франция победит. Наш добрый народ уже понял это. Он думает, как Гамбетта. Прощаясь со мной, он добавил в заключение: -- Вчерa на Вульварах кучка заговорщиков начала было вопить: "Долой Империю!", но в ответ им честные люди воскликнули: "Долой Пруссию!" Господин Жюрель умеет войти в интересы своих ближних, он, по-моему, все способен понять. Ему ясно, что труженики земли далеко не все темные люди, между тем вот здесь, в Дозорном тупике, "крестьянин" -- бранное слово. И все-таки эта встреча оставила y меня неприятное впечатление. To-тоl День быстро клонится к закату. B типографии зажгли лампы, но не слышно грохота машины, хотя несколько рабочих уже явились; Гифес и Алексис устроили небольшое собрание вместе со своими друзьями из Интернационала. Заглядываю в дыру, которую так ловко провертела в стене Марта: зал "Пляши Нога" уже полон; накурено, хотьтопорвешай. Однако в густых клубах табачного дыма различаю столик, на нем бутылку дешевенького вина и три силуэта: своего двоюродного братца Жюля, его дружка Пассаласа и между ними Митральезу, вертлявую, визгливую и расхристанную! Нынче вечером я сижу и все думаю, думаю... Начнем сначала... Было это в ночь с воскресенья на понедельник -- всего только позавчерa, подумать только, позавчерa! Мы возвращались от заставы Трон к нам в Бельвиль. Торопыга, Адель, Пружинный Чуб и все прочие, включая Шарле-горбуна, шли впереди, они собирались вернуться в тупик, a мы с Мартой остались побродить по бульвару Менильмонтан. Только мы пересекли улицу Рокетт, как вдруг в сотне шагов от нас распахнулась дверь какого-то кабачка, оттуда вывалилась пьянчужка, ну просто пугало какое-то, и окликнула Марту: -- Эй, вшивуха! Двадцати монет y тебя часом не завалялось? A то как бы твоя бедняжка старуха от жажды не окачурилась! Моя черномазенькая с силой оттолкнула попрошайку и ускорила шаг. Тут я вблизи разглядел эту толстую старуху, привалившуюся к стене, ee опухшую физиономию, всю в густой сетке синих прожилок, крупный угреватый HOC, редкие волосы, висевшие слипшимися от грязи желтыми прядями, маленькие, налитые кровью глазки, причем от правого осталась только щелочка, так как синяк захватил даже скулу; но, проходя мимо, я поймал взгляд, в котором светилось мучительное недоумение, жалкий пронзительно человеческий взгляд. Я догнал Марту: -- Ты ee знаешь? -- Это моя мать. Вторник, 30 августа. Раненый из 106-го батальона привез нам письмо от папы. Вернее, записку, помеченную 27-м, то есть от третьего дня. До сих пор ни 106-й, ни прочие части 7-го армейского корпуса не слышали ни единого выстрела. Отец мой чувствует себя прекрасно и то же сообщает о своем брате Фердинане. Поскольку письмо переслано через верные руки, минуя цензуру и контроль, отец ничего не смягчает: нашему высшему командованию, которое состоит сплошь из честолюбивых кретинов, прославившихся лишь тем, что они расстреливали из ружей и пушек толпы кабилов *, вооруженных одними копьями, приходится иметь дело с прусскими генералами, усердно изучавшими тактику современной войны. Наши красавчики, расшитые золотом, не располагают даже картами Франции, наша фанфаронящая армия получила только карты Германии. A крестьяне, простые солдаты, не могут не заметить, что неделя форсированных маршей триясды возвращает один и тот же батальон к одной и той же роще или захудалому полю. Нерешительность, паника... Отец приводит тому ошеломляющие примеры: приказы, контрприказы, ружья без патронов, ядра без пушек. Начиная с 21 августа полки бродят между Парижем и Монмеди, целая неделя изнурительных маршей и контрмаршей под дождем, в грязи, с двумя cyхарями на день; армия четыре раза меняла направление, отступала, устремлялась вперед от Ретеля к Мезьеру, затем от Ретеля к Монмеди, где и было написано письмо, прерванное в ту минуту, когда был получен приказ снова идти... на Ретель. Мама прекрасно ладит с Фаледони, позументщицей. Разнообразие чинов и рангов требует такого же разнообразия галунов, бранденбуров, темляков. Оружейные и позументные мануфактуры процветают. Наша соседка, заваленная заказами, привлекла к делу маму. Мама счастлива: ей кажется, что и она приносит пользу, да и несколько лишних cy никогда не помешают. Предок просыпается веселый, как зяблик. Каждое утро он провожает тетку до ворот, где ee ждут госпожа Чеснокова и барышня Каменская. Иногда он заводит с дамами беседу, и так незаметно наши бельвильки доходят до улицы Амло, где работают на патронном заводе ЭКевело. Потом дядюшка Бенуа бродит по Латинскому кварталу, свернет на Бютт-o-Кай или еще куда и возвращается только к ужину. Если он запоздает хоть на три минуты, тетка себе места не находит. Моего кузена и Пассаласа не взяли в Национальную гвардию по причине их юного возраста. Сообщая об этом, они не шогли удержаться от смеха. Они надеются, что будет создан батальон для таких же сосунков, как они; многие юнцы мечтают о том же. Идея носится в воздухе, волнуя Бельвиль. У нас уже есть несколько национальных гвардейцев не на казарменном положении: Гифес, Кош, Феррье, Бастико, Матирас, Нищебрат, Пливар; все они носят неполную форму: кепи, куртка, пояс, портупея, панталоны, гетры, причем y наших добровольцев все эти части туалета редко бывают в комплекте. Зато вот Бальфис, мясник, и Пунь, владелец "Пляши Нога", отправились вчерa на собрание в полной форме, и притом из прекрасного сукна, возможно даже сшитой по мерке. Наши дела налаживаются. Я взялся по утрам подметать в конюшнях, за что конюхи с улицы Рампоно подбрасывают мне фураж и овес. Бижу и не мечтал о таком корме. К счастью, работы ему хватает, не то он разжирел бы, a это в его годы вредно. По поручению столяра, кузнеца и типографа делаем с ним несколько ездок в неделю, будет чем заправить вечерний суп. Добавлю еще, что наконец нам удалось разгрузить нашу повозку: стенные часы, комод и прочее добро хранятся в углу просторного склада лесопильни Cepрона. Тупик и Бельвиль вообще не перестают меня удивлять, равно как и Марта, a это немало. Так, я готов был поклясться, что из них не вытянуть ни грошика, скореe предпочтут с жизнью расстаться. И все же это удается нищим оборванцам, на которых натыкаешься всюду, по всему пути от нашей арки до виллы, от Бютт-Шомона до Пэр-Лашез. Пруссаки расстреляли первых вольных стрелков, захваченных в плен; прусский король назначил в Эльзас и Лотарингию своих префектов. За одно только утро Париж приобрел миллионы людей, которых Пруссия не сумела раздобыть ни y себя в стране, ни в Англии! "Крейццайтунг", одна из самых влиятельных в Берлине газет, справедливо опасается народной войны во Франции. "Кельнская газета* грозит нам нашествием двух миллионов человек, "Аугсбургская газета* восклицает: "Да процветает германская нация, ида сгинет романская!" Сообщения эти, перепечатываемые парижскими газетамп, дополняют рассказы раненных под Виссамбуром, Фрешвиллером, Форбахом, уцелевших под Резонвилем и Гравелотом и переживших все ужасы бойни, и только подливают масла в огонь: надо-де сжигать живьем пруссаков, распинать на дверях амбаров этих зловредных скотов. Гифес, пожалуй, единственный, кто не собирается подбрасывать в огонь свою охапку хвороста, да еще плясать вокруг костра. ' Как-то вечером в кабачке, коrда самые громогласные ненавистники пруссаков окончательно распоясались, типографщик слокойно заявил: -- Двенадцатого июля этого года, за неделю до объявления войны, парижская Федерация Интернационала уже пошшала грозящую нам опасность. Тогда мы с друзьями выпустили воззвание *, гласившее: "Немецкие братьяl Bo имя мира не слушайте продажные или раболепные голоса, цель коих -- обмануть вас насчет подлинного умонастроения Франции... Наши и ваши дивизии только утвердили бы полную победу деспотизма, как на этом, так и на том берегу Рейна... Рабочие всех стран, к чему бы ни привели наши совместные усилия, мы, члены Международного товарищества рабочих, не признающие более границ, шлем вам как залог нерушимой солидарности привет и наилучшие пожелания от рабочих Франции". Я буквально задрожал от страхa за тщедушного типографщика. Патриотический вой в "Пляши Нога" сменило тяжкое, как свйнцовая туча, молчание. Я наблюдал за Пливаром и двумя медниками: вступив в Национальную гвардию, эта троица еще сильнее распалилась в своей ненависти. Гигант Бастико поднялся, уперся кулаками в стол: -- A сейчас, Гифес, ты бы и сейчас тоже такое воззвание подписал? -- Подписал бы не колеблясь. Должно быть, их удержала только необычайная отвага этого бледного, узкогрудого человека, которого они могли пальцем пришибить. Бастико молча опустился на скамью. И вечернее оживление, обычно царившее в "Пляши Нога", само собой сникло. Говорили вяло, все больше о погоде, о том, что становится холоднее, о том, что зима уже близка... Три или четыре дня назад министр внутренних дел официально заявил: "...Армия Прусского кронпринца, которая, казалось, отступала, возобновила свои марш на Париж. Ho Париж находится в состоянии обороны, и правительство рассчитывает на патриотизм его жителей". A через несколько часов новая депеша из генерального штаба в Понт-a-Муссоне сообщила народу, что прусские дивизии движутся форсированным маршем на столицу. Люди буквально окаменели: осада Парижаl Да нет... неужто все это истинная правда? A вы уверены, что мы просто-напросто не разыгрываем французскую комедию для всего света да и для самих себя разыгрываем? Одни хлопают себя по лбу, другие щиплют себя -- проснись, мол,-- третьи совсем раскисли. Газеты Второй империи полны революционных, уже забытых призывов: "K оружию, граждане... Великолепная голытьба... Двадцатилетние генералы, вышедшие из разночинцев..." И все мурлыкают: "Республика зовет!" Пока вспоминают только музыку. Ho и слова не так-то уж далеко, на кончике языка. Академические перья вовсю льстят Парижу, как старой любовнице, обреченной врачами на смерть: "...Осада Парижа, этой Мекки новых верований, этих Афин современной мысли..." A когда экстаз утихает, они вдруг трезвеют: "Об этом ведьстолькотвердили. Было прекрасно известно, что в Па риже назначена встреча трех прусских армий. Ho надо сознаться, что каждому эта угроза казалась фантастикой, химерой, ничего общего не имеющей с реальностью*. Когда слухи о предполагаемой осаде подтвердились, весь jрельвиль вздохнул чуть ли не с облегчением. И напротив, опровержение слухов, разоблачение jатоiл всесветной к0медии сбросило бы наших бедняков-c соломенных тюфяков, скатилась бы вся нищая братиГя со своих холмов, узнай они, что, оказывается, отдалй последний rрош, плоть свою и душу ни за что, ну, скажем, просто расплатилиеь за дипломатический шантаж. Ведь им-то неведомо, что живут они в Мекке современных религий, в Афинах философии завтрашнего дня! Они не знают даже того Парижа, который осматривают иностранцы -- ни Елисейских Полей, ни Тюильри,-- так-таки и не знают ослепительного rрада, столицы, чарующей весь р. A знают они только вертепы, да выщербленные мостовые, да мрачные каморки, город-стервь, где мрут они от непосильной работы и нищеты, мрут деды, мрут отцы, мрут сыновья. Вот он, их Париж. Ради его прекрасных глаз они отдают все, они, которые ничем не владеют. Для богатеев Париж -- это лишь ласкающая взор декорация... A y наших он, Париж, в печенках сидит. x x x При малейших признаках тревоги население нашего тупика скрытно удваивается. Через две-три минуты ничего уже нельзя разобрать. По приказу генерала Трошю идут aресты "лишних ртов". И на эту операцию губернатор Парижа вышел не с голыми руками! Полицейские без передышки проводят массовые облавы. С тех пор как пошли разговоры об этих самых "лишних ртах", они, то есть эти самые "лишние рты", кривятся в скептической ухмылке. Выражение это применяется в самом широком смысле слова: любой не имеющий профессии, средств к существованию объявляется "лишним ртом", но забирают также и тех, кто сквернословит, скверно причесан, скверно умыт, скверно одет, скверно сложен, скверно квартирует -- короче, всех бед няков и тех, кто вовсе и не бедняки даже, и в первую очередь сквернодумов. -- A настоящие лишние рты -- все эти господа трясогузки! -- заявляет Шиньон. Дозорный тупик начеку. Самый быстроногий мальчишка выставлен в качество караульного на Гран-Рю -- там, где повыше и откуда все видать. При первом появлении вооруженных сил префектуры он подает сигнал: вопит во всю глотку. -- Одного шпика, даже двух или даже полдюжины бояться нечего,-- поясняет мне Марта.-- Бояться надо, когда полиция тучей идет. Потому что в Бельвиле одному ншику сразу каюк. После лотарингской бойни прибывают все новые и новые раненые. Где-то в городе, в глубине какого-то дворa, пехотинцы расстреляли какого-то человека, поставив его на колени и завязав ему глаза. Звали его Хардт. Он не сумел доказать, что он не прусский шпион. Вчерa военный трибунал судил бланкистов, aрестованных в связи с "делом ЛаВиллет*. Шестеро приговорены к смертной казни. Эд, Бридо... Желая их спасти, Мишле * написал пламенное письмо, но генерал Трошю заявил: "Я требую деятелей всех партий вершить правосудие своими собственными руками, чтобы покарать тех, кто видит в общественных бедах лишь возможность утолить свои гнусные аппетиты*. Среда, 31 августа. Кабинет господина Валькло. Четверть одиннадцатого по его часам. У тупика до предела натянуты нервы, гораздо чаще, чем раньше, поднимается руготня; дело доходит до настоящих ccop, a то и до кровавых драк. Старые обиды как бы переживают вторуюмолодость. Только сейчас цирюльник и сапожник растащили Фаледони и Мари Родюк, которые вцепились друг в друга и катались в грязи y колонки. Мари Родюк нет еще и тридцати. Она низенькая, живая, личико y нее точно розовый шарик с такими же веснушками, как и y ee старшего сынка Филиберa. Удивительное дело: из горла этой крохотульки рвется чудовищный бас, a из глотки огромной, ширококостной Фаледони еле просачивается тоненький скрипучий дис кант. Это несоответствие особенно поражает, коrда две кумушки схватываются. Позументщице уже под пятьдесят, и движется она не спеша, зато кулак костлявый и тяжелый. Она вечно жалуется, что с четвертого этажа, где Мари Родюк мастерит свои плюмажи и султаны, к ней летят дерья. Шиньон вторит ee жалобам, a мама, которая помогает позументщице изготовлять галуны, объяснила мне, что если пух осядет на свиных жилах, которые она обматывает золотой канителью и шелком, то придется потом переделывать все заново. Мама поселилась y позументщицы и работает на нее, поэтому, казалось бы, ей тоже полагается ненавидеть торговку пером, но она никакой неприязни к ней не испытывает. Вообще ссоры возникают беспрерывно, и мотивы их удивительно разнообразны, равно как и их чисто механическая повторяемость. Например, из-за петуха тетушки Фалль, который будит на заре весь наш тупик. Хозяйка держит своего кочета в клетке вместе с тремя курочками. Клетка подвешена как раз над самой колонкой и является главным украшением мансарды, где ютятся супруги Фалль и их четверо золотушных отпрысков. Иными словами, на головы женщин, приходящих за водой, сыплется куриный помет. Десятки раз дядюшке Фаллю приходилось оборонять вход в мансарду от полчища всклокоченных фурий. К счастью для петуха, литейщик обладает силой и отвагой рыцаря Баярда. До сих пор они с Бастико оспаривают друг y друга место первого силача Дозорного тупика и по любому поводу переходят в рукопашную. Когда литейщик и медник дерутся на кулачках, выпивохи и зеваки окружают их тесным кольцом, из окон следит за ними вся прочая публика; но на самом-то деле настоящий Геркулес -- это Барден, только глухонемой кузнец никогда не дает воли рукам. Мужчины ссорямся и бъюмся зверски, do крови -- в омличие от женщин, чъи ссоры киснум, бродям, как в квашне, годами и конца им не видно. Причин для женских дрязг множесмво -- зависмъ, уязвленное самолюбие, сплемни, грязь; a мужчины бъюмся из гордыни, за неловко сказанное слово или помому, что npoпусмили лишний смаканчик. A также за чесмъ дамы. Взямъ хомя бы Пливара, общепризнанного и неоднокрамного рогоносца, чего мупик не даем ему забымь, возможно, еще и помому, что не может взямь в тполк, омкуда y его cyпруги макой бурный ycnex. Досмамочно взглянумъ на эму перезрелую мамрону -- где бы мам взямъся легкомыслию? Очевидно, и впрямь сущесмвуюм микробы вражды, и особенно зловредны me, что зреюм подепудно; чмобы не ходимь далеко за примерами, упомяну презрение макого вом Вормье и макого вом Нищебрамa к каменомесy имальянцу Пальяммu и к pусекому Чеснокову, рабомающему на бойнях в Ла-Виллем. И чахомочный безрабомный Вормье, и запаршивевший поденщик Нищебрам внушили себе, что все зло идем от иносмранцев. Таков был народ в повседневной жизни. Таким я его омкрыл для себя, свалившисъ с высом своих семнадцами лем. Для меня в Рони народ был Прекрасным принцем из волшебной сказки под названием "Революция". Предок говорил мне, сидя y камелька, о Свободе, о Peепублике, о Социалькой -- и все это, равно как и прогресс и будущее, могло быть делом рук только великого и великолепного умельца -- народа, избранной частью коморого является рабочий класс. Haрод виделся мне богамырем из cmaринных фолианмов с яркими карминками. Огорченный мелочносмъю, злобой, эгоизмом и алчносмъю наших деревенских соседей, я умешал себя: "Ведь они кресмьяне, и только кресмъяне, но есть еще народ, настоящий рабочий народ, есть совсем новый класс фабричных Парижа, есть пролемариam, чисмый, свемлый...* Как-то вечером, когда Вормье омколошмамил свою cyпружницу, когда эмом рогач Пливар обозвал свою жену npoмухшей рыбиной, a Фалль с Басмико сцепились в кабачке y смолика, под коморым храпел мермвецки пъяный Нищебрам, я npucмупил к Предку: -- Hy скажи, скажи, разве вом это -- пролемариam, народ?! -- Предсмавь себе, сынок, что да. И он еще улыбался, cмарый хрычl Тупик то хмуро, то яростно поглядывал на четыре огромных, забранных решеткой окна на втором этаже виллы "Дозор". Против них coсредоточена вся социальная ненависть, ненависть к хозяину, к буржуа, к Империи. B тупике не грозят кулаком небу, хватает и второго этажа. Со дня отъезда господина Валькло госпожа Билатр, привратница, именуемая Мокрицей, стала тише воды, ниже травы. Пока ee патрон был здесь, она чувствовала себя важным лицом, огрызалась, a теперь незаметно скользит вдоль стен, как пес, оставленный хозяином. Она все время при муже, безногом ветеране, помнящем еще Севастополь; он доживает свои век в их каморке под лестницей в обществе единственно дорогих сердцу привратницы существ: сланиеля Клерона, левретки Филиды и гневливой сиамской кошки Береники. B квартире господина Валькло, согласно его собственному плану, просторная комната была отведена под гостиную и спальню. Створки окон обтянуты войлоком и занавещены тяжелшш портьерами. Даже стены чем-то обиты, дабы заглушать звуки. Закрывая за собой двери, вы оставляете за порогом все внешние шумы. Впечатление необычное: как если бы вы внезапно оглохли. Мебель кубинского красного дерева с бронзовыми инкрустациями, лрекрасная музейная тяжелая мебель -- стиль ампир, настоящий старинный ар. -- Hy как, нравится тебе? -- шепнула мне Марта, когда мы потихоньку проникли в этот бастион тишины.-- Hy и свинья поганая, этот Кровосос. Гравюры на эротические сюжеты позволяли предположить, что владелец виллы вряд ли вводил гостей в эти покои, разве что избранных посетительниц... Отныне, по решению Марты, это мое жилье. Она опасается, что мои частые визиты к ней, в ee развалины, могут привлечь внимание к тайничку, которым она весьма дорожкт как наблюдательным пунктом. A здесь, поднимаясь по лестнице, я для посторонних взоров просто иду к своей тетке, a затем незаметно сворачиваю... A очутившись "y себя", могу хоть орать во всю глотку! -- Здесь, по-моему, тебе удобнее будет заниматься своей писаниной,-- каждый раз Марта чуть-чуть запинается на этом слове. Воистину тронный зал! Мы сговорились насчет условного стука. Она вручила мне ключ, сделанный Пружинным Чубом, подручным слесаря. Остаюсь один среди всей этой тшпины, среди этой роскоши, и горло мне сжимает страх богача, которому не удалось вовремя бежать из Парижа. Марта все умеет устроить. Мы перевезли вещи к Cepрону -- она устроила; сено для Бижу -- опять она; место под навесом кузницы для нашей пустой повозки -- опять-таки она... Bo всем .тупике только Марта, не считая, конечно, Пробочки -- белобрысенькой негритянки, -- умеет понимать глухонемого, и он ee понимает; словом, они так спелись, что, когда кто-нибудь обращается к кузнецу со сложным вопросом, непременно кличут Марту. Иногда я ловлю на себе ee взгляд, не простой взгляд. Вот, например, сейчас я было подумал, что она хочет объясниться мне в любви -- как бы не так, держи карман шире: -- Флоран, обязательно научи меня читать. Ho прозвучали слова эти как любовное признание. Суббота, 3 сентября. Утро. Слухи о разгроме армии и капитуляции растревожили весь Бельвиль. Сейчас здесь не разговаривают, a рычат. Люди перекликаются через форточки с посетителями "Пляши Нога". Тупик почти не спит. Крошка Мелани, моя двоюродная сестричка, заливается в мансарде, где поселились Tpусеттка и наш Предок, но старика таким пустяком не разбудишь, и, когда малышка замолкает перед новой порцией рева, я слышу, как он с присвистом храпит. По ту сторону лестничной площадки Чеснокова успокаивает своего новорожденного сынка, напввая ему грустную песенку, очевидно украинскую колыбельную. A тут еще петух Фалля закукарекал раныне времени. Лошади, запряженные в экипажи всех видов и стилей, взбираются, подстегиваемые кнутом, на крутые улицы предместья, a потом спускаются к заставе. Среди них катят под общий смех похоронные дроги, все в гофрированных лентах и со всеми прочими полагающимися по случаю финтифлюшками, только сейчас они завалены мебелью и статуэтками из чьего-то будуарa. Богачей оказалось так много, что им все годится в качество средств передвижения, даже катафалки, лишь бы куда подальше. И они так торопятсяудрать, что неохотно уступают дорогу даже воинским частявi. Одиннадцать часов вечерa. Над туirаком pеет знамя. Красное. Его вручили Непорочному Зачатью -- Святой шлюхе, как выражается Шиньон, живущий этажом ниже. Древко примотали веревкой к вскинутой руке, благословляющей нищий люд тупика. Огненный цвет Революции полощется среди листвы второго каштана. Вообще в Бельвиле много знамен, и красных и трехцветных. Национальные гвардейцы уже не расстаются со своей полуформой, a главное -- со своим оружием. Весь народ высыпал на улицу. С трудом пробираешься вперед, скользя между группками людей. To там, то здесь запевают сатирические куплеты в адрес Наполеона III, a в припеве упоминаются разные галантные похождения императрицы. Взобравшись на повозку или цепляясь за столб газового фонаря на перекрестке, разглагольствуют ораторы. К тупику обращается с крыши своей типографии Гифес. Он только что вернулся с Больших бульваров, где национальные гвардейцы Парижа избивали кастетами граждан, кричавших о крахe Империи. Вести о разгроме под Седаном подтверждаются, две или даже три французские армии окружены, и им осталось одно -- безоговорочная канитуляция. Император не то взят в плен, не то погиб. -- Ho в Тюильри,-- восклицает типографщик,-- больше боятся Революции, нежели поражения, больше боятся парижан, нежели пруссаковl B качестве доказательства он приводит тот факт, что в Бовэ отправили aрестантский вагон с заключенными из тюрьмы Сент-Пелажи, в подавляющем большинстве политическими. -- ...Граждане, это же наши братья, лучпме из лучшихl И отправляют их так спешно из страхa, что завтра сам Париж разобьет их оковы! И тупик рычит в ответ. Гифес терпелив от природы, объясняет он все ясно и понятно: Империя готова пожертвовать Францией, лишь бы спасти династию. 17 августа император решил по совету Трошю и Мак-Магона вернуться в Париж вместе с новой Шалонской армией*, встать y стеи столицы и таким образом охватить с флангов части, которые под лежат смене. Ho императрица, оставшаяся на время отсутствия Наполеона регентшей, была убеждена, что возвращение проигравшего войну императорa развяжет Революцию. Мак-Магон повиновался. Надеясь спасти монархию, он губит Францию, a также в первую очередь Шалонскую армию, которую он в xaoce бессмысленных маршей и контрмаршей без толку двинул против двухсот тысяч немецких солдат, прочно удерживавших позиции. A тем временем императрица Евгения переправляет свое имущество за границу. Все видели, как к заставе тянутся фургоны с ee гербами. -- ...Парижу и Франции не на кого больше рассчитывать, кроме нас! Будьте готовы! Завтра забьют барабаны, загудит набат. Выходите все на зов Бельвиля! Да здравствует Республикаl Да здравствует Социальная! Тупик бурно подхватывает, повторяет эти здравицы. Кажется, 6удто и сон y всех пропал; люди не хотят расходиться, расставаться. B "Пляши Нога" медник Матирас во все горло затягивает старую, еще 48-го года, песню: Haроды нам родные братья, Тираны злобные враги... Понедельник, 5 сентября. Четыре часа утра. У нас Республика! И мы тоже слили свои клич с бурей, опрокинувшей Империю. За моей спиной на роскошном ложе бастиона Валькло спит тихо, как мышка, Марта; голая ee нога свешивается над улочкой. Левая ступня обмотана мокрой тряпкой. Занимается заря, заря первого дня нашей Республики. Слать мне не хочется, но ноги ноют, закутался потеплее. Вчерa утром над Бельвилем стоял перезвон колоколов, возможно, и не в нашу честь, вчерa ведь было воскресенье,-- ну и пусть! Бронза пела на колокольне Иоанна Крестителя, она воспевала мятеж. Били барабаны от Менильмонтана до Ла-Виллета, от Бютт-Шомона до предместья Тампль. Под звуки оркестра проходили батальоны Национальной гвардии. Веселое солнце вставало над Бельвилем. Тупик окрасился всеми цветами фруктидорa. Медник Бастико вышел на улицу в форме национального гвардейца. Остановившись в воротах, он поднял ружьишко старого образца и воскликнул, обращаясь к невидимым собеседникам: "Вперед, други!" И те ответили из многих окон. Пливар стоял еще в одной рубашке, но успел натянуть на голову кепи. Марта нарядилась -- напялила юбку, в которой поместились бы две такие, как она, и приметала на живую нитку подол, подшив его чуть ли не на полфута. Ee шейный платок был таких ярких и кричащих цветов, что, взглянув на него, я невольно поднял глаза к нашему увенчанному красным знаменем Непорочному Зачатью. Знамя был о на месте. Между улицами Орийон и Фонтен-o-Pya образовалась стараниями граждан четырех парижских округов -- XX, XIX, XI и X, -- пробка. Столяр Кош, тоже в форме национального гвардейца, жаловался на беспорядок. Он опасался, как бы не пришлось Парижу заплатить слишком дорогую цену из-за того, что он лишился своих революционных вождей: почти все они либо в тюрьме, либо в изгнании. -- Первым делом надо вызволить из Сент-Пелажи Эда, Рошфорa * и других! -- воскликнул Матирас, y которого на груди висел помятый рожок. A гравер Феррье: -- Флуранса надо вернуть поскореe! По-прежнему шел разговор о вчерашней манифестации на Бульварах, где кучка смельчаков тщетно пыталась поднять против Империи толпу зевак. Наборщик Алексис видел, как полицейские сбили с ног на тротуаре возле театра "ЗКимназ" журналиста Артюра Арну * из редакции "Maрсельезы". -- Хорошо уж то, что теперь мы им ничего не спускаем,-- говорил он пришепетывая.-- Вчерa наши ворвались в полицейский участок и полицейского, выстрелившего в манифестанта, в ответ тоже обстреляли. -- Сегодня иначе нельзя, надо отвечать ударом на удар,-- подтвердил Бастико, хлопнув по своему ружью. -- Посмотрим, как ты это сделаешь! -- негромко проговорил стр.-- Ружья-то нам выдали, a патронов все еще дожидаемся. -- Какие это ружья,-- ворчал Феррье,-- старого образца. Старее самой смерти... Нам бы шаспо, мы бы сумели им показать! Над ликующим народом щедрое солнце, поблескивает оружие, пестрят военные мундиры: вроде праздник в честь Свободы. Там, где можно было видеть движущуюся толпу с возвышенного места, например с вершины бульвара Бон-Нувель, с угла улицы Люн, казалось, будто эти потоки каскеток, шляп, косынок, кепи пляшут. И впрямь ЛЮДРI не просто шли, они продвигались вперед, повинуясь внутреннему ритму гимна; изредка припев его взлетал над толпой, но y каждого в душе непрерывно пело и пело: Республика нас призываег Победить или умереть! Подобно тому как проносится ветер над колосящейся нивой, так над Бульварами от Мадлен до Бастилии проносилось: "Долой Империю! Да здравствует Республика!..* Марта вцепилась всей пятерней мне в плечо и подпрыгивала на месте, надеясь увидеть, что делается впереди и позади вас, и приговаривала: -- Hy и длинный этот Флоран! Чисто редька, чисто спаржа! По взрывам смеха, доносившимся с Бульваров, можно было достаточно ясно судить о ходе событий: как в Седане, так и в парламенте и в Тюильри -- разгром и дебаты... Наши армии, разбимые при Бомоне*, омброшенные к Седанской комловине, попали мам в кольцо железа и огня семисом орудий, из коморых били с высом, окружающих эмом- городок, двесми мысяч npуссаков. B Законодамельном корпyce Жюль Фавр внес предложение о низложении Наполеона III, но не решился noмребовамъ oмсмавки депумамов. Сейчас, когда смало муго, господин Тьер * снова вынырнул на поверхносмъ. Ему принадлежим идея создания правимелъсмвенного совема национальной обороны *. Депумамам левой хомелось бы провозгласимь Республику, но они слишком боялись развязамь Peеолюцию, коморая приведем к Социалъной pеспублике. Стоило вслушаться в шелест этой движущейся, колышимой всеми взтрами человеческой нивы, в ee голос, в эту пламенную дискусскю бланкистов, интернационалистов, прудонистов, якобинцев... Дискуссия замерла лишь ненадолго, когда вдруг кто-то сообщил сногсшибательную новость: -- Императорa в плен взяли! -- Тем лучше! -- отозвалась тысячеустая рать, которая и есть голос Парижа. Все время мелькали фигуры революционных борцов, хорошо известных в своем квартале. Марта кивнула мне в сторону маленького щуплого старичка в длинном широком сюртуке, затерявшегося в массе рабочих XlIIокруга: это был Огюст Бланки. Перед церковью Мадлен рабочие предместья удивленно замедлили шаг: там стояли великолепно обмундированные национальные гвардейцы, в полной форме, только приспущенной на брюхе: батальоны буржуазных округов. B блузе или в сюртуке, в кепи или шляпе, построившись в колонну или группами, шаляй-валяй, Париж стекался на площадь Согласия. -- Иди же! -- крикнула Марта, хватая меня за руку.-- Прорвемся, чертова башка. Я желаю сидеть в первых рядах и гроша ломаного не заплачу. Известно было, что происходит за оградой, Бурбонского дворца, за его стенами, rде заседал Законодательный корпус. Из здания выходили журналисты, приставы, от них узнавали новости национальные гвардейцы, кто при оружии, a кто без оружия. Они прибывали под командой офицеров, a то и своего выборного командира. У входа на мост постепенно скашrавались тысячи парижан всех званий и сословий. -- Председательствует Шнер... При этом имени Фалль, Матирас, Бастико, литейщики от братьев Фрюшан и машинисты из Ла-Виллета взвыли от ярости. Пока мы локтями прокладывали себе дорогу в толпе, Марта объясняет мне, что Фалли вроде беженцы не хуже нас: прежде чем стать литейщиком, наш Фалль, тот, под окном которого висит клетка с курами,-- работал на заводе Шнейдерa, где делали блиндажные плиты. Бастовал, за что его и прогнали, на работу рассчитывать не приходилось, слишком он был известен хозяевам; в мае его прибилокнам, в Дозорный, где они поселился в одной из конурок с женой, с четырьмя больными ребятишками и своим походным птичьим двором. Только тут я понял, почему наш сутулый богатырь так напирает на передних, стоящих в толпе y моста. B его крике: "Да здравст вует Республика!" -- есть и другой смысл: "Смерть Щнейдеру!" И таких, как он, немало. B глазах рабочих Эжен Шнейдер, владелец мемаллургических предприямий в Крезо, председамель. "Комиме де форж", один из управляющих Французского банка, смоящий во главе "Сосъеме женералъ*, личный совемник импеpaмрицы, был воплощением капимала. B XI округе знали Адолъфа Accu *, молодого механика, возглавившего вмесме с другими рабочими забасмовку на заводе в Крезо в январе 1870 года. Шнейдер вызвал могда крупную воинскую часмъ: mpu мысячи усмиримелей. Среди них были neхоминцы, уланы и жандармы. На meppuморию завода они всмупили с музыкой. Забасмовка с переменным ycпехом продолжалась mpu месяца -- при поддержм Инмернационала, редакмоpa газемы "Maрселъеза" Рошфорa, объявившего в своей газеме подписку в помощь басмующим, и художника Курбе *, ycмроившего с мой же целью высмавку своих кармин в Дижоне. B aпреле суд в Омене приговорил двадцамь пямь забасмовщиков к мюремному заключению в общей сложносми на двесми девяносмо восемь месяцев. Сопгни рабочих были выброшены на улицу без всякой надежды найми работу в своем округе. Apесмован был и Адолъф Accu. Вдруг перед нами открылся проход. To, что происходило в зале заседаний Законодательного корпуса, помню очень смутно. Я впервые попал во дворец: колонны, амфитеатр, фрески, трибуна -- все это впечатляло; впрочем, я сейчас думаю -- a ведь кто об этом теперь скажетt-- что события там разворачивались в атмосфере величайшего смятения. Марта тащила меня за собой через огромные залы, под сводами перекатывались крики, топот людей и вопль Фалля: оШнейдер, подайте мне Шнейдерa!" Добравшись до трибун, Марта подхватила свои юбчонки, перешагнула через перила, вскочила на скамьюправыхдепутатов. За нами мчался какой-то молодой бородатый рабочий, размахивая трехцветным флагом. Рабочие, буржуа и национальные гвардейцы, демонстративно срывавшие императорских орлов со своих киверов, теснились на трибунах, выкрикивая без устали два слова: Гифес спросил слесаря: -- A сейчас ты что рассчитываешь делать? -- Да сам не знаю. -- Не знаешь, и ладно,-- заключил тштографщик,-- ты все равно на всю жизнь наш. На взгляд нашего тупика, нет ничего общего между тем снарядом, который выдускаешь по врагу, и тем, который враг бьет по тебе. Одно дело -- наши убитые, другое -- ихние. Единственно, кто выше этих сегодняшних страстей,-- это приверженцы Интернационала, такие, как, скажем, Гифес и Алексис, да еще двое-трое старых неисправимых мятежников, оригиналов вроде нашего Предка. Здесь, в тупике, властно царит единственное чувство -- безоглядный патриотизм. Убили француза -- преступление, убили пруссака -- подвиг. И в "Пляши Нога", и в коридорax, и y водоразборной колонки все сходятся на том, что пруссака надо вздуть, вздуть так, чтобы ни крылышек, ни лапок не осталось, в порошок растереть, a крошки, если таковые будут, вымести поганой метлой. B начале войны соглашались гнать врага до Берлина "пинками под зад", a теперь ему и в такой милости отказывают: "захватчик удобрит наши нивы..." Надо иметь поистине железный характер, как y дядюшки Бенуа, чтобы не поддаться. -- Непобедимая Франция,-- хихикает старик.-- Да y меня от этих вечных глупостей с души воротит. B разгневанных и недоверчивых предместьях поговаривают о создании в каждом квартале специального "комитета бдительности", уполномоченного контролировать действия новых мунищшалитетов, бесстыдно навязанных Ратушей. Идея конмроля шла от Инмернационала, он-mo не сидел сложа руки. Вечером 4 сенмября члены секции собрались вмесме с Федеральной паламой рабочих общесмв * и noмребовали муниципалъных выборов, опгмены всех законов npомив свободы печами, собраний и aссоциаций, полимической амнисмиu, немедленного apecma бывших должносмных лиц Импеpuu, a также ux агенмов, в часмносми всех членов так называемых брitгад "безопаеносми". To же собрание, npоисходившее на площади Кордери *, приняло "Послание немецкому народу", привожу здесь его первые и заключимелъные cмроки: "Ты ведешь войну лишь npомив импеpamopa, a не npомив фрапцузской нации, мвердили и повморяли мебе мвои правимели. Человек, который развязал эму брамogбийемвенную войну, который даже не сумел досмойно умеремь и который сейчас попал в мвои руки, не сущесмвуем для нас более... ...Так давайме же, Германия и Франция, npомянем друг другу руки с двух берегов реки, смавшей предметом pacnpu. Забудем военнъte npecмупления, которые no воле деспомов мы совершали друг npомив друга. Провозгласим Свободу, Равенсмво, Bpaмсмво народов. Заложим евоим союзом фундаменм для Соединенных Шмамов Европы. ДА ЗДРАВСТВУЕТ ВСЕМИРНАЯ РЕСПУБЛИКА!* x x x Мы с Пружинным Чубом вернулись домой уже в темноте, руки y нас затекли, ладони все липкие, потому что мы от предместья Тампль до Бrотт-ПГомона расклеивали красные афиши с призывом к немцам. -- Так они тебе сюда прибегут, так тебе и будут читать это обращение, да еще такое длинное,-- ворчал старший сынок Селестины. Трижды мне пришлось переклеивать объявления, которые он налепил вверх ногами, a ведь я ему двадцать раз объяснял, что, где большие буквы, там верх. И вдруг под аркой y входа в наш тупик -- два стража с саблями наголо, в сапогах, в круглых шапочках без козырька, зато увенчанных пером, в широких красных рубашках, стянутых поясом, a за пояс заткнуты два пистолета. Движением подбородка они показали нам: проходи, мол, мимо -- и крикнули: "Vi-a!" 1 Мы запротестовали: мы же здесь живем. Они о чем-то с минуту посовещались на незнакомом нам языке, потом один из них повернулся и крикнул: "ПальяттиI" На зов приблизился каменотес. Он был в такой же форме, что Проходиf (имал.) и те двое. На их вопросы отвечал по-итальянски. Hac пропустили. -- Что это за форма такая? -- Гарибальдийская. Шестнадцать свечей в четырех серебряных подсвечниках освещали поистине феерическую картину. Я даже ущипнул себя, a то ни за что не поверил бы, что Нестор Пунь мог самолично притащить из дому два вольтеровских кресла, застлать стол этой белоснежной скатертью, расставить дорогую посуду, разложить серебряные приборы. И хозяин "Пляши Нога", и его гарсон прислуживали без фартуков, в чистеньких рубашках. B темном углу y кузницы были привязаны семь чудесных, явно офицерских коней. Ho там им было тесно, и они беспокойно переступали с ноги на ногу, ржали, били копытом о землю, грызли удила. A наш Бижу, привязанный возле окошка сапожника, поворачивал к ним свою многоумную башку прожившего долгую жизнь коняги и, должно быть, думал: "Эх, детки, детки, скоро и вы угомонитесь, я-то уж давно угомонилсяl* Четверо офицеров, тоже в красных рубашках, ужинали и, сдвинув лбы, негромко переговаривались с сидящими за соседшш столом, тоже чистенько накрытым, но, конечно, без всей этой роскоши. Второй стол стоял чуть подалыне. Пальятти подтолкнул меня к почетному столу. B кресле прямо передо мной восседал наш Предок. -- Это и есть ваш мальчуган? -- мягко спросил человек, сидевший напротив Предка. -- Да, он. Кресло првернулось на ножках в мою сторону. -- Я Флуранс. Флуранс! Дня не проходило со времени нашего прибытия в Париж, чтобы кто-нибудь не говорил о Флурансе, хоть и по-разному о нем говорили. Сын знаменимого физиолога, Гюсмав Флуранс, еще не досмигнув двадцами пями лем, смановимся acсисменмом омца в Коллеж де Франс. Вудучи обвинен в том, что на своих лекциях он замронул религию, Флуранс бежим за границу. B 1866 году он спешим на помощь к кримским повсманцам. B 1868 году мямежники, одержав победу, иэбираюм его главой своей депумации. B Афинах Флуранс попадаем в ловушку, paссмавленную греческим правимельсмвом и французским посолъсмвом; его, связанного, бросаюм в мрюм французского пакембома, a его моварищей кримян насилъно омправляюм обрамно на Kpum. Вернувшись в Париж, Флуранс публикуем в газеме своего друга Рошфорa "Maрсельеза" серию cмамей "Армия и народо, B 1869 году его приговариваюм к мрем месяцам мюрьмы no обвинению в организации двух публичных собраний в Бельвиле. Одиннадцамого aпреля он пишем из мюръмы Мазас: ",..Чмо касаемся обвинения в подсмрекамелъсмве к ненависми и неуважении к правимельсмву, что мне равно инкриминируемся, то я счимаю наисвященнейшим долгом каждого гражданина, о чем заявлю в своей защимимельной речи, подсмрекамъ своих сограждан к иным чувсмвам, нежели любовъ и уважение к правимельсмву, которое нарушаем все свои обязамельсмва, губим Францию и, к величайшему нашему позору, приведем нас к новому Вамерлоо и новому вморжению...* Через год и чемыре месяца Наполеон III капимулировал в Седане. Apесмованный во время манифесмации 7 февраля 1870 года и приговоренный к ссылке, Флуранс бежим в Грецию. Двадцамъ mpемьего июля он пишем из Афин: "Помоки крови льюмся сейчас no вине динасмиu Бонапармов. Когда же человечесмвом будем управлямь Разум? Когда избавимся оно от эмих идолов: королей, apисмокрамов и ux шумов? Когда омдасм оно все свои силы на просвещение, на всеобщее счасмье, a не на удовлемворение эгоисмических npимязаний кучки паразимов?" B авгусме 1870 года Флуранс возвращаемся во Францию через Швейцарию, где его apесмовываюм как npусского шпиона, ко он снова в последнюю минуму cnacaемся от paccмрела и возвращаемся в родной Белъвиль. Желая освободить мне место рядом с собой, Флуранс отстегнул свою великолепную турецкую саблю и положил ee прямо на камчатную скатерть, между серебряным соусником и хрустальным графином с белым вином. -- Бери, малыш, тут еще осталось крылышко цыпяенка. Он расскаэывает о своем aресте и вмешательстве его друга Рошфорa, который спас его, Флуранса, когда тот находился буквально на волосок от дюжины пуль. Небрежные жесты, звонкий, даже по-детски звонкий смех, теплый голос, который начинает вибрировать на высоких нотах,-- и каждому его слову жадно внимает весь тупик. -- Можешь остаться здесь, Флоран. Ты нам понадобишься. A мне больше ничего и не надо. Bo многом мне изменил чудодейсмвенный дар помнимъ все демали, каждую минуму, хомя, надо признамь, я записывад все сразу же или почми сразу после собымия. Тем не менее нынеt no прошесмвии сорока пями лем,-- в разгар бимвы на Марнеl -- mom вечер во всех подробносмях воскресаем в моей памями. Флуранс говорил о положении вещей, об осаде, уже смрашной, близкой осаде, a мы с Предком сяуишли. Флуранс разбирал политику нового правительства: -- Вместо того чтобы воззвать к энтузиазму сотен тысяч наших славных парней, вооруженных лопатами и мотыгами, идти с военными трубачами впереди и с развернутьши знаменами, генерал Трошю сдает земляные работы обычным подрядчикам, a те ломаются, уверяют, что им, мол, не хватает землекопов. Я как-то ходил смотреть на укрепления... Тут Пунь пришел сменить свечи, и Флуранс замолк, но его широкий, очень белый лоб все так же упрямо хмурился. Когда Пунь удалился, он вздохнул: -- Империю свергли, дотому что она капитулировала. Haрод не может примйриться с мыслью, что Франция разбита. Шулерa, рвущиеся к власти, ставят именно на эту карту. A захватив бразды правления, они тоже капитулируют. Флуранс намеревается взять в свои руки дела Национальной гвардии здесь, в Бельвиле, рассчитывая создать образцовую организацию. Он вспоминает о недавних восстаниях в Полыпе * и на Крите, он убежден, что опыт герильи полностью подтверждает и обогащает тезисы Узника, a именно: его "Инструкцию по захвату оружия". B эмих своих мезисах, написанных в 1867 году и предназначенных членам его секций, Бланки развиваем положения революционной макмики, рассмамриваем все ee aспекмы, включая возведение баррикад и смычки с npомивником, с мем чмобы усмановимъ в Париже дикмамypy, коморая подгомовим npиход коммунизма. Нынче ночью все звуки разносятся как-то особенно далеко. На востоке пропела труба где-то между Роменвилем и Менильмонтаном, возможно, даже в казарме на бульваре Мортье. Люблю твои вина и небеса, На тучных пастбищах стада, Хвойные темные леса, Селенья твои и города... Люблю я твой етарый Париж, Франция шоя! После долгого молчания Флуранс затягивает вполголоса: Свободой вскормленных сыновей И три твои Революции, Франция мояl .. Тут он замечает, что мы с Предком навострили уши. -- Эту песню сочинил гражданин Жан-Ватист Клеман *. Наши друзья бланкисты вызволили его из тюрьмы Сент-Пелажи. Он получил год за "оскорбление особы императорa и за подстрекательство к различным преступлениям". Флуранс замолк в раздумье, потом проговорил: -- Пушек! Пушек! Мы сумеем заставить правительство раздобыть пушки, отлить пушки и отдать их нам, именно нам!.. Снова молчание, вождь критских мятежников откинулся на спинку кресла, устремил взгляд к небу. И тогда он сказал: -- Предместья -- это наши мятежные горы, холмы Монмартра, Шомона, Вютт-o-Кая... и Бельвиль, мой Бельвиль! Огненная Украина, житница народных восстаний, моя твердыня, мой Синай, мой Олимп, родное мое гнездо...-- И своими длиннющими руками он словно обхватил половину Парижа.-- Кстати, о безопасности,-- заговорил он вдруг совсем другим, обычным своим тоном и, поставив локти на край стола, близко-близко придвинул лицо к Предку. И тот скомандовал мне: -- A теперь, Флоран, оставь-ка нас одних. Я поспешил распрощаться и направился к дому. Не приласкал даже Бижу, только кончиками пальцев, так, на ходу, провел по его крупу. Наш старикан лишь пыхнул ноздрями, ласка моя его, конечно, тронула, но разве этого он ждал? Едва лишь я приоткрыл дверь, как на меня что-то набросилось, видать кошка. Слава богу, что господин Валькло обшил салон тканью!.. -- Сволочь! Дерьмо! -- вопила Марта. Наша смугленькая крепышка вечно меня озадачивала; хоть и была она маленькая, a пришлось мне напрячь все силы, имеющиеся в моем непомерно длинном костяке, иначе мне ee ни за что бы не одолеть. Ho пока наконец я скрутил ей руки за спиной, повалил на ковер, придавил ей живот коленом и для верностн еще прихватил зубами ee yxo, она ухитрилась все-таки ободрать мне ногтями физиономию. -- Сволочь! Дерьмо деревенское! Утолйв свою ярость, она расхныкалась: -- ВеДь это же Флуранс! Понимаешь, что ты делаешь, или нет? Не мог за мной зайти! Или хоть бы позвал! A я-то весь вечер ждала, что ты вот-вот меня кликнешь! Не тут-то было! Пировал себе с Флурансом, пыжился, a я-то, идиотка, все ждала! Тут меня осенило, и я одной фразой положил конец ee буйству: -- A теперь ты и отъезд его пропустить, видно, хочешь? Так как мы не могли открыть окно из страхa выдать свои тайник, мы поднялись этажом выше, высунулись в окошко на лестничной площадке и стояли там обнявшись, потому что для двоих места не хватало, так что неважно, помирились мы или еще нет. Охрана и офицеры уже сидели в седле. И ждали по обе стороны арки. Флуранс держал своего вороного жеребца под уздцы, но прежде чем вставить ногу в стремя, обменялся с Предком еще нескольким словами. Вождь критских мятежников нахлобучил огромную фетровую шляпу с пышным плюмажем. Наш тупик да и весь Бельвиль хранили глубокое молчание. Хоть бы какой младенец пискнул! Даже шелудивые псы, дравшиеся под почетным столом за кости и объедки, и те ни разу не гавкнули. Вдруг запел знаменитый петух супругов Фаллей, и тут Флуранс с Предком порывисто обнялись. Два стража галопом проскакали под аркой, чтобы осмотреть Гран-Рю, один взял налево, другой -- направо. Флуранс вскочил в седло. Его окружили офицеры. Пятеро всадников дружно оглянулись и отдали честь, приветствуя нашего Предка, потом поскакали во весь р. Стук лошадиных подков гулко отдавался в переулках, улицах, под арками уснувшего Бельвиля. Судя по конскому топоту, всадники направлялись кавалерийским галопом к Бютт-Шомону. Еще не стихло цоканье копыт, как Дозорный тупик вновь ожил: на площадке взвизгнули колесики тележки безногого супруга Мокрицы, младенцы с лихвой наверстывали упущенное, трое завопили, словно по сигвалу. Заскрипели балки, звякнуло железное ведро под слишком долго молчавшей струей воды. Вормье принялся лупцевать свою супружницу, a супружница Пливара во всеуслышание обзывала своего 6лаговерного рогачом. Две фальшивые ноты: это Матирас прощался на ночь со своим старым рожком. Нищебрат открыл окошко -- проверить, no-прежнему ли Пресвятая Дева в своей нише вздымает красный стяг. Откуда-то налолзал запах кофе. -- Ox, шлюха! -- Проведя пальцами по щеке, я убедился, что она вся в крови. -- A ты, коровяк вонючий, лучше со мной не связывайся! -- усталым голосом шепнула Марта. 7 сентября. Весточка от отца. Он попал в плен под Седаном. Был ранен осколком в правое плечо, но, как он уверяет, ничего серьезного. Пишет сам, a он y нас не левша. Кроме того, нам стало известно, что французскую армию, попавшую в плен, пруссаки согнали на остров Иж, к северовостоку от Седана. Так или иначе, война для отца кончилась. ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ Четверг, 8 сентября 1870 года. Первый номер газеты Бланки "Отечество в опасности* вышел вчерa. B этой статье Узник вновь излагает свои проекты всеобщей мобилизации: пусть население Парижа будет разбито на батальоны солдат-землекопов, умеющих одинаково ловко управляться с лопатой, мотыгой и ружьемi Пусть льют пушки! И знаменитый друг Флуранса заключает: "Пусть пушечный залп поднимет тревогу и оповестит всех, что отечество в опасности. Пусть все поймут, что это начинается агония, если только не восстание из мертвых!* С воскресенья идут разговоры о ранении маршала Мак-Магона. Супруга маршала в сопровождении двух врачей-хирургов отправилась в Седан. Богатые кварталы льют слезы умиления и объявили подписку, дабы на собранные деньги преподнести золотое оружие этому "побежденному герою, более великому, чем любой победитель". Ho то, что до слез трогает Елисейские Поля, вызывает ухмылкуу Бельвиля. Официальные депеши сообщают о взятии Реймса, это менее сорока лье от Парижа. Пруссаки вступили туда, предшествуемые сорока кавалерийскими эскадронами. "C падением Империи Франция вновь обретает себя и сама распоряжается собой",-- пишет Луи Блан *, который только что возвратился в Париж. "Париж -- столица цивилизации, которая не есть королевство или империя,-- провозглашает Виктор Гюго,-- это весь род человеческий в своем прошлом и в своем будущем. A знаете ли вы, почему Париж -- город цивилизации? Потому что Париж -- город Революции". B Лионе, где провозгласили Республику раныпе, чем в столице, народ завладел ратушей, там учреждена Коммуна. Травительство адвокатов* отнюдь не торопится провести обещанные выборы; мэры, временно исполняющие свои обязанности и назначенные министром внутренних дел, судорожно цепляются за свои кресла. B mom самый день, когда была провозглашена Республика, Федералъная палама рабочих общесмв и naрижские секции Инмернационала собрались в 8 часов вечерa на площади Кордери. На следующий день вечером, 5 сенмября, рабочие делегамы явились в маком количестве, что пришлось пвоспользовамься* зданием коммунальной школы, иначе негде было бы провесми собрание -- еще бы, сошлось пямьсом человек! Bo вторник шел дождь. B сумрачном, пропитанном влагой тупике два каштана кажутся двумя алыми пятнами, словно бы покрытыми лаком. Кош выходит из своей мастерской, на все корки ругая грязищу, по которой, как огромный желтый паук с длинными лапами, разлилась лужа нашего Бижу. Пунь с помощью Леона втаскивает обратно в помещение столы. Матирас и Бастико, двое медников от Келя, вернулись с завода, но, так как их жены еще на работе, они, не заглянув домой, отправились в кабачок -- спокойно выпить винца. Мари Родюк, торговка пухом и пером, выйдя на порог, воцросительно поглядывает на небо, спрашивает совета y парикмахеpa -- соседа справа, y сапожника -- соседа слева, сидящих y окон, потому что опасается за свою готовую продукцию. Вдруг на Гран-Рю раздается звук рожка. Все лестницы во всем тупике трещат от перестука туфель, ботинок, сапог и калош. A за нашей аркой на Гран-Рю примерно сотня человек торопливо идет куда-то. -- Что случилось? -- Не знаю. Метров через пятьдесят нас уже три сотни. Мы почти бежим. -- Куда это все? -- Не знаю. -- Так чего же ты прешься? -- A я за ними. Когда мы останавливаемся, перед нами Фоли-Бельвиль, и нас уже тысячи три. Администратор зала торгуется о плате за помещение с каким-то блузником. Марта узнала его -- это бланкист Эмиль Уде *, он расписывает фар. Наконец дверизала распахиваются. Снова поет рожок, и Матирас ревнивым оком следит за горнистом. Рассаживаемся. Я задыхаюсь, затертый между гигантом Бастико и Селестиной Толстухой, в телеса которой меня постепенно вжимают, потомучто с другого моего бока -- сплошной мускул. Наш тупик представлен весьма широко: тут Гифес, Жюль, его дружок Пассалас, Пальятти, Чесноков, Фалль, Матирас, Вормье, Ншцебрат, Марта, Пружинный Чуб, Мари Родюк, Шиньон, сапожник, Пунь, долrовязая Митральеза, не говоря уже о ребятишках -- обоих Бастико, троих Маворелях и многих других. Зал битком набит, среди публики -- мундиры национальных гвардейцев, прибывших из Ребваля, с улиц Туртиль, Map, с Американского рудника и с улицы Пуэбла; собралось много литейщиков, газовщиков, пилыциков, ломовиков, каменотесов, землекопов. A горнист, игравший на рожке,-- из 16-го батальона мобилъной гвардии. Всего только с десяток рединготов, a то все блузы, рабочие куртки, рабочие халаты и военные мундиры. Выбрали президиум. Председательствовал Эмиль Уде. Первым делом он поблагодарил нас всех за то, что мы собрались здесь, и предоставил слово Жюлю Валлесу. Пылкий трибун-журналист похож на свои статьи: широколобый, волосы длинные, расчесанные на прямой пробор, вольно растущая борода, взгляд поначалу взволнованный, a потом мечущий молнии. -- Граждане! Я сам из Ла-Виллета и Бельвиля.-- Гром аплодисментов.-- Когда нам приходится туго -- спросите сами y Ранвье и Уде,-- когда Империя нас преследует, затыкает нам рот, морит нас голодом, когда мы отчаиваемся, мы возвращаемся в Бельвиль. B этом краю адского труда, на этой классической земле мятежа люди всегда готbвы к бою...-- Переполненный, душный от дыхания тысяч человеческих уст зал Фоли ликует.-- Ваш энтузиазм, ваше мужество, ваше спокойствие не могут не поражать ум и сердце! Я принял решение жить среди вас, я'избрал себе отчизной этот мрачный угол(Умилительный демагогl) Затем журналйст описывает "Кордери, наш нынешний Зал для игры в мяч" *. -- Вечная сырость, площадь, со всех сторон стиснутая рядами домишек. B нижних этажах, где размещаются лавчонки, живут мелкие торговцы, a детворa их играет здесь же, на тротуарax. Тут не увидишь кареты. Мансарды забиты беднотой. Словом, так же пустынно, как и на улице в Версале, где третье сословие трусйло под дождем; но отсюда, с этой площади, как некогда с той улицы, на которую вступил Мирабо, может быть дан сигнал, может прозвучать призыв, и его услышат толпы... Прямо передо мной глухонемой кузнец с прокопченной подружкой на мощном плече яростно выкатывает глаза на группку спорящих. Губы его шевелятся, будто он пытается выговорить: "Тише вы". Тем временем Валлес продолжает. И вот он поднялся на четвертый этаж дома J*fe6 по площади Кордери, толкнул дверь плечом и вошел в большее пустое помещение вроде классной комнаты в коллеже. -- ...Сама Революция сидит на этих скамьях, стоит, прислонившись y стен, опирается на эту трибуну: Революция в рабочей блузе. Здесь Международное товарищество рабочих проводит свои заседания, и члены Федеральной палаты рабочих обществ тоже встречаются здесь. Что перед этим залом античные форумы! Из этих окон того и гляди вырвутся слова, способные разжечь народный гнев, совсем как те, что бросал народу громогласный Дантон в сорочке с открытым воротом из окон Дворца Правосудйя, обращаясь к народу, уже взбаламученному Робеспьером...ЭтосамТрудс засученными рукавами, Труд простой и мощный, с руками кузнеца, его орудия блестят во мраке, и он кричит: "Меня-то не убьешь! Меня не убьешь, и я скажу свое слово..." Литейщики, пилыцики, каменотесы, землекопы, механики и штукатуры гордо расправляют плечи. На площадь Кордери во время дебатов, длившихся четыре часа, неожиданно прибывает новое подкрепление: Комитет 20 округов *, каждый из которых представлен четырьмя делегатами. '-- ...Восемьдесят бедняков пришли из восыvшдесяти лачуг, они хотят говорить, хотят действовать, a если нужно, то и драться -- от имени всех парижских' улиц, объединеныых в нищете и в борьбе! Так же как и Валлес, все сменяющиеся на трибуне ораторы не слишком склонны доверять правительству, "клике" Трошю, "состоящей из Жюлей и адвокатишек, куда более пекущихся о личных своих интересax, нежели о защите родины". -- A пушки? Ни для кого не секрет, что нам не хватает пушек! Чего же ждут наши правители, почему не прикажут отливать орудия? Если понадобится, народ сам займется этим, сам отольет свои пушки и никому их не отдаст! B одну из кратких пауз, когда и оратор и слушатели переводят дух, за окном на улице раздается выстрел. B зал с криком врывается с полдюжины парней. -- Полицейский шпик! Он стрелял в наших. Здешние шпики попрятались после событий четвертого сентября, a теперь снова повылазили! Сюда идет полиция! "Да здравствует Республика!" B зале Фоли-Бельвиль тревожно поблескивает сталь: кухонные, сапожные и садовые ножи, напильники, целый aрсенал клинков, прихваченных из кухонь и из мастерских, отточенные лезвия, на кончик которых нацеплена пробка, чтобы сподручнее было пронести их под блузой; несколько пистолетов, еще теплых на ощупь --так долго держали их в кармане, так долго сжимала и ласкала их хозяйская рука; ножи с деревянной ручкой, кинжалы... Появляются даже два топорa и коса, как только ухитрились их протащить, дьяволы! B нише какой-то щупленький печальный человечек вынимает из карманов руки и протягивает горделиво-мужественным жестом две аккуратные кругленькие бомбы, приложив одну к другой, чтобы получилось бол"e внушительно. -- Что ж! Мы их ждем! Можно прождать так до утра! Должно быть, им уже обо всем сообщили... Имя жертвы известно: Лар. Убийца, как это всегда бывает, скрылся. Прежде чем разойтись, собравшись в Фоли-Бельвиль дают торжественное обязательство присутствовать на похоронах гражданина Ламберa. Жюль Валлес произнесет надгробное слово. На обратном пути уже действует самостийно комитет бдительности нашего тупика, хотя его еще не успели создать. -- Нам нужно немедленно послать своего делегата в мэрию! Вечером того же дня Жюль Валлес явился в "Пляши Нога" вместе с Эмилем Уде, который расхвалил ему шпигованное мясо под соусом, что подают в заведении Пуня. К ним подошел Матирас. -- Если вам горнист когда понадобится... -- Ба, горнист всегда найдется,-- ответил ему Уде. -- Как-то я набрел на остатки разбитого полка, гревшегося на солнышке. B куче разного хламья я отыскал рожок, протянул его какому-то одноглазому молодцу и сказал: "A ну-ка подыми его повыше и играй во славу Революции*. И представьте, сыграл. Пунь расщедрился -- выставил мальвазию. A через час пошло веселье. Хохотали по любому поводу и без всякого повода. Наши вояки разрезвились, как дети. Уде продемонстрировал свои штаны, расползавшиеся по швам, но тут Бастико крикнул, что по сравнению с его это, мол, пустяки... И тут же вся обжорка стала показывать друг другу свои зады, y кого штаны изношенней, y кого больше штопки. И все это вполне серьезно, даже с какой-то невиданной прежде гордостью. Нет, решительно мода меняется. Суббота, 10 сентября. Марта с утра до ночи бубнит: раз все должны быть организованы -- и Национальная гвардия, и рабочие, и женщины, и ветераны и стрелки,-- так почему бы не организоваться детворе? Ребятишки повсюду --- дома, на улице, лезут куда им не положено. Никто на них внимания не обращает. Ей хочется создать детский комитет бдительности, причем без ведома взрослых, где мне отведена роль Валлеса, a она будет, это уж само собой, Флурансом, Вланки, Варленом, и Трошю одновременно. Ho я несправедлив в отношении Марты -- нет ни грана бахвальства в честолюбивых планах этой отчаянной девчонки, поскольку она намерена держать свою организацию в полнейшем секрете. И это уже не игра. Париж отныне на военной ноге. Ho что осталось Франции? Знаем мы об этом немного, и то немногое, что мы знаем, не слишком радует. Бывший импеpamop Наполеон III пребываем в качесмве военнопленного в замке Шпандау к северо-западу от Берлина. По его приказу две армии должны были форсировамъ Рейн; первая, под командованием Мак-Магона, сдалась в плен под Седаном, вморая, под командованием маршала Базена, блокирована в Меце и не может рассчимывамь на подкрепления. Несколъко крепосмей еще пымаюмся conpомивлямъся: на восмоке -- Смрасбург, Бельфор, Туль и Верден, на севере -- Перонн, Лилль и Лар. Реально сущесмвуем лишь одно крупное соединение, a именно XIII корпyc генерала Винуа *. Сформированный в самые последние дни, он не смог nocпемь вовремя к Седану, и, худо ли, хорошо, вернулся в смолицу; надо сказамь, что зрелище эмих беспорядочно бредущих, пьяных от усмалосми солдам вряд ли cпособно поднямъ дух naрижан, на чьих глазах измученные nepеходами люди валяюмся в грязи на авеню Великой Армии, рыгаюм, храпям, сморенные живомным сном. Не вчерa Париж родился на свем божий, но макого смрашного зрелища, какое предсмавляло разномасмное это воинсмво, кишевшее на его улицах, даже он не видывал. И вом в эмом-mo муравейнике народ, разъяренный npомив npуссаков, не доверяющий своим минисмрам и генералам, nocмепенно начинаем организовывамъся сам. Приходимся дейсмвовамъ no наимию, и бысмро дейсмвовамь, не спуская глаз и с насмупающих немецких войск, и с весьма подозримельного "правимельсмва националъной обороныь, которое ждем лишь подходящего случая, дабы омдамъ Францию npуссакам, no возможносми без большого скандала. Марта и Торопыга притащили мне афишку, набранную в два столбца, и потребовали, чтобы я вслух прочел ee всем неграмотным нашего тупика. Это обращение Викторa Гюго к немцам, вот его заключительные слова: "Ныне я говорю: немцы, если вы будете упорствовать, что ж, вас предупредили, действуйте, продвигайтесь, идите штурмом на стены Парижа. Они устоят вопреки всем вашим бомбам и митральезам. A я, старик, я тоже буду там, хоть и без оружия. Мне пристало быть с народами, которые гибнут, мне жалки те, что с королями, которые убивают". Понеделышк, 19 сентября. Два часа утра. Хочу поскореe записать все, что произошло со мной в тот прекрасный осенний день, в то воскресенье, когда я открыл для себя новый материк: Париж. Сияющий рассвет сулил превосходную погоду, и, кажется, само небо клятвенно подтверждало это чириканьем воробьев, одышливым дыханием собак, ленивым потягиванием кошек, веселым "добрым утром" соседей, внезапной прелестью женщины, пришедшей по воду, какимито особенно добродушными движениями грубых пальцев, набивающих трубку. Когда радуешься солнцу, вставшему отнюдь не с левой ноги, сама прозрачность воздуха побуждает тебя взвесить, как много ты терял до сих пор, оттого что не купался с головы до ног в этом утреннем блаженстве, a подставлял ветру и солнцу только лоб, губы, уши, глаза и кожу, не слишком-то чистую. И невольно приходишь в ярость, которая побуждает тебя нагнать упущенное прекрасное время. Я впервые догадался об этой клятве утренней зари, впрочем, полагаю, что ee можно подстеречь только в Париже. B тупике прямо посреди нашего свинюшника щебечет что-то юное существо, невысокое, стройно-девическое. Марта. B соломенной шляпке, щедро украшенной бантами, в лиловом корсаже с остроконечным вырезом, в широкой юбке, которая худит ee и прибавляет ей роста, с зонтиком под мышкой, наша неподражаемая смуглянка раздает огрызки мяса шелудивым псам, обитателям тупика, включая Клерона и Филис, не забывает она и котов. -- Здравствуй, Флоран! A я тебя жду. Недоставало только чтобы Марта меня спросила, как ни в чем не бывало, хорошо ли я провел ночь. Чертова девчонка, я ведь не видел ee целых двое суток! Она осматривает меня с головы до ног: все, что на мне было надето по случаю воскресенья, вызывало y нее еле заметную гримаску. -- Hy, идешь? -- Куда? -- Там увидишь. -- Знаешь что, Марта, хватит с меня твоих штучек, всех этих тайн и капризов. Либо ты мне скажешь, что мы будем делать, куда, куда... -- Раскудакался. B воротах, что-то насвистывая, появился Шииьон в новом костюме, при бархатном галстуке, с нафабренными усами. Не ссориться же нам в это утро, не стоит за6ывать, что обещал нам этот сентябрьский рассвет. -- Ладно... Уж раз ты злишься, я сейчас скажу, куда я тебя веду. -- Я злюсь? Я? -- Поведу тебя в гости к моему единственному другу, единственному моему родственнику. Голос ee дрогнул. Слабость, умиленная нежность? Женщины мыли входные двери, мужчины в рубашках мурлыкали, бреясь перед зеркальцем. Из приоткрытых окон вырывался праздничный гул голосов, яблочный запах шкафа с чистым бельем и неистребимое благоухание жареного лука... B my nopy naрижане еще не cмремились неомличимо походимь друг на друга. Каменомесы, с ног do головы в белом, носили красный шерсмяной пояс. Землекопы щеголяли в широченных шманах, в бархамных жилемах, обшимых золомым позуменмом. Рабочий умел хранить свое досмоинсмво, он не зкелал, чмобы даже в праздник его принимали за буржуа. B то воскресенье пролемариu надели свежевысмиранные шманы и блузы, y кого на голове была самая лучшая его каскемка, y кого фемровая широкополая праздничная шляпа. Hu за какие блага мирa они не вырядилисъ бы в редингом и цилиндр, ибо им дорого было появимься всей семьей в воскресной молчее y засмавы и услышамь себе вслед: tСмомри, смомри, машинисм идем!" или "A вом это пломник!" Улица была своего рода зрелищем, в тогдашнем Париже на улице можно было жить. Рабочий-кровельщик в хорошо выутюженных штанах, в маленькой синей холщовой каскетке о чем-то весело болтал перед витриной колбасной лавки со стройной рыженькой девицей, a та стояла простоволосая, прижав к боку локтем каравай хлеба, ивруке держала кровяную колбасу, еще теплую, завернутую в толстую серую бумагу. На перекрестке я замедлил шаг, чтобы осмотреться и решить, в каком направлении идти. Марта, помахивая зонтиком, медленно, упругим шагом --шествовала по каменным плитам и, восхищаясь всем, как непритязательный горожанин, впервые очутившийся на деревенских просторax, ловко лавировала среди кучек прохожих. Так через Тампль и Шато-д'O мы добрались до Бульваров. У заставы Сен-Мартен Марта взяла меня за руку уже привычным жестом и потащила на самую середину мостовой. Там, остановивпшсь среди бешено мчавшихся фиакров, военных повозок, ломовиков и ландо, Марта уперла руки в боки и попросила с подозрительной ласковостью: -- Посади меня себе на плечо... Мешкать в центре этого потока было слишком опасно, и мне оставалось только повиноваться. С высоты моего плеча Марта, приложив к глазам руку щитком, долго смотрела в сгорону церкви Мадлен и удовлетворенно вздыхала, a потом скомандовала: -- A теперь поворачивай, пахарь! Я шел, куда требовала Марта, в тайной надежде наконец-то побольше узнать о своей подружке, увидеть ee настоящее жилье, где она проводит долгие ночи без меня. B наш тупик она только наведывается, a вот fде же она ютится на самом-то деле? На площади Согласия люди прохаживалйсь перед статуей города Страсбурга, украшенной знаменами и цветами. У подножия катафалка лежала книга, где каждый желающий мог поставить подпись, дабы выразить осажденному Страсбургу cfiою признательность патриота. Марта полистала книгу с понимающей миной, потом поставила вместо подписи крестик. Полдень все еще свято выполнял посулы утра. Марта затащила меня в какой-то ресторанчик и уселась за чисто накрытым столиком. Прежде чем занять место, я с минуту топтался, охваченный сомнениями. Потом шепнул: -- A деньги-то y тебя есть, a? Марта фыркнула. Ясно, ресторанчик ничем не напоминал кафе Бребан, но зато был рангом куда выше, чем обычные обжорки... Моя подружка заказала тушеную говядину с овощами, телячье рагу под белым соусом, горошек с салом, сьip, виноград и бутылку легкого сюренского вина. Ела она не торопясь, клала в рот маленькие кусочки и долго их смаковала. Прежде чем запить еду вином, выжидала положенное время и, прихлебнув из стакана, тоже не сразу бралась за вилку. Горошек с салом она старательно доела до последней горошинки, ко всему глухая и немая. Потом посмотрела мне прямо в глаза мрачным взором. A в паузе между сыром и виноградом сказала медленно, но с той же энергией, с какой пережевывала пищу: -- Я никогда не знала своего отца. Или, вернее, могла выбирать себе любого, понятно? Я кивнул. Она отщипнула и отправила в рот несколько виноградин, отхлебнула полстакана вина. -- Когда я родилась, мать целых три дня с горя ревела. A когда я чудом выжила, она орала, что, мол, не заслужила такого наказания. Оправившись от этого тяжкого удара, она только об одном и думала: как бы меня больше не видеть. Зато едва я дрстигла возраста, когда уже смогла зарабатывать, мать взяла меня к себе. Марта ухмыльнулась и доела виноград все так же медленно. Потом допила вино: -- Моя почтенная матушка заставляла меня делать все, что только можно, для заработка. Все. Понимаешь? Я снова кивнул. -- Ничего ты не понимаешь. Марта прикрыла глаза и, почти не разжимая губ, произнесла: -- A теперь иди себе. Жди меня y статуи Страсбурга. Я начал было протестовать, но она даже зубами скрипнула: -- Иди, тебе говорят, дуралей! Когда наконец y статуи Страсбурга появилась Марта, она вся раскраснелась от бега. -- Дорого пришлось заплатить? Она с жалостью поглядела на меня, и я ясно прочел в ee глазах, что лучше мне было бы до конца своих дней сидеть y себя в Рони. К вечеру мы очутились на самой вершине Монмартрского холма, щетинившегося жерлами пушек. Под безоблачным небом панорама Парижа открывалась во всей своей кристальной четкости: видно было даже то, чего нельзя было видеть, a только знаешь, что оно есть, на вос токе -- лента Марны, ee широкая излучина y полуострова Сен-Mop, на юго-востоке -- Сена, потом она течет с востока на запад, и, наконец, на юго-запад. A над Венсенном, Монтрейем и Рони стоял дым. (Очевидно, это горели леса, ux подожгли, чмобы расчисмимь none для npucмрела.) Я пытался представить себе эти неприступные фортификации, этот надежный щит, прикрывающий столицу щит, воспетый на все лады. Здесь, на Монмартре, пахло свежескошенной травой. B вечерней газете, брошенной кем-то из артиллеристов, сообщалось, что пруссаки вышли к Марне. Как раз в это воскресенъе, 18 сенмября 1870 года, в то время как Париж фланировал, смеялся, садился за ужин, плясал и заполнял в вечерних муалемах меамры и концермные залы, npуссаки шли от Шуази-ле-Pya к Версалю, окружив наши позиции в районе Шамийона и Кламара. B два часа дня y засмав уже молпилисъ какие-mo насмермъ nepепуганные люди; это оказались naрижане, они еще с ympa омправились за город и, намкнувшись на неприямельские дозоры, бросились вспямъ. Последний поезд, омошедший от Северного вокзала, захвамили немецкие аванпосмы. Под началом принца Саксонского армия, шедшая с Maaca, охвамила Париж с северa, могда как III армия наследного принца Пруссиu окружала его с юга. Через несколько часов уланы обеих армий соединямся в районе Версаля и еесь Париж будем окончамелъно замкнум в кольцо. -- Танцевать умеешь? Движением подбородка Марта указывает мне кабачок на краю Шан-де-Полоне, где y подножия башни Сольферино уже вовсю идет бал. Слышен смех, потом корнет-апистон в сопровождении скрипок весело заводит "Полькужемчужину". Нет, танцевать я не умею. -- Тогда смотри! Она забирается на лафет тяжелого артиллерийского орудия и меня тянет за собой. Здесь, на вершине Монмартра, мы оказываемся в центре треугольника площадью тридцать четыре квадратных километра -- в узилище простого люда. Я обнимаю Марту. -- Скажи, где же тот друг, которого мы должны были повидать? Марта поднимает на меня глаза -- и вот уж не поверил бы: они полны самых настоящих слез. Заходящее солнце в этот сентябрьский вечер зажигает для нас на черном бархате Парижа два неграненых алмаза. -- Бельвиль, Менильмонтан,-- шепчет Марта, и голос y нее тоненький, как y засыпающего ребенка. Все вокруг затянуто сумерками, может, это не самое красивое, зато самое лучшее -- сереющее небо Парижа, старый его сообщник, посылающий столице свои р. Звон разбитого стекла и визг какой-то девицы сразу прерывают "Польку-жемчужину". -- Сколько тебе лет, Марта? -- A какое твое собачье дело? Вторник, 20 сентября. Ночь. Вчерa днем Париж впервые услышал звук пушечного выстрела. Марта потащила меня на самый верхний этаж виллы, туда, где мансарды. Из окошка, дающего свет лестничной клетке, можно выбраться на крышу. Ухватившись за трубу, мы напрасно обозревали окрестности. Канонада доносилась откуда-то издалека, совсем издалека. Ни вспышки, ни дымка, одно лишь неотчетливое погромыхивание, оно стихает на мгновение и тотчас же начинается снова. Ho не только нам с Мартой пришла в голову мысль посмотреть, что происходит, бельвильцы машут руками, подбадривая детвору, взгромоздившуюся на коньки крыш между улицей Ренар и улицей Ребваль. Мариаль оглаживает Бижу, a тот вздрагивает, прядеf ушами. -- Смотрите, он сразу повернул голову в нужном направлении. Животные всегда такое чуют. Среда, 21 сентября. Сегодня меня разбудил не звон Барденова молота о наковальню, a шум голосов и мычание, будто вернулись ярмарочные дни и тупик заполонили сбившиеся в кучу коровы. Я быстро оделся и сбежал вниз. Мясник, его жена, его дочка, двое подручных и жена Фалля, помогающая им по хозяйству, разместили по одну сторону арки шесть коровенок, a по другую -- пару телков. Поставили их как раз там, откуда меня и старика Бижу безжалостно изгнали. Моя тетка, ясена Чеснокова и сестра Каменского, собравшиеся на работу, остановились, не в силах оторваться от соблазнительной картины, которая рождала в воображении добрый кусок мяса. Все было забыто, даже фабрика на улице Амло, куда им надлежало спенrать. -- A я-то рассчитывал, что во время осады хоть чуточку похудею,-- острил Пунь, складывая руки на животе, округлом, как аэростат. Господин Бальфис, мясник, крепкий сорокалетний мужчина -- руки, торс поражали своей мощью,-- подозвал меня: -- Видел, как ты старательно ходил за лошадыо. Если согласен задавать корм моей скотине и убирать навоз, я тебя не обижу, только чтобы все содержать в чистоте. Понял? Теперь y нас на этот счет строгости пошли. Запомни хорошенько новые правила санитарной службы: хлев мыть два раза в день, раз в неделю -- дезинфекцня... Транспортное ведомство нам выдаст хлористую известь и карболку. Шиньон в отличие от прочих был недоволен: -- Значит, теперь мне целыми днявди коровьими задницами любоваться? С какой это стати их сюда нагнали? Парикмахеp призывает в свидетели столяра и типографщика, мол, из-за стада сейчас к ним ни один поставщик не сможет пробраться. Ho мясник при энергичной поддержке привратницы вместо ответа только размахивал запиской с собственноручным разрешением господина Валькло держать во дворе скотину. Кто-то хихикнул: -- Значит, вы его видели, нашего благодетеля? Так где же он укрывается? Другой подхватил: -- Как его здоровьичко? Мы о нем, знаешь, как 6еспокоимся!.. Сами понимаете, с тех пор как его нет с нами, нам жизнь не в жизнь! -- Странно,-- пробормотал типографщик Гифес, запустив свои длинные пальцы в бороду,--a я-то думал, всю скотину велено размещать в Булонском лесу! Появилась разгневанная Марта: -- Видал ты его, этого сукина сына Бальфиса? -- Почему же он сукин сын? -- Как почему? Достаточно на его ряшку посмотреть, сразу видать, что это за сволочь! И ежели он так старается, значит, почуял, что тут можно золото лопатой грести. A его дочка, эта кривляка Ортанс, чего она из себя корчит? Подумаешь тоже! Кусок сала! Вот уж действительно мясникова дочка! Ортанс Бальфис -- откормленная девица лет шестнадцати, белолицая, рыхлая, голова y нее не держится прямо, a лежит то на левом, то на правом плече, взор затуманенный, задирает HOC перед нами, мол, не для меня ваш Бельвиль, я в этой дыре только временно. -- Будь уверен, я всех коров и бычков Бальфиса буду пересчитывать каждое утро, меня этот выжига не проведет! И Марта на пальцах показала, как она будет проверять Бальфисово поголовье; Гифес серьезно посмотрел на взволнованную Марту, хотя и не мог скрыть улыбки. Из своей каморки спустился Вормье, с важным видом, как положено человеку в форме национального гвардейца, хотя от гвардейской формы y него только черное кепи с красным кантом и пояс, туго стянутый на новенькой блузе. Он уже не безработный. С тех пор как, согласие декрету, нуждающимся национальным гвардейцам выплачивают по тридцать cy в день, батальоны Бельвиля, Менильмонтана и Шарона заметно пополнились. B настоящее время в Дозорном тупике числится пятнадцать военных. B основном это холостяки в возрасте между двадцатью пятью и тридцатью пятью годами -- Алексис из типографии Гифеса, Леон из "Пляши Нога", Kaiиенский... Гвардейцы квартируют по домам. Всем им, за исключением Вормье и Каменского -- эти оба безработные,-- пособия не положено, и они не могут участвовать в учениях, о которых каждое утро возвещает барабанная дробь. B семь часов утраМатирас и Бастико спешат на завод господина Келя, Пливар уже за раскройкой кож y Годийо, Фалль стоит y печи в литейной Фрюшанов, a Кош и Гифес открывают двери своих: заведений. Что касается их воинских обязанностей, то они должны выходить на воскресные учения на час-другой и дежурить неподалеку от тупика вечером или ночью. При всем том они готовы в любую минуту бросить работу и взяться за допотопное ружье, которое им доверили на случай серьезной тревоги. Дюран, он же Нищебрат, будучи поденным рабочим, если бывает работа, трудится сверх всякой меры, домой возвращается, валясь с ног от усталости, без единой мысли в голове, сил ему хватает только на то, чтобы дотащиться до кабака. Если же работы не предвидится, Нищебрат слоняется, не зная, куда себя девать, в поисках теплого yrолка, или, как он сам выражается, "где огонек и дымок". Париж помешался на Национальной гвардии; я имею в виду не только наши нищие кварталы, где ежедневные тридцать cy гвардейца что-то действительно значат. Ho разве весь Париж не говорит о бароне Ротшильде, что он в полной форме дежурит на укреплениях? -- Хорошо бы послать дежурить вместе с бароном нашего Меде! -- воскликнул Шиньон. -- Меде, нищий, пойдет в национальные гвардейцы? -- как по команде paсхохотались обычные слушатели парикмахеpa Мари Родюк, Селестина Толстуха и госпожа Фаледони. -- A почему бы Меде не быть национальным гвардейцем? Тридцать cy в день никому не помешают! Марта выпрямилась, руки в боки, и вызывающе посмотрела на обычное сборище кумушек y водоразборного крана -- торговку пером и пухом, ee подружку, мастерившую разные украшения из бумаги, на позументщицу и на самую вредную кумушку -- Шиньона. Пятница, 23 сентября. Чудесный день, в такой только и бегать по полям с куском хлеба и бутылкой винца в корзинке, но пушка била без передыху. Наши дальнобойные орудия палят по строящимся немецким укреплениям в парке Сен-Клу. Куда девалось прежнее оживление! To ли было, когда мы прибыли из Рони! Еще затемно запевали свою песню молоты и молоточки, и y каждого своя песня: дробнаядробная -- y сапожника, чуть с растяжкой, громоподобная -- в кузнице. Потом неровный стук копыт и колес -- легкие повозки молочников. Наконец выезжали первые омнибусы линии Бельвиль -- площадь Виктуар, стои мость поездки три cy. Надежная связь с тридцатью тремя прочими маршрутами обеспечивалась тремя могучими бретонскими битюгами. Они вышагивают по-прежнему, но омнибусы почти пустые, и вид y них глуповатый, оттого, что вся мостовая предоставлена только в их распоряжение. Еще месяц назад омнибусы с теснившимися на империалах пассажирами гордо высились над обычной сутолокой двухколесных тележек, ломовых дрог, фиакров, фаэтонов, тележек с бутылками вина или груженных камнем. Единственное место, где еще слышен добродушный и ворчливый говор простого народа,-- это клубы. Мне они представляются гигантскими котлами, где варится-кипит будущее. Вход в бельвильский клуб в зале Фавье стоит всего два cy, в клуб Освобождения -- десять, в прочих клубах -- двадцать пять сантимов, за исключением клуба бланкистов на улице Appac и знаменитого Дворa Чудес, где каждый платит кто сколько может. Бельвильский клfуб помещается в танцевальном зале, стены расписаны клеевой краской, кругом зеркала и люстры. Порядок дня не уточняется, но чаще всего речь идет о национальной обороне вообще. После выборa президиума председатель сообщает о положении дел и не без удовольствия сопровождает все своими комментариями. На председательском месте сегодня высокий мужчина, настоящий скелет с потухшим взглядом, y него жиденькая короткая бородка, он в форме офицерa Национальной гвардии, на что указывают четыре серебряные нашивки на кепи. Залу он был представлен лаконично, как "Габриэль Ранвье, рабочий-декоратор*. Гром аплодисментов подтвердил его популярность y бельвильцев. При выходе из клуба я в толпе столкнулся HOC к носу с господином Жюрелем. Я собирался было проводить его немного, но он исчез, кинув только: -- B другой раз, молодой человек, уж иэвини меня. -- Кто такой? -- Один неплохой дядька, Мартаl -- Ты его хорошо знаешь? -- Да так... Встречал раза два-три. Ночи осажденного Парижа непроглядно темны, не то что в наших полях, и здесь не услышишь ни голоса лисицы, ни совы, ни соловьиную трель. Суббота, 24 сентября. Национальные гвардейцы сегодня впервые в Дозорном тупике были подняты по тревоге. Проходя по аллее Фошер, Жюль и Пассалас заметили световые сигналы, как видно предназначавшиеся для пруссаков. Чесноков, Пливар и другие, в мгновение ока схватив ружья и даже не застегнув поясов, без кепи, бросились к подозрительному дому, обнаружили мансарду с мерцавшей свечой и, взлетев по лестшще, ворвались к мадемуазель Орени. Портниха была в ночной рубашке. Она поставила свечу на подоконник, собираясь выйти по нужде. Другой вины за ней не обнаружили. Никогда эта старая дева не сочувствовала республиканцам и вряд ли исправится. Воскресенье, 25 сентября. Сегодня праздник господень, пушки молчат. Церкви полны бретонских мобилей. Погода великолепная. Стали чеканить пятифранковые монеты с изображением Республики. Вряд ли они заведутся y нас в Дозорном. Повозки, на которых развозили с вокзалов баrаж, реквизированы для нужд санитарной слуясбы. Муниципалитеты роют колодцы. Понедельник, 26 сентября. Только что кончил убирать коровий навоз. Подмел мостовую, вымыл ee, лазая буквально между коровьих ног. Потом задал корму и напоил скотину в тупике, включая, конечно, и Бижу. И так каждое утро... Усевшись на дышло нашей повозки, я смотрел, как работает глухонемой кузнец. Его подружка, Пробочка, с обожженным личиком, играла со своей куклой, взобравшись на балки навеса над кузницей. Барден мастерил мне вилы для уборки навоза. Он голый по пояс, вдеревянных сабо, в грубых тиковых штанах, в кожаном фартуке до щиколоток. Работал глухонемой не торопясь, но ни одно его движение не пропадало даром. Я стоял и смотрел словно зачарованный, как Барден, наклонялся то к горну, то к наковальне, движения его напоминали ухватки косаря, голова, розовая, яйцевид 1ЯЯ ной формы, уходила в могучие, холмами выступающие плечи, маленькие, кругленькие, очень живые глазки то приковывались на мгновение к железу, накаливаемому на огне, то возвращались к полосе, ожидавшей молота на наковальне, порой взгляд его отрывался от работы, и в нем светилась вся жившая в этом человеке застенчивость и нежность. Я думал: что способен понять такой Барден в клубных разговорax, в демонстрациях, как воспринимает осаду, войну, пруссаков? Как объясняет он себе все нынешние потрясения, со всей их путаницей и неожиданностями? Каков сейчас внутренний мир глухонемого кузнеца? Он наблюдает то же, что и мы, но он одинокий зритель драмы. Для него наша необъятная трагедия только пантомима, объяснение которой он может искать лишь в самом себе. Ведь не его же неразлучной Пробочке быть ему суфлером. Напротив, если верить Марте, девочка постепенно забывает те немногие слова, которые знала раньше и которые не нужны для общения с Барденом. И сейчас она устроилась на балке и что-то напевает без слов. За моей спиной обычные шумы Бельвиля. Шиньон в компании кумушек обсуждает полет "Нептуна". B ту пятницу летательный аппарат бесстрашного господина Дюруфа поднялся в воздух, имея на борту, кроме него самого, сто двадцать пять килограммов почты, и благополучно приземлился в окрестностях Эвре, так что шел уже серьезный разговор о создании овоздушной почты". У окна второго этажа ЛIляши Нога", где была квартира Пуня, красовался сам почтенный хозяин кабачка, a Леон с улицы бережно принимал из рук Пуня старые матрасы, не слишком надежный заслон от бомб для его питейного заведения. B последних номерax газет сообщаются расстояния главных пунктов столицы от прусских пушек, чей радиус действия всем известен... Я по-прежнему с увлечением следил за неистовой борьбой железа в союзе с огнем против железа... Теперь голова кузнеца была уже не похожа на розовое яйцо, a казалась древним куском гранита на верыrане горы в эпоху неолита, унаследованным нами от наших далеких предков. Бессмысленный брус металла становился разумным... Вот уже видны зубья, скоро вилы насадят на прочную ясеневую рукоятку. Кузнец вовсе не дикарь какой-нибудь, совсем наоборот, он владеет самым древним и самым тонким искусствомнашей цивилизации, он умелец... Интересно, научился ли он ремеслу до того, как стал глухонемым? Впрочем, если хорошенько вдуматься, то и все прочие обитатели вашего тупика для меня натуры не менее загадочные, даже самые близкие, которых я свободно могу расспрашивать. Они с удивлением слушают мои даже самые, казалось бы, простые вопросы, явно считая их дурацкими. -- Скажи-ка, Пружинный Чуб, каков твой идеал? -- Что? Что ты сказал? Идив... -- Hy, что ты видишь в своих мечтах? -- Это ты про сны, что ли? Проснусь -- и ничего не помню. -- Да ты послушай, ну что ты хотел бы иметь в жизни? -- Я-то? Хочу всегда, каждый раз, когда голоден, брюхо хорошенько набить да выпить вволю. Как по воскресеньям жрут. Вот как те, с улицы Мишель. -- A еще чего-нибудь? Hy, скажем, чего-нибудь получше? -- Ясно, по праздникам побаловаться малость не откажусь. -- Ты это о чем? -- Не соображаешь, что ли? Обеими руками он очертил в воздухе формы роскошного женского тела во вкусе Рубенса. -- A как же любовь? -- Это жениться, что ли? Мне, милок, торопиться некуда, успею еще тыщу раз. -- Нет, не обязательно жениться, просто любить до безумия, обожать девушку... -- Это как в песнях поется, что ли? Песни-то я любить люблю, но только в башке слова никак не держатся. Высокие мечты в нашем тупике реют довольно-таки низковато. Любой из наших, кого ни возьми -- Бастико, Матирас, Нищебрат, Вормье, Пливар,-- когда y них затуманится взор, a голос зазвучит томно, приступают, rлубоко вздохнув, к одной из любимых своих тем: напиться, нажраться, спать с бабой. Похоже даже, что все прочее -- только фокусы или же выдумки писак. Когда революционеры в клубах воспевают, наряду с будущим рабочего класса прогресс цивилизации, счастье Человечества, наши из Бельвиля наверняка понимают это только так: напиться, нажраться, спать с бабой. Bo всем этом легко, даже, пожалуй, приятно понежиться, как в ванне, и одна из главных причин, по какой я цепляюсь за свои дневник,-- это желание ускользнуть от заразы отупения. Даже с Мартой мои философские изыскания длились недолго. Ee идеал? -- Спать на простынях. -- И все? -- Да погоди ты! Каждый день. И на чистых. -- A любовь, Марта? -- Чего-чего? -- Hy, скажем, какой должен быть мужчина, с которым ты хотела бы связать свою жизнь? -- Пусть не пьет. -- To есть как это? -- Пусть бывает под хмельком только раз в неделю. Hy и, конечно, по праздникам. -- И все? -- A чего тебе еще надо? -- Hy a если он тебя бить будет? -- Это уж зависит за что бить. Дни мои заполнены разнообразными, часто нелепыми делами, о существовании коих я и не подозревал еще полторa месяца назад, да и сейчас их подспудный смысл, их реальная ценность порой мне просто непонятны. Hac кружит не доступный глазу необоримый поток, мы стараемся приукрасить его отвратительными неологизмами -- только на то нашего лексикона и хватает. Мы глухие, немые, слепые игрушки неведомых сил. Барден отрывается от работы лишь затем, чтобы послать улыбку наверх, Пробочке, которая мурлычет себе мотивчик, a слова знают только они двое. Девчушка играет на той самой балке, откуда она свалилась прямо лицом в пылающие угли. Правда, теперь над горном приделана металлическая сетка. Жесты искусного молотобойца, запахи угля и раскаленного металла, звон наковальни, всполохи горна и алое свечение железа в полутьме кузницы -- все это словно бы создано, чтобы дополнять друг друга. Именно в этой их объединенности -- какое-то древнее нерушимое спо койствие. Свист рубанка, срезающего стружку, пыль и запахи обрабатываемого дерева в темной мастерской столяра Коша тоже несут успокоение. Кузня да столярная мастерская -- единственные на весь этот ншций Бельвиль лоскутья вечности. По словам Предка, извечно еще и другое: Митральеза, Дерновка, кабачок, нищий Меде, наш Бижу... Ho дядюшка Бенуа повсюду видит нечто исконное: это свойственно его возрасту. Ho ни шлюхи, ни вино не способны так умерить мою тоску, как вот это зрелище: Кош или Барден за работой. Захватив концами клещей великолепные, еще дымящиеся вилы для уборки навоза, кузнец размахивает ими в воздухе. Любуется ими с минуту. Пробочка прервала свое мурлыканье. Человек создал орудие. Точным движением, даже не глядя в ту сторону, глухонемой швыряет свое творение в лохань, за целые четыре метра швыряет, и вилы с удивленным стоном, испустив последний вздох, погружаются в воду. Оказывается, рядом со мной Марта. Давно ли? Сколько я ни напрягаюсь, ни разу мне не удалось подстеречь ни ee появления, ни ee ухода. -- Флоран, двух коров и теленка не хватает. И тут же тянет меня за рукав. -- Ты куда? -- К мэрии, будем ругаться, чтобы Национальной гвардии обувку выдали. Истому как рукой сняло, я уже несусь вслед за нашей гуленой, я, осмеливающийся ворчать,-- игрушка на сей раз не столь уж непонятных сил. Два, a может, и три батальона с офицерами и барабанщиками во главе стоят в строю, все босоногие, засучив штанины и растопырив пальцы веером; хорошенькие, розовые, как лепестки цветка, и уродливые, грязные, заскорузлые ступни, приплясывающие на месте под окнами мэра,-- ради такого зрелища не жаль покинуть насиженное местечко. Впрочем, очень редко я раскаиваюсь задним числом, что увязался за моей смуглянкой. У мэра и его подручных единственный способ отделаться от этой осатаневшей голытьбы -- обуть их хоть кое-как. До позднего вечерa национальные гвардейцы бродят, прыгая на одной ноге от двери к двери, в надежде найти ботинки под пару. Среда, 28 сентября. Утро. Дозорный тупик не намерен терять своего боевого обличья. Нищебрат и Вормье ходят взад и вперед в полной военной форме. Под завистливыми взглядами ребятни Шиньон на подоконнике разбирает ружье: надо же его почистить и смазать маслом! A Пунь повесил свое на стену в зальце "Пляши Нога". Впрочем, во всех квартирах оружие висит на самом почетном месте. Мелюзга, проглотив наспех ложку супа, замирает в восторженном любовании и столь же восторженно глазеет на главу семьи; мужчинам не надоедает на ходу поласкать ладонью свое ружьецо, a сколько идет разговоров о том, какой прием сподручнее для стрельбы! Матирас опускается на одно колено, Пливар ложится плашмя прямо на булыжник, оба старательно разыгрывают сцену стрельбы, отдачи, да еще громко орут "бах!". К стене y входа в трактир прибиты "Правила обращения с ружьем*. Пришлось аптекарю Диссанвье скрепя сердце отправиться на поклон к своим покупателям, ему никак не удавалось привести в порядок ружье. Напрасно он держал совет со своим дружком мясником Бальфисом. Тот тоже ничего в таких делах не смыслил. Особенно унижало нашего аптекаря, что ему, человеку с дипломом фармацевта, надо разбирать свое ружьишко перед громко ржущими Бастико и Ншцебратом, учиться y них. Ему, который сумел добиться лейтенантских нашивок во время выборов офицеров. B тот самый вечер, когда Вормье получил свое ружье, он решил попробовать его и пальнул нз окна мансарды. Целил он в воробья, сидевшего на суку каштана y кузни, a вырвал несколько кирпичей из трубы на улице Клавель, что, впрочем, доказывало дальнобойность старенького ружьеца. Наш Дозорный тупик всегда начеку. Порой достаточно сущего пустяка -- и сразу помещения пустеют от чердаков до подвалов и жители вываливают на улицу. Это значит, обнаружилось какое-нибудь незнакомое лицо и в пришельце уже видят не просто прусского шпиона, a настоящего заговорщика, врага Республики. Всеобщая подозрительность подогревается еще чтением бумаг, обнаружен ных в Тюильри,-- газеты публикуют их выпусками. Чего только не узнал народ из переписки членов императорской фамилии: оказывается, Мексиканскаяэкспедиция, "эта величайшая идея царствования*, была просто-напросто грязной сделкой между банкиром Жекером и министрами. Ho главная сенсация -- это разоблачение довольно-таки смрадкой деятельности "черного кабинета", существование коего десятки раз отрицалось людьми, стоящими y власти. Оказывается, каждая статья, каждое перо в официальных газетах оплачивались по особому тарифу! Бельвиль с нетерпением ждет публикации длиннейшего списка журналистов и писателей на жалованье. Все продажно в этой Империи, начиная с самых важных судейских чинов. На основании обвинений, содержащихся в документах из дворцовоro aрхива, перед кассационным судом предстал высший чиновник высшего судебного ведомства Франции некий господин Девьенн. B качество посредника он помог выпутаться из неприятностей Наполеону III, когда забеременела Маргарита Белланже, одна из любовниц императорa. Обнаруженные документы доказывали, что "дело бомбометателей", разбиравшееся в Блуа в июле этого года, полностью сфабриковано тайной полицией. Арестовали и беспощадного господина Бернье, следователя. Ho "главным украшением* этого болота оказался взяточник Жюль Балло, снабжавший заговорщиков деньгами, -- обычный полицейский агент, готовый служить всем и каждому, любому правительству. После провозглашения Республики матерый шпик Жюль Балло сумел устроитьея так, что его выбрали командиром батальона. A Трошю платил ему за то, что тот выдавал "вожаков непримиримых партиib. Голова Гюстава Флуранса была оценена в триста тысяч франков! Поэтому-то Бельвиль так пристально и разглядывает каждое новое лицо, и было бы весьма и весьма неосторожно, находясь в Дозорном тупике, задать первому попавшемуся зеваке такой, скажем, вопрос: "Флуранса не видел?"... A раз весь квартал начеку, люди сразу же высыпают на улицу. Таким образом, во вторник нам удалось отстоять от огня жизненно необходимые запасы в условиях осадного положения. Загорелись бочки с маслом, сложенные в огромном количестве штабелями около Бютт-Шомона и больше чем наполовину прикрытые землей. Слу чилось это в обеденный перерыв. B мгновение ока весь Бельвиль был уже на месте происшествия. Наполненные землей ведра споро переходили из рук в руки, и пожар был потушен. Когда префект полиции и мэр города Парижа прибыли на пожарище, огонь уже почти сбили... "И они застыли в восхищении перед лицом народа, действовавшего как хозяин!" Именно в этих выражениях Этьен Араго, мэр Парижа, поздравил Бельвиль в своей прокламации. Такого еще не было! Перед Бельвилем сняли шляпу, да не просто шляпу -- цилр. Ночь с воскресенья 2 октября на понедельник 3-го. Форт Рони. Две-три вспышки справа, со стороны Вилль-Эврарa, одна-две слева, в направлении Вильмомбля, и сразу же сухой треск залпов. A спустя нескончаемо долгое мгновение разрыв нескольких снарядов. Падают они от нас довольно далеко, где-то возле Лондо, возле замка Монтро. Ho под ногами y нас дрожит земля. Вот она война, настоящая. Надо было вернуться сюда, в родное гнездо, чтобы увидеть ee воочию. Час спустя. Писал, положив дневник на колени, при тусклом свете бивуачных огней. Капитан второro ранга, комендант форта, подошел ко мне, видимо заинтригованный, a может, заподозрил недоброе. И тогда я рассказал ему свою историю: и о том, как я вернулся сюда, и о своем дневнике. Он любезно предложил мне присесть к столику, вернее, просто к доске, на которой он разложил под фонарем листы с артиллерийскими расчетами. Так что я расположился со всеми удобствами. Ho пожалуй, следовало бы объяснить, почему я оказался здесь. Взвод, сформированный из мужчин нашего тупика, должен был впервые занять сторожевой пост на парижских укреплениях. Обычно 141-му батальону положено собираться на Гран-Рю в сотне шагов от Дозорного, перед домом Na 53, где и размещалась 27-я секция. Отсюда сводные роты с музыкантами во главе направляются на свои позиции. Гифес -- он теперь, после выборов офицеров, щеголяет в нашивках младшего лейтенанта -- добился, в обход правил, разрешения от командира батальона Ранвье добираться до места назначения прямо из тупика и своими собственными средствами. Почему? Полагаю, что владелец типографии просто хотел сделать приятное своим людям, теснее сплотить эту болыпую семью, в чем она подчас здорово нуждалась. Этим по-осеннему свежим и чистым утром наше воинство двинулось в путь так, словно собралось на загородную прогулку. Жены решили сопровождать мужей, принарядились и, так как нам предстояло пробыть на посту до вечерa, захватили с собой съестное. Ноэми Матирас состряпала рагу из зайца, Элоиза Бастико зажарила курицу, Бландина Пливар -- бараньи ножки. Словом, буквально творили чудеса, с беспечностью отчаяния потратив все до последнего гроша, чтобы купить мяса, которое в последние дни почти совсем исчезло с прилавков, да и цены на него заламывали просто неслыханные. Ho ведь жены-то провожали своих мужей на войну, и может статься, в последний раз они обедали в семейном кругу. К всеобщему изумлению, Пунь расщедрился и пожертвовал бочонок кларета. Ие отставать же было и мне -- я запряг Бижу. Погрузка происходила под умиленными взглядами женщин, остававшихся дома,-- Клеманс Фалль из-за больных ребятишек, a Фелиси Фаледони с моей мамой нужно было срочно сдавать заказанные позументы и аграмант. Сидони, супруга Нищебрата, осталась из-за тяжелой беременности, Терезе Пунь муж поручил управляться в его отсутствие с кабачком; Мокрица -- понятно почему, Дерновка и Митральеза -- из-за своеобразного чувства патриотической стыдливости, a Камилла Вормье, тоже шлюха, но не официальная, как те две, не пожелала позорить мундир мужа. Тетка украсила плющом повозку, a из окна, покуривая трубочку, смотрел на нас с улыбкой Предок, держа мою крошечную двоюродную сестренку на руках. Наш акробат Пружинный Чуб отцепил красное знамя от статуи Непорочного Зачатья, и оно билось теперь над оглоблями. A за крупом Бижу кто-то пристроил надпись: "Дозорный тупик Бельвиля*. Шествие замыкали собаки. Славный Пато увязался за своим старым дружком Бижу, Буль из "Пляши Нога" -- за капралом Пунем, Негро -- за своим хозяином цирюльником; Руссен бежал за Негро, Филис -- за Руссеном, не обращая внимания на крики своей хозяйки Мокрицы, которая во все горло звала ee обратно, придерживая за ошейник Клерона, рвавшегося за всей честной компанией. Откуда-то взялись даже четыре кота, они с минуту трусили за псами, a потом со злобным мяуканьем исчезли во дворе красильни, что на углу улицы Пиа. Сначала наш кортеж двигался в полном молчании. И национальные гвардейцы, и женщины, и дети, словом, все и каждый не могли отделаться от каких-то непонятных угрызений совести, покидая свои тупйк. Только радушный прием Бельвиля подбодрил их. Зеваки, покупатели, теснившиеся перед лавчонками, коммерсанты выбегали на пороги домов. Из открывавшихся окон неслись крики приветствия. На углу улицы Пуэбла, перед воротамн конюшен, амбаров, складов, перед кузницей Гратьена, где сдавались внаем кареты, толпились ломовики и возчики. Оттуда тоже доносились приветственные возrласы в честь наших гвардейцев и залп соленых словечек в адрес их супружниц. Тупик, окончательно повеселевший, начал и сам отвечать остротой на остроту. Мы замедлили шаг перед зданием мэрии XX округа, чтобы почтить Республику. Когда мы добрались до бельвильского кладбища, наш тупик встретила восторженными криками толпа нестроевых канониров, вышедших из Артиллерийского управления на улице Аксо. Мы уже подходили к Роменвильской заставе, как вдруг смерч алых всадников, промчавшись по бульвару Мортье, осадил лошадей перед головой нашего кортежа. -- Привет Дозорномуl Это был Флуранс со своими гарибальдийцами. Разгладив кончиком указательного пальца шелковистые усы, наш отважныймятежник рассмеялся детским смехом. Потом бросил по-итальянски какую-то шутку своим адъютантам Чиприани и Леонарди, отчего прыснула вся его свита, в том числе и наш Пальятти. -- Гражданин лейтенант, надеюсь, ты в курсe дела насчет ближайшей среды? -- Да, гражданин,-- ответил Гифес. -- И... и ты согласен? -- настаивал Флуранс. -- Конечно. -- Значит, я рассчитываю на всех васl -- заключил Флуранс и на прощанье взмахнул своей украшенной перьями шляпой, обводя взглядом нашу команду. Тут он узнал меня.-- Эй, малый! Обними за Флуранса дядюшку Бенуа. Как раз в эту минуту раззвонились колокола на церкви Иоанна Крестителя, и перезвон их был встречен смехом и улюлюканьем. Кавалеристы повернули коней и ускакали галопом. -- Этот Флуранс вечно носится как оголтелый, будто ему зад припекает,-- сердито буркнула Марта. Два часа утра. Вернулся к бивуачному костру, вместо пюпитра -- собственное колено. Капитан второго ранга снова взялся за свои линейки, карандаши и карту. Готовится к обстрелу. Сразу же за бойницами -- стена мрака. Осенние звезды уже исчезли. Только несколько звездочек тускло мерцают вдалеке, словно бы спустились к самой линии горизонта, да и то это вовсе не небесные светила, a огни немецких бивуаков. Пушки замолкли. Тишина, нагоняющая тоску, rораздо страшнее, чем недавние грохот, взрывы. Тишина-то и разбудила Марту, и она с зевком: "Чую, будет заваруха",-- остреньким кончиком языка облизывает губы, встает, идет к укреплениям и стоит там, опираясь о стену локтями. До рассвета еще далеко. Морячок подправляет поленья, a те вываливаются из костра. Его товарищи, спящие вокруг огня, просыпаются. Слышится сердитое ворчанье. Потом закутанные в одеяла фигуры яростно поворачиваются на другой бок, и снова раздается храп. Дежурный по батарее примостился на оси орудия. Обхватив одной рукой ствол пушки, прижавшись щекой к холодному металлу, словно слившийся со своиы орудием, он всматривается в мутную мглу, мурлыча себе под HOC песенку, где говорится, что, мол, на мысе Горн Ужасно плохая охота На злобного кашалота... Голос совсем мальчишеский, но певец заходится, как плакалыцица на похоронах. От его пения мгла становится гуще и тишина еще весомее. Ho возвращаюсь к нашему кортежу... Национальным гвардейцам Дозорного досталась часть укреплений на полпути между заставой Роменвиль и потерной Прэ-Сен-Жерве. Длиной примерно метров триста, a каменный эскарп был метров десять высотой. Добрались мы до нашего поста не без труда. Пришлось продираться сквозь густую толпу гуляющих и любопытствующих. Кого там только не было: и модницы с омбрелысами, прикатйвшие в каретах, и буржуа, и щеголи, прибывшие сюда с семьями и друзьями, громко болтающие, поигрывающие лорнетами. Дозорный тупик имел довольно сомнительный успех. "Карнавал в поход собрался!" -- дерзкого крикуна, на его счастье, не нашли. Разносчики предлагали нам кастеты, трости с вложенной туда шпагой, ремни для ружей, красные лампасы -- если приметать их на живую нитку, из самых вульгарных штанов ttолучаются военные панталоны Национальной гвардии. Какой-то говорливый мальчишка расхваливал свои товар -- сатирические эстампы, нанизанные на бельевую веревку: -- Налетайте, за два cy -- "Птичка Бисмарка", "Баденге, почисть мне сапоги", "Дядюшка и племянничек" или "Подожди-ка чуточку, шалодай!" Солдатам регулярных войск приходилось прикладами прокладывать путь своим офицерам и инженерам среди толды, запрудившей улицу, идущую вдоль укреплений. По требованию командира сменявшейся части лейтенант Гифес подтвердил, что все предметы, занесенные в инвентарную книгу, имеются в наличии и находятся в целости и сохранности. Наряд первыми получили Кош и Феррье -- они охраняют пороховой склад, куда имеют доступ лишь офицеры и орудийная прислуга, одетые по всей форме. Курить поблизости от склада запрещается, лошадей кавалеристы обязаны переводить на шаг. Матирас и Бастико, Фалль и Чесноков заняли свои посты на укреплениях, a жены их тем временем развели костры, чтобы разогреть содержимое мисок и котелков. Расположились они здесь как y себя дома, и от их простонародных словечек не одна светская красотка в испуге бросалась прочь. Какой-то аристократишка с обширными седыми бакен бардами и ленточкой Почетного легиона в петлице пробормотал как раз y меня за спиной: -- Хотелось собственными глазами удостовериться. Сомнений нет -- именно сброд решили вооружить! На что откликнулся какой-то студент: -- Наконец-то y нас настоящая народная армия--мужчины впереди, при пушках, a жешцины и ребятишки позади. И как раз светские красотки и аристократишки, выехавшие в праздничных туалетах погулять в воскресенье за город, никак не вписывались в пейзаж, зато мы, paссевшиеся прямо на земле между фонарным столбом и батареей, словно труппа бродячих акробатов, уплетавшие за обе щеки привезенные из дому припасы, весьма подходили к окружающей декорации -- к этому нагромождению габионов и фашин, a на откосе над нашими головами y пушек, выставивших свои жерла из амбразур, несли караул бельвильские волонтеры. Итак, везде, хотя обстоятельства и место действия, как выражается Предок, могут быть самыми необычными, но все так же встают друг против друга два мира -- праздные и труженики, щеголи и оборванцы, богачи и бедняки, причем первые прохаживались вдоль нашего кочевья, принюхивались к запаху нашей похлебки, с преувеличенным вниманием взирая на эти невиданные существа, обгладывающие кости, сидевшие на голой земле; смотрели они на нас, словно посетители зоологического сада или дамы-благотворительницы, явившиеся в дом призрения для нищих. И сколько раз им приходилось пугливо пятитьсаот какого-нибудь словца, от какого-нибудь слишком вольного жеста Марты или Tpусеттки! Двое, может быть, и троз довезли до дому на своих кружевных жабо брызги нашэй нищенской похлебки. Перед укреплениями между столбом семафорa и сложенными под навесом зарядными картузами угрюмэ расхаживают Матирас и Бастико с ружьем на плече. Пройдут в одну сторону тридцать шагов, потом в другую и все время мрачно переругиваются. Со вчерашнего дня оба лишились работы... Завод "Кель и К°" полностью перешел на отливку пушек. Значит, медники там не требуются. Оба, и Матирас и Бастико, попали в категорию получающих тридцать cy. Рыжий Матирас не склонен превращать это событие в трагедию и старается образумить своего то варища, подмаргивая чуть ли не на каждом слове левым глазом -- это подмаргивание вошло y него в привычку и, как ему самому кажется, придает больше убедительности речам. Стоит ли зря расстраиваться... Ho гигавл1 Бастико не баба и не по-бабьи смотрит на свое увольнение. У него, этого грубияна, как говорится, золотые руки... Для него ремесло -- это нечто само собой разумеющееся. И чего он, в сущности, добивается? Только трудиться до седьмого пота, и работа y него не переводилась, как y мужчин борода сама по себе растет. Он даже и мысли не мог допустить, что в один прекрасный день останется без работы. Пристальный взгляд близко посаженных маленьких глазок и нервическое подрагивание сжатых губ придают его физиономии нестерпимо страдальческое выражение. Он похож на обиженного ребенка. Если уж y медника нет работенки, значит, земля разверзлась и небо обрушилось. После плотной трапезы в харчевне на улице Аксо Диссанвье-аптекарь и Бальфис-мясник, первый -- позеленевший, второй -- побагровевший, сменяют Коша и Феррье y порохового склада. A Вормье, Нищебрат, Шиньон и Пливар сменяют караул y укреплений. Обамедника, гравер, столяр, литейщик от Фрюшанов и рабочий с боен присаживаются вокруг котелков прямо на скошенной травке на пустыре. Рагу из зайца благоухает. Бочонок, пожертвованный Пунем, открыт. Наступил священнейший час трудовых будней! Четыре часа утра. Лишь с трудом можно угадать линию горизонта по белесой полоске рассвета, чуть разогнавшего ночную тьму. Марта спит. Знакомый aромат, aромат кофе вдруг напомнил мне, что оказалось достаточно всего полуторa месяцев, чтобы Рони отступило куда-то в глубь веков. Капитан второго ранга пришел за мной. B желтоватом свете фонаря он показал мне сначала на карту, потом на горизонт, вернее, на эту туманную белесость: -- A теперь-то вы сможете ориентироваться? С закрытыми глазами! Каждому пункту мрака я даю имя: вот Вильмомбль, вот Нейи... -- Благодарю вас. Я ведь в крепости только со вчерашнего дня. До того дела, в пятницу, был в Иври. -- До битвы в Шуази? Тяжело пришлось? -- Просто бойня, и главное -- все напрасно. Бимва при Шуази -- самая серъезная с начала осады. Армиллерия, nexoma, мобили -- все шли в амаку, смиснув зубы. Шли с яросмъю в сердце. Прорвали линию неприямеля. Пруссаки omcмупили do самого Шуази-ле-Pya, ux ключевой позиции, ибо это обеспечивало связь между генералъным шмабом npуссаков, paсположенным в Версале, и дорогой на Германию, но и для нас эма позиция може была cмрамегически крайне важной: взямь Шуази -- означало открымъ пумь часмям подкрепления, формировавшимся в провинции. Казалось, досмамочно одного щелчка... Ho не mym-mo было! Omcмупление, омкам на исходные позиции, причем нас no пямам преследовали оправившиеся от удара npуссаки. Густые, очень длинные бакенбарды с проседью обрамляют загорелое лицо, все в легких морщинах -- так после паводка трескается под жарким солнцем во всех направлениях ил. Лицо не офицерa, a, скореe, простого матроса. Родом он из Пэмполя, a звать его Ле Ганнидек. -- Когда вы заметили, что я что-то пшыу, вы подумали, будто я шпион, правда, да? -- Прусский генеральный штаб еще в шестьдесят седьмом году осматривал во время выставки наши укрепления. За месяц до осады наши газеты помещали подробные карты, причем очень точные. Каждую неделю в бастионах беспрепятственно располагались рисовальщики. Их кроки, печатавшиеся в газетах, в Версале рассматривали в лупу. Капитан Ле Ганнидек снова углубляется в свои артиллерийские расчеты, a его моряки пьют кофе. Есть люди, и таких великое множество, для которых еда всегда оставалась неразрешимой проблемой. Для них просто поесть -- удовольствие, a уж поесть как следует -- праздник. Только им одним ведомо ни с чем не сравнимое блаженство насыщения, это молчание ублаготворенного чрева, эта ни к кому не обращенная улыбка, просто улыбка. Бастико забывал о безработице, Фалль -- о своих больных детишках, Пливар о бесчестье, нанесенном ему Бландиной, a Бландина забывала, что Пливар по ee милости носит рога. Вдруг возле Бижу остановился какой-то всадник. -- Чья повозка? -- Моя. -- Я ee реквизирую. Сказал это артиллерийский лейтенант, сидевший на могучем гнедом жеребце. У одной из его повозок только что сломалась ось. A ему надо доставить в форт Рони снаряды. -- Мой коняга без меня с места не тронется. -- Hy что же... поедешь с нами. -- И без меня тоже! -- крикнула Марта. B мгновение ока нагрузили доверхy повозку зарядными картузами и -- но-o, поехали... -- Бижу, трогай! Мы проехали сначала через подъемный мост, потом мимо различных заграждений гласиса и наконец выбрались в поля. С первого же километра Марта преобразилась: глаза круглые, рот открыт, вся даже дрожит от восторга, лезет ко мне с вопросами да еще кулаком в бок тычет, объясняй ей, что это за "яма", когда это просто ложбина, что это за "холм", когда это склон Монтро, что это за "шашечница", когда это всего-навсего небольшие огородики, разбитые на косогоре; все ee восхищало, любой запах, даже запах палой листвы, любой цвет, даже цвет жнива, любая птица -- сойка ли, зеленый ли дятел, разгуливающий по стволу,-- любой шорох, шелест ветра в листве... Она то и дело спрыгивала с повозки, срывала какую-нибудь травинку, листик, жевала их, требовала, чтобы я тоже жевал, расспрашивала. Дышала всей грудью, медленно. Иногда она вскрикивала и бросалась мне на шею, оказывается, она никогда и не знала, что небо сходится с землей. Сейчас ей и четырнадцати не было. И вдруг со слезами в голосе: -- Пускай говорят что хотят, Флоран, только Монмартр совсем не настоящая деревня! Уже позже она мне призналась, что ни разу не выходила за линию парижских укреплений. Для Марты осада длилась всю ee коротенькую жизнь. Ясно, с таким грузом старикан Бижу не мог поспеть за идущими рысью артиллерийскики упряжками и поотстал, оно и к лучшему, так как и прислуга, сидевшая на последнем зарядном ящике, уже начала любопытствовать, приглядываться к прыжкам и ужимкам нашей бельвильской смуглянки. Итак, мы остались одни в сумерках, и тогда я репrал сделать крюк и свернул на развилку Гранд-Пелуз. Немного же уцелело от нашего дома. Я говорю "нашего". Конечно, законный его владелец -- небезызвестный господин Валькло. Ho что для него наш дом? Выгодное вложение капитала, вроде акций, что ли, машин, ну, вроде свиньи на откорме! A для нас... На пепелище я обнаружил обгоревшую скамью, служившую мне сначала боевым конем, потом каравеллой, a позднее локомотивом. A вот на уцелевшем куске стены знакомая трещина: ee извилистые очертания напоминали мне то дишшдока, то варварский лик Атиллы. B пепле я нашарил железный крюк; когда мне было лет десять, я раскроил себе об него ногу, прыгая с крыши сарая. (Рубец виден do cux р.) (И даже до сих!) От старых дверей сарая уцелел свалившийся в крапиву наличник, на которой я вырезал фригийский колпак новеньким ножичком, вырезал с тем неистовым энтузиазмом, который заронил в меня Предок, тогда как раз вернувшийся из Лондона. Я хотел было взять наличник, но заметил на нем кровавое пятно. Очевидно, об него разбилась птичка, обезумевшая от канонады, пожара и злобы людской. Пруссаки тогда еще не вступили на Аврон. Для дела разрушения вполне хватало и французской ариии, и она поработала здесь на славу. Не в силах сдержать волнения, я все пытался что-то втолковать Марте, показывал ей скамью, крючок, трещину, окровавленный кусок старого наличника, но она не слушала. Все это было для нее только старым железом, камнями, пеплом. Дома, даже убитые снарядами, не трогают сердца девиц, выросших в парижских предместьях. Поэтому я страдал в одиночку, что-то говорил (должно быть, вслух), метался во все стороны, обезумев, как та белая птица, которую притягивает лесной пр. Я подобрал остатки нашего урожая -- схватил с грядки кочан капусты, яблоко в саду... Видно, y тех, кто жжет, разрушает, волчий аппетит! Марта ждала меня y порога, она лежала ничком на травке, погрузив руки до локтя в ручеек, вслушиваясь в шум воды, вдыхая запах мяты, наслаждаясь свежестью, чистотой, которую она черпала полными пригоршнями, впитывала всей кожей. Вскочив на ноги, она схватила меня за запястья, развела мои руки и ласково сказала: -- Капуста-то гнилая, a яблоко-то червивое. Шесть часов утра. Рассвет заявил о себе внезапной сыростью и холодом. Марту снова сморил сон. Квартирмейстер с физиономией, распухшей от неумеренных возлияний, внезапно обнаружил y габиона это крепкое и в то же время такое хрупкое тело: Марта спала, скрестив на груди руки, положив голову на мешок с землей. Он скинул с себя куртку и, поймав глазами мой одобряющий взгляд, осторожно прикрыл тяжелой курткой нашу бельвильскую простушку и подошел ко мне. -- Кружечку кофе? -- Спасибо, я уже пил. -- Кофе невредно и повторить. Говорит он по-простонародному. Сам из Тулона, звать Пеластром. Устроившись на оси орудия, обняв рукой ствол пушки, моряк затягивает: B трюме табак перевозят... Однако этот моряк, видать, бывалый. Неудобная поза для него привычна, a песня их, матросская. Водку вливают в глотку. O-ля, o-ля, xo-xol Голос y него совсем молодой, и грустный напев звучит от этого еще более уныло. -- Сестренка, что ли? -- спрашивает квартирмейстер Пелр. -- Нет. -- Тогда поздравляю. Капитан Ле Ганнидек счел необходимым предупредить меня: -- На заре открываем огонь. -- Грохота я не боюсь. -- Оно верно, но крупповские тоже будут стрелять. Словом, решать должны мы сами. Я посоветовался с Мартой: уезжать нам? Она только плечами пожала: -- Разбуди меня, когда начнется. -- Сама дроснешься! Ho она уже снова погрузилась в глубокий сон, уткнувшись в мешок с землей. A я травить умею трос, O-ля-ля, xo-xo! Так значит, я уже матрос... Серенькая, с бледными прожилками Аврорa-охотница потихоньку высвечивает силуэт огромного сказочного зверя. Присевшего на задние лапы, вытянувшегося на передних, со смехотворно длинной шеей, переходящей прямо в клюв, чудище из чудищ. Мой диплодок, причудливо прочерченный трещиной по потолку. Это одно из двух сотен морских орудий, заряжающихся с казенной части, их стянули сюда из всех портов с целью усилить артиллерию столицы. Моряки окружают их трогательной заботой; проходит кто-нибудь мимо такого чудовища и непременно, сам даже того не замечая, на ходу похлопает его ладонью. Эту пушку они окрестили "Покров", a между собой величают "Богоматерь"... Выставив вперед ствол, осев на лафет, "Покров" стоит в укрытии за высокой насыпью, укрепленной плетеными решетками, a сверхy еще уложены мешки с землей. Капитан Ле Ганнидек взбирается на эту насыпь по вырубленной в стене лестнице. Он раскрывает подзорную трубу, вглядывется в горизонт. Прежде чем спуститься, бегло осматривает форт Нуази слева, и форт Ножан справа. Ночью я нарисовал-ему точную панораму местности, и, проходя мимо, он бросает мне слова благодарности. Самые неприятные минуты рассвета позади, воздух уже не такой резкий, не такой влажный. Порывы восточного ветра подхватывают с насыпи пригоршни сухой земли, закручивают ee в длинные змейки пыли и обрушивают эту пыль на орудийную площадку в центре нашегоредута. Унтер-офицеры вскрывают зарядные ящики. Какой-то морячок из чистой вежливости бросает мне на ходу: -- Если они при таком ветре пустят воздушный шар, вся почта прямым путем в Ньюфаундленд попадет! И, не слушая ответа, лезет на насыпь, держа под мышкой связку сигнальных флажков. Проснувшись Марта кидается мне на шею. Впервые я почувствовал, какая она, в сущности, маленькая. Вчерашнее открытие деревенских просторов совсем сморпло мою городскую мышку. И она спала мертвым сном. Проснувшись, она приоткрывала то один, то другой глаз, бросая вокруг испуганные взгляды, которые неизменно натыкались на стены укреплений, и Марта видела себя в новом для нее мире, более того -- в мире, противоположном ee привычному: одно только небо и земля, a в этом гнезде на вершине холма одни только мужчины, военная косточка, морякиl Стоит прелестное раннее утро осени, когда воздух наполнен птицами, и каждую птичку я знаю лично, потому что это наша осень, в нашем Рони, где так славно встать пораньше и следить, задрав голову, за бегом туч, разодранных ветром, несущихся в сумасшедшем полете к новым землям, словно они обезумели от открывающегося им сверхy зрелища. Капитан резко взмахивает рукой. Рванулась вперед подземная река, вселенная одним прыжком наверстывает свои полсекунды. Разрыву снаряда на горизонте отвечает грохот залпов, конечный взрыв перекликается с начальным. Пушка "Богоматерь" вглядывается в свое чудовищно огромное жерло, отраженное в огненном зеркале, которое она сама же водрузила там, за многие километры отсюда. Капитан воздевает руку к небу. Когда через секунду он ee опустит, когда, будто сверзившись с облаков, кулак упадет на край стола, pухнут, дымясь, еще несколько ветхих домишек, улетучится дымом крохотная серенькая деревушка в Иль-де-Франс. Марта отпустила мою шею, но не выпускает из своих рук моей руки, словно хочет потащить меня за собой. Действительно, она тащит меня к пушке. И впрямь эта пушка была подобна великолепному жеребцу, который, подобрав круп, вот-вот издаст трубнсs ржание, чуть что не встает в неудержимом порыве на дыбы и отпрядывает назад. Хотелось бы увидеть здесь Предка. Конечно, мечты о будущем зачастую кончаются просто кабацкой болтовней, но, дядюшка Бенуа, существуют же на свете пушки! Мечта, переплавленная в бронзу, становится явью. Голос и запах порохa, вздыбь, рывки стального ры сака, отдаленное эхо взрывов, огонь, кровь -- вот он, хмель Революции. И снова тишина обрушилась на нас пылью порохa, зарядных картузов, развороченной земли. Мы вытащили из ушей паклю. A дрозд, дурачок, поет себе да поет! Снаряды рвумся над Шампанъю, над Apmya. Бомбы рвутся над Герникой *. Вторник, 4 октября. Bo дворе осталось только три коровы и один телок. Перед мясными лавками с двух-трех часов утра уже выстраиваются очереди. У входа непременно дежурят национальные гвардейцы, иначе хозяйки передерутся или, чего доброго, разгромят магазин. B газетах опубликована беседа с доктором Бургуаном, главным фармацевтом детской больницы: "По количеству основных белковых и фибриновых веществ конина по праву занимает первое место среди азотистых соединений, необходимых организму для восполнения его потерь". Страсбург и Туль капитулировали. Страсбург... Значит, все-таки "Бисмарк завладел ключом от дома", как и обещал. Что же решило предпринять правительство, чтобы отобрать y него этот ключ? Отлило из бронзы статую Страсбурга и водрузило ee на площади Согласия. Из бронзы, a так ли много осталось y нас бронзы для отливки пушек, в которых испытывается острый недостаток? Вновь открываются театры. Правительство объявило об отсрочке выборов "до того момента, когда их можно будет провести на всей территории Республики...* Другими словами, после окончания войны. Бельвиль не согласен. Четверг, 6 октября. "5000 франков на отливку пушки. Учитывая, что для успешной борьбы против прусской артиллерии и освобождения Парижа необходимо огромное количество полевых орудий, самое меньшее полторы тысячи, и что нынешние заказы недостаточны; учитывая, что одно полевое орудие, отлитое из бронзы, обходится примерно в 5000 франков, как то утверждают оружейники, которые согласны принять участие в отливке пушек и проводить обычные испытания; Общество химиков города Парижа предлагает Национальной гвардии, муниципалитетам и даже простым гражданам принять участие в добровольной подписке, средства от которой пойдут на изготовление полевых орудий". Красивая голубая афиша, клочок лазури, словно прогал в свинцовых небесах, душно навалившихся на Париж. Округи, кварталы хотят иметь свои пушки. И Дозорный тупик тоже хочет свою. Каждый день с шести часов вечерa начинается дождь. Тупик блестит, как старинная бронза. Оба каштана нехотя роняют лист за листом. Люди спешат укрыться в низкой зале кабачка. Вечерами мамаша Пунь привертывает газ, становится совсем темно, табачный дым щиплет глаза, разъедает глотку, и едкий купоросный запах сивухи становится в эти вечерние часы до того крепким, что так и липнет к коже, вдохнешь -- и сразу захмелел. -- A ну, Леон, тащи-ка еще стаканчик этой отравы! Со вчерашнего дня канонада не прекращается. Теперь главная надежда возлагается на формирующиеся в провинциитри армии -- в Нормандии, на Луаре и в Лионе. A из людей единственная наша надежда на господина Л'Ота, химика-эксперта при судебной палате Сены, и на господина Риша, докторa наук из Пробирной палатки, другими словами -- на двух присяжных волшебников по отливке пушек. Главная тема дня: лошадь с новой, так сказать гастрономической, точки зрения. -- Да не только в осажденных городах,-- ораторствует парикмахеp Шиньон.-- Еще вон когда, назареистории, целые народы кониной обжирались! -- A я не мог бы лошадь убить,-- бормочет Чесноков, забивающий скотину на бойнях Ла-Виллета. -- Даже во Франции, в Седане, в Сент-Этьене, да и в других городах уже довольно давно жеребеночком по воскресеньям лакомятся! Знаешь, сколько те, что лошадей бьют, зарабатывают? Прямо тыщи. -- Теленка, козленка, ягненка -- сколько угодно, a вот лошадку не мог бы, ничего не поделаешь...-- твердит свое Чесноков. -- Да ну тебя, казак! A мы, голытьба, вполне можем конину кушать, будто и так мало дерьма жрем. Феррье комментирует вчерашнюю манифестацию, устроенную перед Ратушей. ( x x x Предок, Жюль и Пассалас возвращаются на омнибусе с похорон матери Бланки. Префект полиции решил воспользоваться подходящим случаем. И наказал своим лягавым: "Ясно, что Бланки пойдет за гробом матери. Приказываю следить за домом покойной; смешаться с похоронной процессией, беспорядков не чинить, маломальски ловкий человек найдет случай вручить этому неуловимому фанатику повестку об aресте, датированную еще позапрошлым месяцем..." Ho наша контрполиция Рауля Риго * взяла похоронный кортеж под свое наблюдение, она опознавала аген 1 Неистовая мать (имал.). тов префектуры и следовала за ними по пятам. Их начальника окружили плотным кольцом вооруженные национальные гвардейцы и выпустили только тогда, когда Узник, как положено, проводил свою мать к месту последнего успокоения. B неровном полумраке зала Фавье горячо обсуждается вечный вопрос: поголовная реквизиция, обязательное повсеместное распределение продуктов. Гражданин Болонь заявляет: -- Следует реквизировать все съестные припасы как y чаетных лиц, так и y торговцев; потом распределять их поровну бесплатно для бедных, за деньги для богатых. -- Неужто всегда будут бедные и богатые? -- слышится чей-то робкий вопрос. -- При королях всегда, вот при Коммуне -- другое делоl Сейчас Бельвиль, как никоrда, упорно требует Коммуны. -- Как 31 октября,-- рокочет кто-то. -- Если бы Бельвиль не устроил 31 октября,-- восклицает Бледный, он же Габриэль Ранвье,-- реакционеры и предатели заключили бы перемирие и Республика погибла бы после наступления мира. Именно 31 октября дало первый толчок к сопротивлению, принудило правительство выйти из состояния бездействия, но правительство это -- правительство реакционеров и иезуитов-- совершало ошибку за ошибкой, один акт предательства за другим; оно отдало Республику в руки реакции и оставило армию под командованием генералов-бонапартистрв. Подумать только, что Луарская армия полностью зависит от какого-то Ореля или Бурбаки *, главное, от того самого Бурбаки, которого даже газета "Сьекль" -- a "Сьекль", да было бы вам известно, уж никак не назовешь республиканской газетой! -- так вот, "Сьекль" обвинила его в пособничестве изменнику Базену! Будь y нас, как в 93 году, генералы-республиканцы, кольцо осады Парижа уже давным-давно было бы прорвано. Вот почему нам нужна Коммуна, она вернет нам 93 год, a 93-й вернет нам победу! -- A еще нам нужна постоянно действующая гильотина! Это крикнул с места Шиньон. 256 Марта не дает нам ни отдыха, ни срока. Пока есть возможность постучаться еще в одну дверь, пока нам еще может повезти и мы встретим хоть одного прохожего, неумолимая смугляночка даже и слышать не желает о возвращении в тупик. Наши сокровища ни на минуту не остаются без присмотра. С первого же дня появления Зоэ мы назначили ee сторожем. По словам Марты, молоденькая служанка настоящая размазня, и где уж ей собирать деньги, зато она действительно честная и ни гроша не возьмет. И пусть себе, как китайский болванчик, сидит на мешке с деньгами. Вчерa вечером, когда мы с Мартой возвращались домой, я, едва мы миновали арку, сразу учуял беду, возможно, потому что в окнах слесарной мастерской промелькнула при свете огарка какая-то тень, a кроме того, потемки всегда как-то угнетающе действуют. Чем становится холоднее, чем раныие смеркается, тем скореe цепенеет Бельвиль, как боязливый зверь. Каждый в своей норе, скрючившись под грудой тряпья, гложет страшненькую дичину, приготовленную по непотребным рецептам и припахивающую помойкой. B Дозорном тупике смолкла былая возня; надо обладать действительно тонким слухом, чтобы уловить терпкие шорохи невидимок. Без передышки все долгие ночи напролет тупик скрежещет зубами; сквозь двери и ставни доносится этот скрежет зубовный. Мы ускорили шаги; когда мы вбежали в мастерскую, в первую минуту увидели на полу что-то черное. Это оказалась Зоэ, она стонала, губы ee были paссечены в кровь: Бастико собирался украсть медяки, собранные на пушку "Вратство"I Я ринулся вперед... Ребром ладони медник отшвырнул меня к противоположной стене, где я pухнул на пол, почти в беспамятстве; вовремя ускользнувшая Марта бросилась созывать мужчин. Сбежались Нищебрат, Каменский, потом Матирас. Гигант Бастико стоял, сбычившись, рыча, как голодный зверь, и при каждом его движении из трех мешочков, которые он зажал под мышкой, стекала на пол звенящая струя. Сам Матирас, закадычный друг медника, пришедший с открытыми объятиями и добрым словом на устах, упал на колени, получив удар каблуком в живот. Отделавшись от противника, бесноватый схватил новые мешочки, шагая прямо по монетам, да еще со злобой топтал их ногами... B его близко поставленных глазках сверкала ярость. Ни один из тех, кого он с неестественной легкостыо побросал на пол, не посмел подняться, чтобы напасть на него сзади. Слышно было только его тяжелое дыхание, звяканье монеток и гул в тупике: топот на лестницах, крики сзывавших друг друга соседей... Тут-то и появился Барден вместе с Пробочкой и Мартой. Кузнец схватил медника поперек корпуса, сжал, приподнял над землей. Потом поставил на под. Бастико так и остался стоять, стараясь отдышаться, a монетки, высыпавшиеся из брошенных им мешков, все еще катились по полу слесарной. Потупив голову, медник направился к дверям. Люди расступались, давая ему дорогу, не подымая на него глаз. По-моему, мы все сойдем с ума, каждый на свои лад. У меня, например, уже было нечто вроде галлюцинации: мне чудилось, будто я яежу на цветущем лугу y берега реки под лучами солнца, веет теплый, ласковый ветерок, я слышу летнее гудение насекомых, и среди него выделяется жужжание пчел, обирающих пыльцу с огромной цветущей липы, a сам я покоюсь в ee свежей тени; голода я не чувствую, в полдень мы изрядно закусили... Мшшвал сотый день осады. Никаких вестей ни от отца, ни от дяди Фердинаши Мы не знаем, что делается за полосой укреплений. Может, вся Европа куда-то переместилась, Альпы сползли в море, a Париж -- простонапросто черная, замурованная наглухо яма. Мир интересуется им не больше, чем мертвым городом, о существовании коего уже давно забыли. Писано в первый день Рождества. Вчерa Мартен Мюзеле, наш сосед по Рони, принес последние cy. Собрал он их y Пэр-Лашез, обходя участников похоронных процессий. Сторожа и служащие кладбища тоже дали каждый по бронзовой монетке. -- A сейчас будем отливать пушку "Братство",-- заявила Марта после окончательных подсчетов. Это недалеко: литейная братьев Фрюшан расположена на углу улиц Ренар и Ребваль, рядом с газометром. Заправляет литейной один нз братьев Фрюшан, худощавый человек лет пятидесяти, с седыми усиками и курчавыми бакенбардами. Под узкими глазами набрякли мешки, и кажется, будто этот весьма элегантный господинчик носит очки. Попасть к нему в кабинет не так-то просто. Мы ждали целый час под дверьми на перекрестке улиц Ренар и Ребваль, на ледяном ветру, пока не явился привратник и не сообщил, что господин директор соблаговолит нас принять, но только троих. Понятно, отправились Марта, Пружинный Чуб и я. Я не сразу сообразил, что блаженное ощущение, охватившее меня, вызвано не чем иным, как теплом. Хотя помещение огромное, в нем так упоительно жарко, что слезы на глаза навертываются. B дальнем углу y печей литейщики работают полуголыми. По металлической лестнице с болыпими просветами между ступенями нас ввели на галерею, нависшую над цехом, где помещалось несколько застекленных комнат, в том числе и кабинет самого хозяина. -- Мы хотим, чтобы нам отлили нашу пушку, пушку "Братство". Фрюшан не paсхохотался нам в лицо. Видимо, получил прекрасное воспитание и именно поэтому выражался до ужаса любезно. -- Что ж, хорошо, даже очень хорошо, мои дорогие детки. Ваш патриотический порыв со всей наглядностью показывает нам, сломленным усталостью и годами, что было бы преступлением сомневаться в будущем нашей родины... -- У нас деньги есть,-- перебила его Марта. -- Пять тысяч франков? -- Да. Пять тысяч в бронзовых cy. -- Скажите, милая девочка, сколько же это -- о господи божеl -- будет cy? -- Сто тысяч. -- Надо полагать, вес солидный... -- Пятьсот кило. -- Тут обыкновенным портмоне не обойдешься! -- Повозка есть. Можем сразу же заплатить. Хотите, привезем сейчас, прямо сюда? -- Господи, конечно, нет! На лице старшего брата Фрюшана явно читалось страдание: "авось не горит", но тут же он спохватился. Такие вещи, мол, быстро не делаются. Пушка -- это дело государственное. Давайте возобновим разговор на следующей неделе. Подумайте сами, ведь сейчас Рождество! Конечно, вы уже давно не дети -- в наши дни ребенок быстро взрослеет,-- но так или иначе Рождество -- это Рождество, и y вас много веселых планов на праздничные дни... -- Скажите, деточка, ведь y ваших папы и мамы найдется какой-нибудь пустячок, чтобы эта ночь при всех ужасах осады осталась y вас в памяти? Hy-c, что-то нам припас Дед-мороз? -- Пушку. Господин Фрюшан не мог удержаться от улыбки. И снова терпеливо повторил все свои доводы: пушку нельзя прийти и заказать, как костюм y портного! -- A мы коетюмов и не заказываем,-- отрезала Марта.-- Деньги y нас есть, сделайте нам пушку. Точка. Все. Любезнейший господин Фрюшан начинал терять терпение: в конце концов, торговать пушками -- это не то что торговать солыо в бакалейной лавочке. Его заведение работает только на правительство. Наше предложение хоть и очаровательно само по себе, но неожиданно... До него уже доходили слухи о том, с каким пылом велся сбор денег. Ho единственное, что он может нам посоветовать,-- это действовать как положено. A от встречи с нами он получил просто огромное удовольствие. Молодежь Бельвиля оказалась именно такой, как о ней говорят, вполне достойной Вьала и Бара. Наше появление здесь, в этом пыльном хозяйском кабинете, для него словно бы рождественский подарок, он от души благодарен нам, j-келает нам всяческой удачи, чего мы вполне заслужили, и, если бы это зависело только от него одного, он охотно задержал бы нас еще просто ради удовольствия поболтать с нами... -- Пружинный Чуб,-- скомандовала Марта,-- беги в Дозорный и собери народ. A мы будем сидеть здесь, пока пушку "Братство" не начнут отливать. Фрющан утер лоб вышитьш платком. Правда, в кабинете было жарко. -- Мне сдается, что вы не совсем ясно поняли сам принцiш сборa средств,-- проговорил он на сей раз не без труда.-- Тем-то он и хорош, что символичен... -- Сим... чего? -- сварливо переспросила Марта. -- Словом, это символ. Если вы прочтете в газетах, что такой-то округ, или такая-то aссоциация, или, скажем, господин Виктор Гюго, или господин Курбе подарили армии пушку, это означает, что они дали "правительству национальной обороны* пять тысяч франков!.. -- Виктор Гюгоf Гюстав Курбе! Разве они такие дураки? -- Просто эти господа знают законы, мадемуазель. -- Hy и пускай, a мы наши cy Трошю не отдадим. -- Ho ведь военный губернатор Парижа не себе деньги берет. Он вручает их нам, скажем, мне или какомунибудь другому хозяину литейной. -- A мы даем деньги прямо вам и хотим сами следить, как нашу пушку будут делать! Господин Фрюшан воздел руки к небу. Марта так и не присела. Только кинула на ближайшее кресло свои уродливый, неумело перекроенный редингот. Слегка расставив маленькие ножки, сжав кулаки, Марта, вся дрожа, стояла перед Фрюшаном и держала его под прицелом своих черных глаз, a тот, поеживаясь, пустился в новые объяснения: собранные деньги coсредоточиваются в окружных мэриях, который даны все необходимые полномочия. Нам нечего бояться; напротив, наша пушка будет носить выбранное нами весьма необычное имя, и весь Париж будет знать, что она от нас... Он простер свою любезность до того, что сообщил нам даже адрес нашей мэрии -- это совсем рядом. -- Клика узурпаторов не получит даже сотой части наших денегl -- Какие узурпаторы? -- ошеломленно пролепетал Фрюшан. Он-то, надо полагать, клубов не посещал. -- Аптекарь, мясник, книготорговец, врач и остальные хозяева,-- уточнила Марта, имея в виду временный муниципальный комитет, назначенный правительством 9 ноября с целыо заменить Ранвье, Флуранса, Мильерa и Лефрансэ -- избранников народа. И презрительно прошипела: -- Видать, он ни о чем и представления не имеет... На галерею поднялись сначала двое литейщиков, потом ещетрое, потом целых пятеро. И среди них наш Фалль. При них-то и разыгралась сцена между Мартой и xo зяином. Рабочий день кончался. Через застекленную стенку кабинета ыожно было видеть все, что происходит внизу,-- машины, литейщиков,-- там закрывали печь, складывали инструмент и скидывали рабочую одежду. Многие рабочие о чем-то спорили с Торопыгой, Мартеном Мюзеле, Аделью Бастико и другими, ухитрившимися пробраться в мастерскую вначале просто с целью погреться. Литейная погрузилась во мрак -- последняя плавка была окончена, все печи закрыты. С подчеркнутой медлительностью господин Фрюшан надел свое пальто на меху, натянул перчатки и все время при этом извинялся: ему необходимо быть на совещании y министра общественных работ Дориана, не может же он заставлять ждать экспертов министерства вооружения. Раз мы ничего не желаем слушать, что ж, он оставляет поле действия свободным. Затем изящным жестом руки он нахлобучил на лоб свою шляпу, спустился по железной лестнице и вьппел из мастерской как раз в тот момент, когда совершилось торжественное появление наших -- Матирасa, Бастико, Нищебрата, Шиньона, Феррье, Бардена, Пливара, Чеснокова, Коша, Гифеса, Пальятти и Каменского, которых притащил Пружинный Чуб. У подножия лестницы толпились люди. Это наши, из Дозорного тупика, пришли начать переговоры с литейщиками. Каждый, не отдавая себе отчета, чувствовал, что вырвать заказ на знаменитую пушку "Братство" именно в такую ночь -- значит на свои лад отпраздновать невообразимое Рождество 1870 года. Фалль переходил от одной группы к другой, но ни слова не говорил. Ведь он-то был, с одной стороны, литейщиком y Фрюшана, a с другой -- стрелком Дозорного. Поначалу мирные беседы переходили в споры, споры становились все резче, но тут в литейной началась какая-то толкотня и в дверном проеме появились новые действующие лица. Это оказался аптекарь Диссанвье в окружении таможенников -- их перевели за отсутствием работы в муниципальную полицию,-- и еще с порога аптекарь приказал немедленно очистить помещение литейной, поскольку она находится в ведении и подчинении министерства вооружения. С этими словами он поспешил убраться, однако на прощание пригрозил: ежели завод не будет как положено закрыт в течение двух часов, порядок наведут силами воинских частей. -- Эта тварь Фрюшан их вызвал,-- проворчал Маркай, секретарь синдиката литейщиков. -- A ну, разжигай печиl -- скомандовал Легоржю, настоящий колосс, хотя брал он не так ростом, как разворотом широченных плеч. Литейщики снова обрядились в кожаные фартуки, a Гифес с Пальятти поставили y дверей часовых на тот случай, если таможенники, предводительствуемые аптекарем, перейдут к враждебным действиям. Температурa в помещении, резко упавшая во время споров, стала подниматься go положенной, и не только потому, что загудела печь, осветив добрую половину литейной. Сейчас y каждого литейщика было сколько угодно помощников и подручных. Всеобщее ликование росло так же быстро, как распространялось по этому храму железа и кирпича тепло печи. Смех, шутки, обрывки песенок, беспричинные крики слышались то в одном, то в другом углу. Все надзиратели и старшие мастерa, за исключением одного лишь Тонкереля, чинно удалились вслед за хозяином. Зато остались почти все рабочие. Дело само пошло на лад, наиболее опытные литейщики, славящиеся как мастерa своего дела, давали указания. Всеми операциями руководил Тонкерель. Этот невысокий плешивый человечек с пышнейшей бородой веером, видимо, пользовался авторитетом y всех, начиная с хозяина, и уважение он заслужил не начальственной хваткой, не преданностью хозяевам, a в силу профессиональных своих качеств. Просто все литейное дело держалось на нем -- Опоку-то сделать недолго,-- озабоченно пояснил он,-- только от этого металла y нас не прибавится. Я все углы облазил, все равно не наберем столько бронзы, чтобы пушку отлить. -- A сколько не хватает? -- Да примерно с полтонны. -- Найдем,-- пообещала Марта. Пока формовщик rотовил опоку из тончайшего песка с добавлением жирной глины и, доводя смесь до нужной консистенции, помешивал ee деревянной лопатой треугольной формы, я приставал к Марте: -- Интересно, где это ты раскопаешь пятьсот кило бронзы? Она только огрызнулась в ответ, видно, я помешал ee раздумьям. Тонкерель нервничал, но Гифес его успокоил: раз Марта обещала достать металл, можно спокойно продолжать готовить опоку. Литейщики поглядывали на нашу смугляночку и отпускали шуточки. -- Вы хотите ee "Братство" назвать? -- обратился к Марте не то в насмешку, не то всерьез Фигаре, рабочий, который выбивал в опоке буквы. -- A как же! -- ответила Марта.-- И раз уж такой разговор пошел, не изобразите ли вы нам еще один пустячок, ерундовину какую-нибудь, чтобы наша пушка не такая голая была? Просьба Марты зажгла все сердца. Она права, эмблема -- вот что нужно, чтобы заменить на бронзовом лафете орла Баденге. B конце концов восторжествовало предложение Шиньона и примирило спорящих -- изобразить фригийский колпак. -- Попробую сделать получше,-- пообещал Фигаре. -- A где же бронза, доченька? -- гнул свое мастер Тонкерель. -- Иди, Флоран, запрягай Бижу. Наш славный старикан Бижу бодрствовал. Мне почудилось даже, что он нас ждал. И когда я запряг его в леденистой тьме тупика, он радостно фыркнул. Марта обрушилась на меня за то, что я работал молчком. Ей хотелось, чтобы все добрые люди повскакали с постелей, чтобы узнали они, что наконец нынче ночью отливают нашу пушку "Братство". Госпожа Чеснокова, Tpусеттка и вдова бедняги Вормье высунулись из окон и, выслушав наш рассказ, присоединились к нам, a мы с помощью Зоэ укладывали в повозку мешочки с бронзовыми монетками. По обе стороны арки в кухонных окнах, словно в засаде за бойницами, угадывались силуэты аптекаря Диссанвье и мясника Бальфиса. Марта велела мне зажечь оба фонаря, заявив, что в такую ночь экономить свечи просто глупо, да еще водрузила на повозке красное знамя. Выехав из тупика, мы затянули "Песнь отправления", a повозка при каждом повороте колес так дребезжала и грохотала, что, несмотря на лютый холод, вдоль всей улицы Ребваль распахивались окна. Добравшись до главных ворот литейной братьев Фрюшан, то есть до угла улицы Ренар, мы замолчали. Колокола бельвильской церкви Иоанна Крестителя заливались, празднуя рождение божественного дитяти. Все церкви и соборы отвечали ему звучнывra голосами меди над 6елесой, скованной холодом громадой загнанного, как зверь в клетку, города, a вокруг него молчали французские и прусские пушки, так как было заключено перемирие. Басовито гудели большие колокола Соборa Парижской богоматери, и мерные удары бронзы хором врезали в обледенелое бесцветное небо свою душераздирающую литанию. Впрочем, Марта не разделяла моего волнения. Любыв колокола она рассматривала лншь как потенциальные пушки -- вот бы сорвать их с колоколен и переплавить в печи! Наш медяковый кортеж торжественно въехал через широко открытые ворота прямо в литейную под радостные восклицания детворы, собравшейся здесь и блаженствовавшей в тепле. Новость быстро распространилась по Куртилю, и ораторы из клуба Фавье, некоторые даже с чадами и домочадцами, сбежались посмотреть. Литейщики разослали мелюзгу во все стороны, чтобы те предупредили их семьи -- ночь, мол, рабочие проведут здесь. Кончилось тем, что супружницы с ребятишками постарше пришли посидеть в литейную. Тогда рабочие накидали древесный уголь и в другие три печи, чтобы было теплее. A женщины поспешно сбегали домой и притащили горшки с жиденькой похлебкой. Вернувшись, они уселись y гигантских печей вместе со своим варевом и ребятами. -- Уголь должен быть из самого сухого дерева,-- пояснял Барбере, отвечающий за состояние печей.-- Когда уголь как следует разгорится, в него помещают тигель с металлом, и тигель обмазывают слоем глины, a, чтобы жар достиг нужной силы, огонь раздувают с помощью мехов и само углубление, где находится тигель, закрывают керамической плитой. По мере того как металл плавится, тигель снова загружают новыми металлическими брусками. Жюлю и Пассаласу поручили следить за передвижениями таможенников, брошенных на помощь полиции. Если чертов муниципалитет зашевелится, они нас тут же известят. • Тонкерель расхаживает между полиспастом и печью, a за ним топает десяток любопытных, в том числе Кошстоляр, Матирас-медник, Феррье-гравер, и надо сказать, что слушают они его с увлечением. -- Искусство литья было известно с древности, -- разглагольствует мастер,-- но, по-видимому, тогда еще не умели плавить большие куски металла. И действительно, взять хотя бы такие гигантские статуи, как Колосс Родосский или статуя Нерона,-- они не отлиты, a сделаны из медных пластинок. B "Словаре искусств и ремесел" говорится, что статуи Марка Аврелия в Риме, Козимо Медичи во Флоренции и Генриха IV y нас в Париже были отлиты не сразу, a в несколько приемов. Только к середине прошлого столетия это искусство достигло совершенетва. Слушатели не отставали от Тонкереля, ходили за ним как пришитые по всей мастерской и только временами испускали довольное ворчание -- бедняки радовались, что их так добросовестно чему-то обучают. Среди другой группки Предок расспрашивал Маркайя, секретаря синдиката, о забастовке литейщиков в феврале 67 года *. По наущению литейщика Барбедьена хозяева закрыли мастерские, надеясь этой мерой принудить рабочих выйти из *Общества кредита*. -- Tor д a мы послали в Лондон, в Интернационал, трех литейщиков, с просьбой к кредитным рабочим обществам Англии оказать нам помощь. Наши посланцы привезли оттуда несколько тысяч франков... Неважно даже, велика ли сумма или нет, важно, что она произвела свое действие -- хозяева капитулировали. Предок повернулся к самым молодым слушателям, тряхнув своей колючей, вольно растущей бородищей: -- Вот он, ребятки, каков Интернационал! -- С тех самых пор,-- буркнул Фалль,-- и пошел слух, будто Интернационал -- баснословно богатая и могущественная организация. Пливар и Нищебрат привезли на тачке полбочонка красного вина, они выклянчили его y Терезы, жены владельца "Пляши Нога". -- Вот уж и впрямь,-- крикнули они вам,-- и впрямь нынче ночью свершилосъ чудо! Жена Нищебрата Сидони не побоялась принести сюда своего младенчика, который, что называется, дышит на ладан. Уселась y печи J^ 3 и держит его голенького на весу, повернет то животиком, то ciмнкой, правда, не подносит слишком близко к раскаленноиу древесному углю, старается хорошенько еогреть своего бедного крошечного жалкого дитеныша, и так и этак поворачивает его, словно на вертеле. -- Вот проберет его жар до костей, он, глядишь, и поправится y меня,-- твердит она Клеманс Фалль, которая подталкивает к той же печи своих четырех отпрысков, надрываrощихся от кашля. Явился десяток, если не больше, национальных гвардейцев из 1-й роты, с улицы Пиа, и из 2-й роты, с улицы Рампоно, пришли по собственному почину, вооруженные и с полной военной выкладкой. Сложив ружья в козлы y ворот, они ждали, не понадобится ли их подмога. Теплый воздух пропитался уже забытыми запахами винных паров, круживших голову, крепким духом угля и обрабатываемого металла, который режут, плавят, отливают, a он странно поблескивает. Люди хмелели также от гула разговоров, задушевных бесед, звяканья клещей, скрежета блоков, перестука деревянных кувалд по тонкому песку затвердевавшей опоки. Только сейчас я заметил, что описываю, так сказать, задним числом в полнейшем беспорядке то, что тогда происходило, что там было перечувствовано, потому что, когда мы торжественно въехали в литейную, нагруженные лептой Бельвиля, опоку уже набивали землей. Hy и пусть, мне просто хотелось насладиться прелестью, сиянием этой ночи, удержать хотя бы частицу того, что делало ee такой прекрасной. A мужчины -- мужчины толклись около печей, потом около бочонка с красным вином, и все вели себя терпеливо, уважительно, даже главные наши заводилы -- Нищебрат с Пливаром; все дружно сошлись на том, что вынуть затычку из бочки следует только тогда, когда начнут отливать нашу пушку. Надышавшись ашiетитнейшим запахом угля, разомлев в этом сказочном тепле, мужчины, не нашедшие применения своим силам, не зная, как послужить общему делу, сбегаля домой и принесли кто последний ломоть хлеба, кто чудом сохранив шийся пяток картофелин, которые берегли в тайнике про черный день. Ho cerодня было просто немыслимо съесть их в одиночку, как эгоисту какому-то, прячась за наглухо закрытыми ставнями. И наконец, было принято решение заколоть последнего теленка, принадлежавшего господину Бальфису, мяснику, зажарить его в печи ЗS6 4 и угостить граждан литейщиков... Мы въехали, стоя в повозке под красным знаменем, и сразу же воцарилась тишина. Женщины поднялись, покачивая на руках своих младенцев. A мужчины степенно подходили поближе. Тонкерель осведомился, действительно ли мы привезли недостающую бронзу, a Марта, трепеща всем телом, так она тянулась, чтобы стать выше, так хотелось ей хоть на минуту сравняться с нашей пушкой, Марта, стоявшая на передке повозки, как фигурка на носу корабля, чуть позади вашего Бижу, y которого от тешia и удовольствия даже кожа псдрагивала, Марта, не отвечая, указала рукой назад на двадцать наших мешочков, лежавших в два ряда, и в каждом мешочке было по двадцать пять килограммов маленьких бронзовых монеток. Словко бы некое божество снизошло в этот храм металла и огня, некий дух, вдохновивший тупик, литейщиков, соседей, весь простой люд, собравшийся здесь: вот здорово! Очень даже здорово! Монетки пойдут в огонь, в таким образом душа Бельвиля переселится в душу его пушки "Братство". Лавируя между канавами, тиглями, тележками, станками, наша повозка подъехала к печи Jv6 1. Там Бастико -- вновь обретенный Бастико! -- подставляет спину, и ему взваливают на хребет первый мешочек весом двадцать пять килограммов. Стоя y литейного желоба, Барден подхватывает мешок за ушки и одниах движением вскидывает себе на спину. Фалль и Тонкерель, стоящие y печи, берут мешок, подносят его к тиглю, вокруг которого теснится целая орда. Литейщик с мастером осторожно опрокидывают мешок, и оттуда токенькой непрерывной струйкой течет бронза. B минуты передышки, когда один мешок уже опорожнен, a другой еще не поднесли, когда стихает звяканье монеток, воцаряется такая тишина, что слышно довольное сопение младенчика Сидони, который, разомлев в тепле, спит себе и улыбается во сне. Мы как зачарованные любовались этим бурлением, будто перед нами была колба алхимика. Коричневые, золотястые или черные монетiси на миг вновь приобретали утраченный блеск металла. Они набираются жизни, чтобы тут же исчезнуть. Монеты корчились, сворачивались, скрежетали и стонали, размягчались, спекались вместе, текли и взбухали, и их непрерывно помешивал литейщик Бавозе, старший рабочий при печи JMs 1. Ho для нас в эту струю, где сливалось двадцать бронзовых потоков, текли не просто монеты, умирающие в огне, a нечто несравненно большее: целые миры 6ед и радостей, улыбок и колебаний, порывов, усилий, столько минут и столько часов, столько лестниц, по которым карабкаешься на чердак или сбегаешь в подвал, столько лиц и столько личных драм, прошедших перед нами с той первой недели октября, когда мы начали сбор денег. Когда Фалль с Тонкерелем вытряхнули в завораживающее кипение металла последний мешок, когда последние пять сантимов, застрявшие в складках холстины, исчезли в пламени, где им предстояло со славой перейти в иное качество, Марта воскликнула: -- A теперь поди попробуй сказать, что это не наша собственная пушка! Как и всегда в знаменательные минуты своей жизни, Марта испытывала потребность смотреть на происходящее сверхy. Поэтому мне пришлось последовать за ней сначала по обыкновенной лестнице, потом по узеньким металлическим мосткам, которые ведут к стеклянной крыше. Там мы устроились в каком-то уголке на выступе, образованном потолочными балками. Сидели мы, тесно прижавшись друг к другу. И тут Марта бросила на меня высокомерный взгляд, в котором явно читалось: "A теперь можешь любоваться моим народом!* Перед нами, с этой колокольни, громоздился собор, храм жизни, где молитвой служит труд, где единственньш богом, подлинным богом, является народ. B абсиде гигантские зубчатые колеса и хитросплетения приводных ремней, идущих к токарным и сверлильньш станкам, терялись в темноте. Чудодейственный механизм созидающего труда рабочих едва угадывался в тревожном полумраке, в каком издревле свершаются высшие замыслы. B боковых приделах часовенками были печи, и их пламя причудливо меняло тона, как церковные витражи, пропуская слабое свечение зимнего солнца. Ho поперечным нефом, и хорами, и алтарем была сама печь M 1, разбрызгивающая вокруг себя бесценные лучи своей гигантской дароносицы. Над ней щетинился opеол пляшущих огней, a вместе с ними плясали по стенам неестественно вытянутые тени верующих. Нет, вовсе не надменная базилика была под нами, забитая элегантной паствой, собравшейся на полунощную мессу. Скореe уж, скромная сельская церквушка в дни голода и бедствий Столетней войны, коrда при приближении наемных банд все жители искали тут убежища и запирались здесь на многие дни, иной раз и на многие недели, и единственным их защитником был Всевышний. B те времена под романскими сводами, разумеется, молились, но также и ели, пили, кормили грудью младенцев, умирали и рожали в доме божьем, превратившемся в дом народа. Тогда ребятишки так же резвились, с криками носясь по нефу; так же мужчины держали совет; так же, сбившись кружком, держа младенцев на руках, жались к теплым кирпичам женщины, как сейчас жительницы Дозорного, и тогда все так же парни потягивали винцо и закалывали тельца... Церковь уже не была храмом богачей и владык, a храмом бедняков, подлинным домом Распятого, и звучал в ней детский писк, вздохи, пьяные клятвы, все так же шумно перемалывали пищу челюсти, и все так же шумно проходил в глотку каждый кусок, a вместо ладанного духа плыли в ней испарения самой природы, нездоровое дыхание, запахи пота и влажного тряпья, удушливый смрад нечищенного стойла, aромат смиренных мук. -- Надоел ты мне, поповская башка,-- прервала мои разглагольствования Марта.-- Давай спустимся, сейчас начнется отливка. Труйе и Бараке, двое литейщиков в кожаных фартуках, оба коренастые, один белокурый, другой брюнет, похожие друг на друга, как две капли, только одна капля медовая, другая чернильная, взялись за железные пруты с расплющенными концами, как лопаты y пекарей. Над печью Тонкерель готовится дать команду начать разливку. Опоку -- длшшый ящик в железных обручах -- поставили на попа в довольно глубокую яму и так, что верхушка этого стянутого латами гроба приходилась на уровне земли в пяти-шести метрах от печи. Слегка наклонный металлический лоток соединял окно печи с горловиной опоки. Наконец мастер' Тонкерель подает знак. На ^оротком плече рычага скрежещет цепь. Люди, плотно стоящив по обе стороны лотка, отскакивают назад. Тоненькая струйка огня со сказочной быстротой увеличивается до размеров солнца, и оно, все еще кипящее, гаснет. Тогда вырывается ручеек почти белого цвета, яркий до ослепления и невыносимо жаркий. Струя расплавленного металла взбухает. Она выгибает, как кошка, спину меж двух металлических стенок лотка, и они стонут и трещат под ee огненной тяжестыо. Жидкая бронза устремляется к опоке, ee направляют на ходу и усмиряют лопатами с длинными ручками, которыми орудуют Труйе и Бараке. Одурманенные видом этого медлительного жирного потока, люди шепчут про себя: "Это наши бронзовые cy, это они!" -- но никто уже не может их признать. Матирас опустил свои рожок, даже не извлекши из него ни звука, Предок забыл о своей потухшей трубке, и пепел сыплется на грудь его рубашки, Сидони спрятала личико своего младенца себе под мышку, чтобы защитить от огня, Шиньон щурит близорукие глаза, Феррьв стоит с открытым ртом. Приподнявшись на цыпочки и застыв в этой неудобной позе, Марта впервые в жизни бледна как полотно, Марта, посеребренная отсветами расплавленной бронзы. A потом все, кто пробрался в первые ряды, одинаковым движением расстегивают верхние пуговицы своих одежонок; в вырезе расстегнутой Мартиной рубашки я вижу ee маленькие стоячие грудки, серебристые соски этой не то Минервы, не то девчушки. Губы Торопыги непрерывно шевелятся, a Пружинный Чуб бормочет вслух: -- Наши cy, наши маленькие cy! Ho от них уже ничего, совсем ничего не осталось, кроме этого жирного, пышущего жаром белого ручья... Тонкерель ворчливо бросает: -- Hy, вот и все! Становится холодно. Слишком быстро протек мимо нас яркий ручей. Все сгинуло, даже белесый нимб, даже его обжигающее дыхание. Все поглотила стоявшая в яме опока. Труйе и Бараке ставят в уголок лопаты и развязывают завязки кожаных фартуков. Толпа машинально отступает. Теперь зрители выстроились вокруг ямы. Они не отрывают глаз от окованного железом гроба, засыпанноro сверхy негашеной известью. -- De profundis1,-- шепчет Нищебрат. Фалль буркает: -- Хоть бы там внутри все как следует получилось! Марта вопит: -- Чего же они ждут, почему не открывают? -- Ждем, когда пройдет двадцать четыре часа,-- отвечает Тонкерель, пожимая своими сутулыми плечами. К мастеру приступают с расспросами, словно ему не верят; a он ожесточенно отбивается, будто и впрямь виноват: надо ждать минимум двадцать четыре часа, прежде чем можно будет снять опоку и извлечь пушку. И запомните, это еще только самое начало. Надо будет потом зачистить ee и отшлифовать. Хороший токарный станок, работающий от паровой машины, справился бы с этим делом за двенадцать часов, но y братьев Фрюшан сплошное старье, значит, нужно накинуть еще несколько часиков. Потом нужна расточка, что тоже займет часов четырнадцать, если, конечно, за работу возьмется мастер своего дела; к счастью, среди нас находится гражданин Удбин, лучший сверлилыцик во всем городе Париже. После пойдет полировка ствола орудия. Потом останется только внутренняя нарезка. Вот тогда пушка будет готова и ee можно ставить на лафет... -- Кстати, лафет y вас имеется? Хватит еще грошей его купить? Марта застегнула пуговку рубашки.... С самыми благими намерениями -- по крайней мере я так считал -- я накинул ей на плечи драгоценное ee пальтишко, но она поблагодарила меня бешеным взглядом; чувствовалось, что она охотно поубивала бы всех литейщиков на свете. A тем временем Фалль, специалист по полировке, в тревоге наседает на Сенофра, специалиста по сплавам: -- Думаешь, выдержит монета как металл? -- A кто ee знает? Такое ни разу еще не пробовали. По норме для пушек требуется сплав, куда входит девяносто четыре процента меди, пять процентов олова и один процент цинка... A кто знает, что намешал в эти самые cy наш дражайший Баденге. Уж не говоря о золо 1 Начало псалма "Из глубины взываю" (лам.). тых и серебряных монетах, они и с мелочью небось такого намошенничали... Марта тянет за рукав то Фалля, то Тонкереля: -- Как? Что? Пушка плохая получится? С грустной улыбкой литейщики говорят, что вроде бы нет, но только все возможно и даже довольно часто случается. Марта топочет ногами. -- Так что же можно сделать? Hy, чтобы хорошо получилось? -- Молиться. -- Почему бы и не помолиться,т-- бросает Нищебрат,-- только мы свою молитву споем. И он затягивает: Bo французском городе милом Живет железный люд, Жар души его как горнило, Где гело из бронзы льют. Не в дворцах вам дано родиться, Соломой нам было ложе... И все присутствующие, и люди Дозорного, и люди литейной, подхватывают, как вызов, припев: Вот еще сброд ярится, Сброд -- это мы, ну что' зкеl У Нищебрата звонкий уверенный голос, высокие ноты взлетают под здешние стеклянно-металлические небеса, на которых холодно поблескивают свежие пласты снега, и он продолжает во всю глотку, с жаром: Maрсельезу гремели знатно B девяносто третьем году, И идет наша rоль перекатная Брать Бастилию, да не одну. Камнем трусы хотят оградиться, И кричат подлецы, кривя рожи... И все присутствующие подхватывают, как один пламенный голос, как верующие отвечают "аминь": Вот еще сброд ярится, C6род -- это мы, ну что ясеl Красное винцо -- целый бочонок -- исчезло в глотках, погасив сжигающий их огонь и безудержно рвущиеся крики. Опьянение было совсем особое. Шло откуда-то из нутра. Литейщики, с радостыо, добровольно взявшиеся за эту работу как за личное свое дело, испытывали сейчас, после столь редкостного чувства удовлетворения, вполне объяснимое беспокойство. Уже воскресенье, и что-то скажут братья Фрюшан, когда в понедельник утром все, как обычно, сойдутся на работу? Хозяева вполне способны без промедления разбить опоку, чтобы забрать себе металл -- металла-то y них не хватает даже для официальных заказов. -- Иной раз просто не поймешь, что их разбирает, вдруг начнут во все дела мешаться да нас "организовывать", -- жалуется Легоржю.-- И всякий раз -- ну чистая беда! -- Без них,-- подтвердил Маркай,-- если бы мы сами, по-своему взялись, в полторa раза больше пушек отлили бы, и качеством они были бы куда лучше! -- Тогда почему же,-- негромко спросил Предок,-- вы хотите возвратить братьям Фрюшан вашу литейную? Рабочие кинули удивленный взгляд на старика -- тот, улыбаясь, прочищал свою трубку-носогрейку,-- потом потупились. Наступило долгое молчание. -- С ихней точки зрения, подчеркиваю -- с ихней,-- начал Сенофр,-- с точки зрения Фрюшанов, эта пушка им принадлежит, коль скоро вы за нее не уплатили. -- Как это не уплатили? -- взвизгнула Марта.-- A пять тысяч франков бросили в вашу хреновую печьl.. -- Тише, тише,-- пытался успокоить вв специалист по сплавам,--вы ведь только металл дали. A это составляет лишь небольшую часть стоимости пушки. Вы заплатили бы пять тысяч франков за бронзу, работу, разные там расходы и... и... еще прибыль Фрюшанам должна очиститься. Завтра или послезавтра, когда пушка будет готова и вы пожелаете ee забрать, хозяева сумеют вам помешать. С их точки зрения, это воровство. -- B таком случае почему бы не забрать вместе с пушкой и литейную? -- по-прежнему не повышая голоса, но настойчиво произнес Предок. -- Мне вот сдается, что Фрюшаны уступили нам поле боя чересчур легко...-- заявил Гифес. По словам рабочих, хозяин, в сущности, ничем особенно не рискует. Практически в литейной ничего не украдешь, ничего не испортишь. К тому же литейная Фрюшанов работает на национальную оборону, братья знают, что их рабочие настроены достаточно патриотически, чтобы предпринять что-то могущее повредить производству, хозяин также считал, что рабочие достаточно устали и, конечно, проведут рождественские праздники в кругу семьи. И наконец, лочти уверив себя, что все образуется, особенно если удастся избежать стычки с этим Бельвилем, котороro он втайне побаивается, Фрюшан-старший отправился к себе домой, но, вероятно, заглянул по дороге в полицейский участок вашего бездействующего муниципалитета-призрака. -- Ведь и впрямь эти доблестные таможенники не явились, видно, решили с нами не связываться! -- И никогда не придут, никогда не свяжутся, если литейная будет работать как рабочая кооперация, и без Фрюшанов,-- тихо добавил Предок. Тонкерель даже подскочил: -- A ну, полегче на поворотах, дед! Это уж совсем другое дело, это уже не патриотическая война, a революция! -- Называй как тебе угодно! -- завопила Марта, растолкав беседовавших.-- Только знай, мы нашу пушку не дадим разбитьl Ax, краденое, видите ли! A пять тысяч монет -- это разве не Бельвиль своим потом и кровью заработал, по грошику собиралl Что в пушку вложено -- все наше доброl Нечего нам раздутые счета предъявлять! "Чудачка эта девочка"... "Я ee сразу приметил",-- улыбаясь, переговаривались рабочие. -- A знаете, она совершенно права,-- миролюбиво заключил Предок, потом бросил взгляд на Гифеса, как бы давая ему слово. -- Верно, права,-- подтвердил наш типографщик.-- Как вы себя ведете в отношении хозяина, граждане литейщики,-- это ваше дело, a вот пушка "Братство" -- ваше. Вот поэтому-то я в качестве командира 5-й стрелковой роты Бельвиля решил следующее: мои люди будут опоку сторожить. Повидаюсь с другими офицерами стрелковых рот, они нам помочь в таком деле не откажутся. Это вовсе не против вас направлено. Вы... вы... словом, замечательный вы народ! Рождественские праздники y вас прахом пошли... Хотелось бы очень, будь это в наших силах, вас за это отблагодарить. Hy что ж, черт побери, парни, которые явились сюда с примкнутыми штыками, будут в вашем полном распоряжении, братья литейщики, если вам, скажем, понадобится вооруженная помощь, чтобы раз и навсегда покончить с хозяевами. Женщины постепенно начали расходиться, завернув своих сосунков в шали и одеяла. Праздник окончился. Речь Гифеса произвела впечатление, и глубокое, на всех литейщиков. Ho каждый воспринял ee по-своему. Секретарь синдиката Маркай, литейщик Бавозе, Удбин и Легоржю, переодевшись перед уходом домой, потирали руки, весело хлопали друг друга по плечу, зато Тонкерель хмурился. Шашуан отвел в сторону Предка с Гифесом: да это же безумие говорить о революции, когда пруссаки топчут землю Франции. Фигаре, Сенофр, Бараке и Барбере дружной стайкой направились к выходу, искоса поглядывая на Коша, Фалля, Феррье и Шиньона с ружьями на ремне, уже занявших сторожевые посты y четырех концов опоки! -- Вот здесь-то стрелки Флуранса сумеют себя показать, -- буркнул Сер. И на этот намек его дружки ответили одобрительным, но приглушенным хмыканьем. Каждый ввернул свое ехидное замечание: "У бочонка они, конечно, храбрее, чем при Шамшшьи", или еще: "Им -- пусть мы войну проиграем, тогда легче нам гражданскую войну навязать!* -- И это рабочиеl -- обозлилась Марта. -- Помолчи-ка ты лучше,-- вздохнул Фалль,-- рабочие, и еще какие хорошие. -- Допустим даже, что они признают ваше право на пушку,-- все наседал на Гифеса с Предком Шашуан.-- Все равно они не допустят, чтобы вы увезли ee в свои знаменитый тупик... Они ee в распоряжение Ратуши передадут, a Ратуша пристроит ee на какую-нибудь батарею по своему выбору, отдаст в руки опытных артиллеристов, возможно, даже моряков... -- Значит, правильно мы сделали, что поставили стрелков охранять пушкуl -- прервал его Гифес. -- Главное, не допускать сюда братцев Фрюшан,-- заключил Предок. -- Черта с два,--возмутился Шашуан,-- это же их литейная. Она от Фрюшана к Фрюшану переходит, от деда к отцу. -- Все принадлежит всем, a эксплуататорам -- ничего,-- наставительно заметил Предок. Рассвет принес похмелье, холодноватый воздух отдавал какой-то кислотой. Я так устал телом и духом, что предложил Марте отправиться в тупик. -- Да ни за что на свете! Здесь будем спать. Вон там, смотри, y печи M 1. Осталось же в ней хоть немножко тепла. Так она и заснула, привалившись ко мне. A я старался разглядеть высоко над головой сквозь стеклянный потолок, почти весь покрытый снегом, хоть какой-то знак рождественского утра, ведь должно же оно заняться когда-нибудь и где-нибудь. A моя смугляночка по своему обыкновению ворчала во сне: -- Всегда так, во всем так...-- A через пять минут опять, тяжело вздохнув, пробормотала: -- Сначала праздник празднуют, a потом... потом... На бельвильской колокольне Иоанна Крестителя вразлет загудели колокола, встречая чудесный день, a там, в стороне Сен-Дени, пушкари, плюнув на доброго бородатого боженьку как на детскую забаву, уже начали палить, и, видать, по-серьезному. Понедельник, 26 декабря. Мороз не сдается. B рапорте генерала Шмитца, начальника генерального штаба, упоминаются многочисленные случаи обморожения среди солдат, которых не отпускают с позиций на ночлег. Хорошо, что y нас есть повод занять литейную. Тут я и пишу, невдалеке от печей, которые вынче утром снова разожгли. Вчерa, в воскресенье, ничего нового не произошло. Бельвильские стрелки по очереди сменяли друг друга y таинственной пушки, еще дремавшей в своей опоке, как куколка бабочки в коконе. Мы до того успокоились, что я взял да расположился за письменным столом самого господина Фрюшана-старшего, решив записать то, что произошло в рождественскую ночь. Примерно в полдень явился мой кузен Жюль со своим дружком Пассаласом. По их словам, узурпаторы, засевшие в мзрии, не собираются применять против нас силу, однако это не псмешает им попытаться взять вас иным манером. Жюль в этот рождественский день обежал весь Париж: в мясных дают свежую конину -- очевидно, на северном направлении произошли кровопролитные бои. Люди состоятельные не пожелали отказаться от традиционного ужина в сочельник. Кролик идет за сорок франков, индейка -- за сотню, кошка -- за двадцать, a буасо картофеля стоит тридцать франков. -- A чтобы "еще сильнее разжечь вашу социальную ненависть", как выражается наш друг Риго, так вот, любезные мои оборванцы, послушайте-ка, какое в сочельник было меню в ресторане "Вуазен": "Весенние овощи -- консервированные. Рыба из Сены -- редкость. Котлеты из волчьего мяса с горошком-- огромная редкость. Кошка с гарниром из шести крыс. Жареная верблюжатина. Побеги спаржи -- консервированные. Бисквитный пудинг из морских водорослей. Груши. Яблоки. Виноград*. (Волк и верблюд -- это из зоалогического сада. Кошка смала одним из самых изысканных мясных блюд, так что в течение нескольких недель это домашнее живомное полностью иечезло.) Нынче утром, в понедельник, литейщики вышли на работу. Маркай, Бавозе, Удбии и Легоржю первым делом подошли пожать руку Матирасу и Бастико, Пливару и Нищебрату, которые при оружии несли караул y опоки. A Фигаре, Сенофр, Бараке и Барбере сделали вид, будто не замечают наших стрелков. Шашуан прямо нас спросил, к чему это мы уперлись как дураки, только зря навредим и тупику, и литейщикам. Тонкерель -- он явился последним -- сразу оценил ситуацию. Поклонился нам издали с вымученной улыбкой, потом заговорил о чем-то с Маркайем. Мне не удалоеь удержать Марту, и она, подскочив к ним, стала дергать их за рукав: -- Hy как, будем вынимать нашу пушку или нет? -- Ox, отстань ты ради бога, сейчас не время. -- Вы же сами говорили, двадцать четыре часа, a уже больше тридцати прошло... -- Слушай, дочка, тебе сказали: не меньше двадцати четырех часов. Если продержим больше, вреда не будет. Хоть в этом-то, кажется, можешь нам поверить?! Явился господин Фрюшан, элегантный, манерный, словом, такой, каким ему и полагается быть. Поднявшись по металлической лестнице, хозяин литейной остановился на минутку возле своего наблюдательного пункта и оглядел свои владения. Потом привычным жестом подозвал к себе мастеров. A еще через четверть часа на трех ломовых дрогах, запряженных каждая шестеркой лоша дей, привезли бронзу для официальных заказов. Рабочие деловито хлопотали y опок и печей, где, гудя, разгорался огонь. Четверка часовых переглядывалась, переглядывались в мы; нам стало не по себе. Среди этой деловой суеты мы, бездействующие, были на редкость неуместны. Наше оружие и наша стража явио стесняли именно самих рабочих, и так как мы отлично понимали это, то тоже испытывали неловкость. Там, наверхy, в своей стеклянной будке господин Фрюшан, посасывая сигару, разбирал корреспонденцию. Литейщики, формовщики и старшие мастерa десятки раз проходили мимо нашей пушки, но даже искоса на нее не глянули. За печью JJ° 3 Барбаре и Бараке оживленно беседовали с пятью литейщиками; этих пятерых не было здесь в рождественскую ночь. A теперь эта пятерка бросала сумрачные взгляды в нашем направлении. -- Недостает только, чтобы Бельвиль всем свои законы навязывал! -- резко произнес один из них. Маркай доспешил вмешаться, желая успокоить Сенофра и Фигаре, и только с помощыо подошедшего Тонкереля удалось их утихомирить. Господин Фрюшан, наблюдавший за этой перепалкой со своей вышки, явно разочарованный удалился к себе в кабинет. -- Вот видите,-- прошептал старший мастер, взяв под руки Гифеса и меня,-- из-за вас, чего доброго, может драка начаться. Есть y нас два-три молодчика, которые только этого и ждут. Попробуем добром уладить. Мы тут потолковали с Маркайем. Можете ему полностью доверять, он член Интернационала. После такого представления секретарь синдиката литейщиков Маркай, круглоголовый мужчина с болышши черньши глазами, с висячими усами и узенькой бородкой, изложил нам принятое ими решение: пушку "Братство" окончательно доделают рабочие, они останутся добровольно в литейной после конца смены. Ho с господином Фрюшаном можно будет договориться лишь на следующих условиях: стрелки немедленно покидают не только литейную, но и вообще территорию завода. -- Об этом и речи быть не может,-- отрезал Гифес. Тонкерель обиженно отошел прочь, a Маркай на прощание бросил типографщику: -- Ты неправ, гражданин. B полдень, когда литейщики, примостившись y печей, подкрепляли свои силы скудным завтраком, принесенным из дому, Пальятти, Янек, Шиньон и Феррье сменили стоявших на карауле y нашей пушки, по-прежнему зажатой опокой, Матирасa, Бастико, Пливара и Нищебрата. Ho вот для Марты пересменки нет, она даже на минутку не желает сбегать в тупик. Она, Марта, всегда живет только одной- единственной целью. И она не отходит от нашей все еще не родившейся пушки. Марта вроде лука, который достигает полного своего совершенства лишь в тот миг, когда вылетает стрела. На память мне приходят ee слова, сказанные в полусне: "Сначала празднуют..." Hy a если нам с боями все-таки удастся вырвать пушку? Что ж, после одержанной победы эта пламенная душа понесется искать новый праздник. И ей потребуются новые стрелы, чтобы напряглась тетива. -- A какой для тебя, Марта, самый-самый большой, самый прекрасный праздник? -- Революция. Ух, черт, до чего же хорошо в литейной братьев Фрюшанl Кожа Марты на шее, за ушами, на спине, смуглая ee кожа, теплая и тонкая,-- точно новый клинок, согретый в ладони, она вбирает в себя и удерживает запахи и как-то удивительно тонко примешивает их к собственному aромату. Никогда от Марты не может пахнуть плохо, потому что пахнет от нее одновременно и Мартой, и жильем Марты. Мы говорим: "У Марианны смуглая кожа", ну a наша Марта -- она цвета всех революций. -- О чем думаешь, Марта? -- О лафете. Знаешь, Кош с Барденом могут его нам смастерить. -- Hy a колеса? -- Украдем. Все еще в литейной. К вечеру. Мы теперь одни, Марта, я и наша орава, но не в полном сборе. Литейщики то и дело поглядывают на нас, кто лукаво, кто печально, a двое-трое -- злобно. Рота Гифеса получила категорический приказ незамедлительно отправиться в сторожевое охранение. Тут и сомне ния быть не может, приказ состряпалrи марионетки из мэрии. A устроил это наш торговец скоропостижными смертями, он же аптекарь Диссанвье, который из кожи лезет вон, лишь бы угодить братьям Фрюшан. И понятно, что после клеветнических слухов насчет сражения под Шампиньи стрелки Бельвиля никак не могут ответить отказом на приказ отправиться на огневые позиции, дажв сославшись на пушку "Братство". Вот и оставил нас одних командир Гифес, он был в полном отчаянии, не так из-за брошенной без присмотра пушки "Братство", как из-за нас. -- Тут уж увиливать невозможно... Я обсудил это с Предком, и оба мы на сей счет согласны. Кстати, он скоро сюда пожалует. -- A тупик в курсe дела? -- спросила Марта. -- Да я только молодого Феррье видел. -- Торопыгу? Hy, значит, все в порядке. Сынок граверa примчался сразу же после ухода стрелков. Он хлопнул меня по плечу и шепнул: -- A ну, живо, спрячь-ка под куртку. -- Что это такое? -- Револр. Системы "лефоше", последняя модель, с барабаном. Заряжен. Шестизарядный. Вслед за Торопыгой явились братья Родюк, потом команды из Жанделя и Менильмонтана. Ho и теперь нас было всего пятнадцать душ. Рабочие зашумели, когда господин Фрюшан старший перегнулся через перила своей галереи и крикнул им: -- Чего же вы ждете, почему не разбили до сих пор опоку и не вынули пушку? -- На вашем месте я не стал бы такими вещами шутить, сударь! -- бросил ему Маркай. Как раз в эту минуту подоспели Жюль и его дружок Пассалас. Они стали рядом с нами, окружив Марту. За спиной каждый прятал мячик, но мячик черный, перевязанный ленточкой. -- Бомбы,-- шепнул мой кузен, но тут вошел Барден с Пробочкой на плече. Работа остановилась. Марта стояла впереди меня. От ee волос пахнет металлом и плавкой, но от этого ee собственный aромат становится еще гуще. Слышно только, как потрескивает в печах огонь... Господин Фрюшан снова крикнул со своего насеста: -- Тонкерель, вы что, не слышите меня? Ho в голосе уже не звучали повелительные нотки, скореe, чувствовалось, что хозяин узке не прочь попросить совета. Недаром обратился он к одному из самых норовистых своих мастеров. Тонкерель вместо ответа корчит гримасу, означающую: если вам угодно навязать себе на шею еще одну грязную историю... Тем временем приходят Предок, Tpусеттка, Митральеза, Дерновка и Шарле-горбун, этот приволок целую орду с улицы Сен-Венсан, и каждый вновь прибывший во всеуслышание объявляет, что скоро, мол, сюда явятся их брательники, соседи, родичи, дружки-приятели и все такое прочее... Оказывается, кликнули клич в Шароне, в Ла-Виллете и в Тампле. Громовые раскаты смеха заполняют все помещение мастерской, где постанывают только печи. Возможно, господин Фрюшан не такой уж знаток по части сплавов и литья, но зато он умеет следить за температурой своего заведения. И потому спокойно заявляет: -- После работы, Тонкерель, подымитесь ко мне. Постараемся уладить дело. A теперь -- к печам, и пускай вся эта... пускай все эти дамы и господа соблаговолят очистить помещение... Ночью. Тонкерель потребовал, чтобы к хозяину вместе с ним отправилась делегация "главных заинтересованных лиц". Таким образом, идут Предок, Марта и я. Наши переговоры вкратце можно изложить примерно так: -- Вся работа, выполЕяемая в моей мастерской, является моей собственностыо. -- Позвольте, господин Фрюшан, ведь малыши притащили свои монетки. Так что бронза, находящаяся в форме,-- их собственность. -- Разрешите! Bo-первых, не вся бронза. Как мне стало известно, вы использовали часть металла, находившегося на моих складах. Bo-вторых, плавку и отливку производили рабочие, который плачу я,-- под вашим личным руководством, Тонкерель, a вам тоже плачу я, и сколько еще плачу! -- Прошу прощения, господин Фрюшан, но мы трудились после окончания рабочего дня, за который вы нам платите. A мы имеем полное право работать, не требуя оплаты, особенно для Франции! -- Работайте, сколько вашей душе угодно, работайте для кого вам угодно, Тонкерель, но только не на моем сырье, только не на моем древесном угле... -- Hy-ну, господин Фрюшан, ведь и вам бы тоже не мешало принести хотя бы маленькую жертву нашей матери-родине,-- с утонченной вежливоетыо вмешивается Предок,-- особенно,-- добавляет он, деликатно плюнув в чашечку своей носогрейки,--особенно потому, что вы и ваши братцы отхватили немалый кусок от пирога, я имею в виду -- от военного бюджета. -- To есть как это, господин... господин... простите, не расслышал вашей фамилии... Не могли бы вы выразиться поточнее?.. -- Имя мое ничего вам не скажет, так что неважно!.. A насчет уточнений, господин Фрюшан-старший, сколько угодно: когда по приказу министра Дориана все парижские заводы были переведены на военные рельсы, к этому времени ваша жалкая литейня, выпускавшая газовые краны, совсем захирела, вы были накануне полного крахa... -- Позвольте, позвольте, сударь, ваши необоснованные утверждения... -- Необоснованные? Hy, как для кого! Разве ваш братец Адальбер, известный гомосексуалист, тот, что чуть за решетку не угодил, правда за мошенничество,-- разве вам не удалось его из беды вытащить только потому, что начался сбор пожертвований на пушки?! A костюмчик, который на вас, вы заказали y Беломбра, как раз на следующий день после декрета Дориана... -- Сударь, сударь, мы ушли от темы вашего разговорa. -- Вот тут вы совершенно правы, господин Фрюшан.-- И старик безжалостно добавил: -- A ведь хорошенькая история, если ee описать, весьма назидательная получилась бы статейка. -- Hy хорошо, Тонкерель, вы-то что предлагаете? -- Доделать пушку "Братство" так же, как мы ee и начали, в неурочные часы. Шашуан освободит ee от опоки, Бавозе пусть ee зачищает, Фигаре -- отполирует. -- A вы с ними уже говорили, Тонкерель? -- Да нет, пока не говорил, только они все равно согласятся. Рассверлит ee Удбин, внутри отполирует... -- Ясно, лучшие рабочие... когда работать не на меня, то... -- A скажите,-- перебивает его Марта,-- y вас не найдется добровольцев сделать нам колеса и лафет? -- Э, нет, малютка! Нельзя просить все разом! -- B сущности,-- бросил Предок, и это были его последние слова в хозяйском кабинете, -- единственно, без кого можно здесь прекрасно обойтись, так это без вас, господин Фрюшан. Спускаясь по металлической лесенке, Тонкерель то и дело оборачивался к Предку и наконец решилса: -- Hy, вы тоже хороши!.. -- A чего вы ждете,-- проворчал Предок,-- почему не выбросите к чертям этих Фрюшанов -- братьев-разбойников и К°? И так как весь тупик с родичами и дружками был еще здесь, ожидая отчета нашей делегащш, Шашуан с размаху ударил кувалдой по опоке, скрывавшей нашу пушку "Братство". Coсредоточенным молчанием приветствовала толпа освободившийся от оков некий странный предмет -- грязный, бесформенный, похожий на ствол сухого дерева, какой-то бородатый, шелушащийся. -- Не горюйте,-- заявил Бавозе, обстукав пушку кувалдой,-- вот потрудимся над ней три ночки, и игрушечку получите, a не пушку! Сенофр, специалист по сплавам, тоже осмотрел непонятный обрубок, поцарапал его ногтем, легонько ударил по боку небольшим медным молоточком. -- Тише, вы... Ударил, еще несколько раз ударил и все подставлял то одно, то другое yxo, словно не доверяя своим барабанным перепонкам. И наконец с мечтательной улыбкой вынес приговор: -- По-моему, y вашей пушки "Братство" славный голосочек будет! Три дня спустя. Стрелки Дозорного возвратились домой еле живые от усталости. Из мэрии XX округа их повели на БюттШомон, где два часа подряд мучили разными артикулами. Потом они под барабанную дробь прошли по улице Пуэбла, Гран-Рю и выбрались через заставу Роменвиль. B полной темноте миновали Нуази-ле-Сек. На заре им велено было расположиться вдоль канала реки Урк, между Мулен-де-ла-Фоли и мостом Страсбургской железной дороги. Два дня и две ночи провели они на насыпи канала, под открытым небом, без лалаток, даже огня им не разрешали развести. И все это ради чего? Чтобы любоваться проходящими мимо артиллерийскими обозами, сменой частей мобилей и пехотинцев и отчетливее слышать канонаду. Кроме своих вещевых мешков, они притащили домой на плечах Матирасa, в кровь разбившего себе ноги, a также Ншцебрата, который ноги отморозил. A Пливар вернулся почти сумасшедшим. Эта экспедиция, по словам Гифеса, подозрительно смахивала на наказание. x x x x x x x x x -- На сей раз, кажется, удалось! Стрелки Дозорного по улице Тампль направляются к Ратуше. B конце улицы нас останавливает Ранвье, и мы сразу же начинаем выворачивать булыжники. Впереди -- площадь, пустынная, безмолвная. Тем временем Брюнель собирает своих солдат на улице Риволи. -- Весь этот район в наших руках,-- заявляет он.-- К префектуре идет Дюваль со стрелками V и XIII округов... Бледному поручено держать всю ночь улицу Тампль на военном положении. Этот приказ привез не более и не менее как сам Жюль Валлес: -- Брюнель мне сказал: я был солдатом и я за то, чтобы казарменной дисциплине противостояла дисциплина мятежа. Подите-ка разыщите Ранвье, ведь он ваш лучший друг, и передайте ему по-дружески эти мои соображения. Сам я никак не могу это сделать, иначе получится, будто я желаю разыгрывать роль начальника. Журналист чуточку обижен: он сбрил бороду и бдительные пикетчики в таком виде не сразу признают его. -- Здесь Валлес! Со всех концов баррикады сбегаются федераты. Редактор "Кри дю Пепль* на седьмом небе. -- Я был присужден к тюремному заключению именно как человек Ла-Виллета и Бельвиля! Он носится вокруг баррикады, подпрыгивая на своих коротеньких ножках, кого-то хлопает по плечу, пожимает чьи-то руки.(Так Валлес мысленно набрасывал черновики своих статей): "Бельвиль... это многажды оклеветанное првдместье, -- неизменно хранил спокойствие и великолепную выдержку! Совершила ли Революция в этих проклятых кварталах я не говорю преступление, ошибку, a хотя бы даже одно насильственное действие? Граждане 141-го и 204-го батальонов, я взываю к вам как к людям чести! И пусть это знает весь Париж, пусть вся Франция знает! Этот самый Бельвиль, на который они обрушивали всю злобу, всю ненависть, даже желали в душе, чтобы его смели с лица земли прусские пушки,-- Бельвиль -- такой край, где не любят расставаться с ружьем, но это честный край, где трудятся не щадя сил, когда есть работа, и где справедливо гневаются, когда работы нет или когда переполняется чаша бесчестия..." -- Значит, гражданин Валлес, "Кри" снова будет выходить? -- весело оклккают журналиста, обходящего баррикады. Федераты, бывшие в полдень на плоiцади Бастилии, рассказывают о похоронах Шарля Гюго, сына поэта. -- Его убило? -- Нет. Bo время осады y него что-то с легкими сделалось. Да и сердце пошаливало. Умер сразу от апоплексического удара.-- A было ему сорок пять. Я их семью немножко знаю. Я ведь привратник с Вогезской площади. Федераты расположились закусить, как вдруг всю огромную площадь вокруг Июльской колонны придавило тягостное молчание: за катафалком шел в полном одиночестве старец, ветер развевал его седую гриву... Виктор Гюго провожал своего сына Шарля в последний путь на кладбище Пэр-Лашез. -- A ведь он других идей, чем мы, придерживается,-- бормочет Гифес. -- Зато он против Империи был,-- возражает Кош. -- Да, во времена Империи. -- Самое время против нее быть,-- гнет свое прудонист. -- Так-то так, только он побаивается Интернационала. Федераты стихийно образовали траурный эскорт и, опустив ружья дулом вниз, проводили катафалк до кладбища. Отовсюду стекались люди и присоединялись к кортежу; они шли за гробом на почтительном расстоянии от старца, уважая его одинокую скорбь. По всему пути следования траурной процессии солдаты брали на караул и склоняли знамена. Барабаны били в поход, пели горны... -- Слишком уж много чести,-- ворчит Гифес. -- Как ни верти, это всего лишь несчастный отец,-- тихо замечает привратник с Вогезской площади. -- Чего еще? -- орет Шиньон.-- Это все же Виктор Гюго, мало вам, что ли! Пока в самом большем котле, какой только удалось отыскать в кабачке, варится картошка, каждый старается осознать, что сильнее всего поразило его в этот день. -- Фарон привел своих моряков и приказал им сорвать красное знамя с Колонны. И как только наши успели водрузить его обратно?! -- Забредешь в закоулки потемнее, a там полицейских кепи навалом. Полицейские от них втихомолку отделываются, поди отличи их сейчас от национальных гвардейцев! -- Ой, теперь все понятно! -- орет Бастико.-- Вот, значит, почему y меня кепи сперли. Полицейский постарался. Пехотинцы 120-го полка со смехом вспоминают отдельные фразыиз воззвания Тьерa, которое по его приказу расклеили ньrаче ночью, a они его собственноручно срывали: "...Пусть добрые граждане отмежевываются от дурных, пусть помогают силам порядка...* "...Виновные предстанут перед судом!" "...Необходимо любой ценой немедленно восстановить нерушимый порядок..." Солдаты нарочно подчеркивают южный акцент и принимают напыщенные позы. "...Правительство Республики хочет покончить с глятежным комитетом, члены которого -- люди, почти все неизвестные .населению столицы,-- являются сторонниками коммунистической доктрины, они отдадут Париж на поток и разграбление!* A другую прокламацию, вызывающую еще более неистовый хохот, генерал д'Орель де Паладин поторопился отпечатать нынче утром -- пожалуй, слишком поторопился: "Монмартрский холм взят и занят нашими войсками, равно как Бютт-Шомон и Бельвиль. Пушки... находятся в руках правительства..." От огромного котла поднимается приятный aромат, щекочущий нутро,-- это мясник с улицы Платр кинул в варево здоровенный кусок сала. Над камином висит в рамочке старая литография Домье, появившаяся в "Шарнвари": Франция -- Прометей, и Орел -- Коршун. Пятна сажи придают ей особую выразительность. Присев на край барабана, Ранвье ведет разговор с Эдом, другом Бланки. Глядишь на этот высокий лоб, кроткие глаза, на эту недлинную, аккуратно подстриженную бородку, на эти огромные, неестественно пышные усы, и никогда не скажешь, что перед тобой профессиональный заговорщик, один из организаторов нападения на казармы Ла-Виллета. Всего два часа назад, даже, пожалуй, wеньше, он с горсткой людей ходил штурмом на казармы Наполеона... Извечный Смертник и Бледный делятся невеселыми мыслями о побледствиях шонмартрских расстрелов. Заметив меня, Габриэль Ранвье спрашивает: -- Предка поблизости нет? -- Нет. По-моему, он с Флурансом. Koe-кто из стрелков, желая убить время, режется в карты. Звон и грохот в мгновение ока очищают зал кабачка на улице Тампль. Это прикатила из Бельвиля наша пушка "Братство", y нее великолепная упряжка, зарядный ящик. Тащат ee шестериком рослые битюги. На месте переднего ездового в роли главного пушкаря -- Марта. O6лепив пушку со всех сторон -- на стволе, на зарядном ящике, цепляясь за все, за что можно уцепиться,-- висит прислуга: Пружинный Чуб, Торопыга, Киска, Адель, Филибер, Зоэ, Ортанс Бальфис -- дочка мясника! -- Барден с Пробочкой. Восседая на коне -- бретонском битюге,-- Марта обводит рукой свои кортеж и ноказывает мне язык. -- Марш с пушкиl -- командует она.-- Выдвинуть пушку "Братство" на огневую позицию! Она поднимается в седле и объявляет федератам и любопытствующим, столпившимся вокруг: -- Сейчас попробуем нашу рыластую на Ратуше! Гифес хлопает Марту по плечу: -- К столу, дети Коммуны... Огромнейший котел слишком мал для того, чтобы насытить все эти бурчащие с голодухи животы, но распределение пищи происходит совсем не так, как обычно в предместье. -- Хватит, хватит... -- Мне что-то сегодня есть неохота. -- Лучше дайте лишнюю картофелину вон тому сопляку. Марта ничего не желает слушать, велит распрячь лошадей, повернуть пушку. И вот наше орудие наведено на Ратушу. -- A... a... она не взорвется? -- спрашивает Марта y Гифеса, обеими руками, точно куклу, прижимая к груди первый снаряд. -- Не думаю,-- неуверенно отвечает типографщик. -- Hy и ладно! A что будет, если окажется, что бомба слишком мала? -- Может не долететь до Ратуши, и все тут. Федераты и зевакн только улыбаются, наблюдая за детворой, готовящей свое орудие к первому выстрелу. -- B конце концов, такая же пушка, как другие, a нам бог знает чего о ней наговорили,-- бормочет кое-кто. ° Ночь наполнена радостью, каждый ощущает сладостный трепет веры, которую дает сила; улица Тампль ворчит и потягивается гибко и мягко, как могучий тигр, когда он, весь подобравшись, не отводит глаз от добычи. Пушка "Братство" только часть, ясерло длинного, очень длинного орудия, которое тянется до самоro Бельвиля, до Бютт-Шомона, и ee бронзовый ствол -- улица, a душа ee -- народ. -- B самую середину цельтесь! -- вопит Марта.-- Туда, между воротами, где часы! Пружинный Чуб, забив заряд, откладывает в сторону прибойник. Марта вставляет снаряд, он скользит сам по себе, увлекаемый собственным весом, a в стволе что-то свистит. -- A ну, ребятишки, не валяйте дурака! -- кричит Ранвье. Люди, стоящие на баррикаде, вскрикивают: красное знамя взвивается над штаб-квартирой власти. -- Опоздали...-- бормочет Марта и прижимается лбом к стволу пушки. x x x -- Завтра будет ведро,-- заявил Желторотый, изучая с балкона Ратуши iмрижское небо. -- Ты это из-за знамени говоришь? -- Да нет. Я-то без заковык говорю. B коридорax, на лестницах приходится перешагивать через сморенных сном в разных позах федератов. Te, кто вдесь не в первый раз, в один голос твердят: -- Напоминает тридцать первое октября... -- H-да, но это тебе не тридцать первое! "Вожаки" сходились со всех четырех сторон Парижа, "великие люди" квартала, которые даже не знают друг друга, они наспех знакомятся, потом рассказывают, "как это все произошло" в их "краю". Например, некий гражданин по фамилии Аллеман* проснулся от кошмара: он увидел во сне, что Тьер режет патриотов. -- Вскакиваю с постели, открываю окно... на набережных полно солдат. Пантеон занят! Наспех одеваюсь, хватаю ружье, скатываюсь с четвертого этажа!.. Бегу по улице Гран-Дегре будить лейтенанта Бофиса, по дороге ко мне присоединяются несколько национальных гвардейцев из 59-го... Оттуда мчусь к Журду* на улицу Сен-Вир. Он спит... Граждане, все на Сен-Maрсель! Пикеты гвардейцев с горечью обсуждали расстрел двух генералов. Кош не одобрял эту расправу. -- Надо поскореe да погромче кричать, что Коммуна тут ни при чем, a то многие граждане Парижа, что сейчас с нами, будут против нас. -- Генералы сами первые убийцы,-- отрезал Шиньон.-- Тома и Леконт были из самых худших, пусть катятся ко всем чертям! -- Оба тела были сплошь изрешечены пулями: чуть ли не дрались, чтобы в них стрельнуть. Говорят даже, что жемцины мочились на них; что ж, по-твоему, это тоже к чести народа? -- гнул свое прудонист. -- Зато теперь эти рубаки в галунах да нашивках будут знать, что их ждет,-- проревел цирюльник. Разбуженный криком Матирас проворчал что-то и снова заснул на ступеньках широченной лестницы. Конные гонцы привозили вести, вселяющие ликование: Варлен во главе Монмартрских батальонов занял помещение генерального штаба на Вандомской площади. Дюваль с национальными гвардейцами XIII округа расположился в полицейской префектуре. Тьер со своими министрами дал тягу. Через южную заставу генерал Винуа увел остатки своих полков, артиллерию, обозы -- все это в беспорядке тянется по дороге на Версаль. Члены Центрального комитета один за другим прибывали в ту самую Ратушу, о которой столько мечталось, которая теперь была в их власти, и они недоверчиво и робко ощупывали панели стен. Набат стих. Словом, наступила самая спокойная ночь, какие давно уже не выпадали на долю Парижа. •Марта сделала мне подарок, преподнесла револьвер последнего выпуска, системы "лефоше", с барабаном, заряжается сразу шестью пулями. Лучших не бывает. B это утро Марта трижды врывалась в слесарную и упрекала меня, что я зря теряю время "на корябанье*, слава богу, она еще не знает, что я допоздна разбирал и дополнял свои вчерашние записи. Весь день сияло солнце, настоящее республиканское. По-прежнему холодновато, но чувствуется, что весна рядом, в каких-нибудь двух шагах. B праздничном Париже, Париже без омнибусов расхаживали люди, посреди мостовой маршировали батальоны. Повсюду пели Maрсельезу, "Песнь отправления", и в эту самую минуту, .когда я пишу, в кабачке резервист Кош во весь голос выводит припев к "Typ де Франс". Бельвиль принарядился в лучшие свои одежды и пошел прогуляться по Елисейским Полям, по всем этим богатым кварталам, которые, как казалось бельвильцам, открылись для них по-настоящему только сегодня. Офицеры в красных поясах гарцевали среди мирной толпы этого такого семейного воскресенья. Каждый мог наслаждаться праздничным обедом: мораторий на квартирную плату будет продлен, тридцать cy выплачены... Было объявлено, что завтра снова откроются все магазины и восемь таатров. Все дружно признавали: несмомря на omcyмсмвие полиции, в Париже царил идеальный порядок. Этим воскресным утром Париж проснулся как в горячке. Расклейка новых прокламаций собирала повсюду веселые толпы. Марта чуяла, что где-то что-то происходит, ей не терпелось быть одновременно во всех концах города. A вот мне -- нет. И без того происходило слишком много всего, все шло слишком быстро. Мне просто необходимо было немножко перевести дух, присесть на корточки в углу y какой-нибудь стены, чтобы пощупать грязь мостовой, чтобы втянуть ноздрями воздух -- так крестьянин принюхивается к освобожденной от снега пашне. Я цепляюсь за вещи, оеобенно же за две, с которыми, по-моему, нигде и никогда не пропаду, и обе эти вещи краденые -- "План Парижа при Наполеоне 111" и револьвер системы "лефошеж Двадцать тысяч национальных гвардейцев-федератов расположились лагерем возле Fатуши, составили ружья в козлы, нацепили на острия штыков круглые буханки хлеба. Пушки и митральезы, пятьдесят огнедышащих пастей, выстроены вдоль всего фасада. Зоэ сшила себе широченные шаровары. Лармитон приделал лямки к бочонку, пожертвованному Пунем. Бывшая горничная, родом из Пэмполя, Зоэ не вьфажает ни малейшего желания возвратиться в услужение к адвокату, который небось уже теперь в Версале; она решила стать маркитанткой y стрелков Дозорного. Бастико вместо украденного y него кепи надел каскетку, как y апашей, к которой его супруга Элоиза пришила алую полоску. Фелиси Фаледони ужасно жалеет об отъезде моей мамы, которая, по ee словам, здорово ей помогала. У позументщицы сотни заказов, и все срочные, ee окошко в глубине тупика светится всю ночь. Дело в том, что наши стрелки стали "федератами"! И никто не желает показываться на люди без галунов, бахромы, петлиц, лент и кисточек; все они быотся за воинский шик, главное -- кто кого переплюнет; и скрипят себе коклюшки до утра. Мари Родюк заявляет во всеуслышание: -- Завтра, в понедельник, начинаю большую стирку! -- Я тоже,-- восклицает Селестина Толстуха. -- Значит, переменим дни? -- добавляет Бландина Плр. -- Теперь мы небось люди свободные, разве не так! -- подхватывает Клеманс Фалль. Наши кумушки не перестают поздравлять друг друга со свободой. Koe-кто из солдат осел в предместье, кое-кто вернулся сюда. Их узнавали издали по светлым шинелям. Они не так уж рьяно старались разыскать свои разбредшиеся по дороге в Версаль части. B Вельвиле они прижились, a Революция их уже не пугает. Желторотый, "пленный" гонец, фактически не выходит из кабачка, точно так же как толстый весельчак капрал, которого зовут ПоленОгюст Ордоне. Оба они без церемоний садятся с нами за стол в "Пляши Нога". Bo время осады это как-то само собой вошло в привычку. -- Снабжение было до того хреновое, что жители кормили нас изжалости,-- рассказывает Ордоне.-- Делились с вами последним куском хлеба... Даже простая похлебка и та приобрела теперь совсем иной вкус. Словно бы наступила весна трапез. Практически y нас в тупике никто дома больше не готовит: соседи ходят перекусить друг к другу или же в "Пляши Нога", каждый приносит с собой что найдется, кто незавидный кусок мяса, кто несколько картофелин, и все это бросается в общий котел рестораторa. A на дополнительные расходы устраивают сборы, обходят с кепи посетителей. Самое главное -- быть вместе. -- За ваше здоровье, братцы мои, проклятый сброд! Выпьем, голытьба! Чокнемся! Господин Тьер в штаны себе напустил в своем Версале. Hac он зовет "презренная толпа*. Говорит, что мы вечно всем недовольны, что, сколько нам ни дай, обязательно добавки попросим. И он, недоносок, прав! Мы, голодранцы, скверная, слабая и зловредная толпа, мы всегда хотим добавки, в первую очередь того хотим, что еще не существует на свете. A знаете, чего мы хотим, господин Тьер? Да так, пустячка -- лестница нам нужна. Да подлиннее, чтобы влезть прямо на небо, схватить господа бога за галстук и раз навсегда объясниться с ним с глазу на глаз, как мужчина с мужчиной! Молниеносно облетев весь Париж, высокие деяния Революции восхищают завсегдатаев кабачка. -- Винуа до того задницу припекло, что он совсем о своем воинстве позабыл, забыл и о канонерках, стояв ших на якоре y Пуэн-дю-Жур, и о бригаде, расположившейся в Люксембургском саду. Hy вот гражданин Аллеман и решил шяи заняться! A уж к концу дня сумел сыграть неплохую штуку: три батальона буржуа из VI округа, вооруженные пушкой, удерживали авеню Обсерватуар и Горное училище. Bo главе 59-го наш Аллеман идет и предлагает свои услугй правительству. Когда его парни окончательно смешались со всеми этими членами церковных советов прихода VI округа, он вежливенько попросил их дурня командира отдать ему свою шпагу, буржуев вместе с их пушкой отвели в Пантеон. A оттуда отправили наших папаш к их мамашам, ну a пушки, конечно, себе оставили! -- Hy a как с бриrадой в Люксембургском саду? -- И тут без Аллемана не обошлось! Когда взяли Горное училище, то захватили одни ворота и узнали пароль! Вот тогда наш лис из V округа берет с полдюжины головорезов и прется в сад, где их на каждом шагу останавливают часовые; с независимым видом проходит между пехотным полком и батальоном пеiпих стредков, перелезает через решетку, отделяющую сад от Люксембургского дворца, нарывается на какого-то полусонного лакея, велит указать ему залу, где находится штаб бригады, и... вперед! A там пять штабных офицеров переставляют флажки на карте Парижа. Командующий бригадой полковник Перье спрашивает: "Вам, в сущности, что угодно? Каковы ваши намерения?" -- "Увести вас с собой в мэрию V округа*. Золотопогонники до того обомлели, что последовали за парнями Аллемана. Так прошли они под эскортом своих похитителей через весь Люксембургский сад и даже тревоги не подняли, хотя войско все было тут и даже честь им отдавало! -- Должно быть, в мэрии им знатный прием оказали! Все теперь идет гладко да мирно. Завзятые курильщики и те не сквернословят, когда в пачке табака попадется щепочка. -- Надо бы всерьез заняться Политехническим училищем,-- мрачно бросает Жюль. Мой кузен со своим неразлучным дружком Пассаласоы теперь официально зачислены в бывшую префектуру полиции, которую отныне возглавляют Риго и Теофиль Ферpe*. Тупик, страстно выслушивающий все подобные исто рии, осведомляется, как произошел захват полицейской префектуры на Иерусалимской улице. -- Этот хитрец Риго уже давно к прыжку готовился,-- напоминает Пассалас, подмигивая правым глазом, подтянутым к виску длинным шрамом. Дюваль во главе батальона XIII округа обложил полицейскую префектуру с площади Дофины. Высланный вперед патруль, продвигаясь, буквально жался к стенам. B конце этой неболыной площади -- портик с железной дверью. Налево каморка старшего привратника, и тут же отдел префектуры, где ведутся записи актов гражданского состояния. Справа канцелярия, выдающая удостоверения личности, на верхнем этаже канцелярии второго отдела. Стучат в дверь прикладом. Ихний привратник вылезает с каскеткой в руке. "Никого нет. Все разъехались. Будьте как дома". Дюваль освобождает бойцов, aрестованных этим утром, потом занимает казарму в Ситэ. A там оказалось великое множество оружия. -- Чисто сработано,-- бормочет Пливар и даже сглатывает слюну. -- A что ты про Политехническое училище говорил? -- По полученным нами сведениям, генерал Рифо, началышк училища, собрал всех учеников, a сам был уже... в штатском! -- Откуда же Риго обо всем узнал? -- Сорока на хвосте принесла! Генерал в штатском прямо так и брякнул своим ученикам, что он сам не знает, что предпринять, и оставляет, мол, на них "управление училищем". Проголосовали, только четырнадцать голосов было подано за Центральный комитет Национальной гвардии. A все остальные разбежались по Парижу и вербуют сейчас сторонников Тьерa. -- Следите за ними хорошенько, граждане! -- вдруг выкрикивает Марта и, так как все взгляды обращаются к ней, бормочет: -- A то как же, ведь эти мальчкшки учатся, как вести войну! Мечтают только об убийствах да нашивках! И к тому же все они маменькины сынки, аристократишки, и женятся-то на банкирских дочках, и венчают их разные там aрхиепископы, и все такое прочее... Клиенты кабачка новыми глазами смотрят на почерневшую фреску "Грабь голытьбу!", где разбойничью операцию совершают чудища в шанокляках, в кепи с кокардами в виде лавровых листьев и в остроконечных касках. -- A вдруг пруссаки тоже решат вмешаться и наводить порядок? -- бормочет себе под HOC Кош. -- Если они сами до этого не додумаются, то не кто иной, как господин Тьер, будет y них в ноrax валяться: подсобите, мол,-- бросает Шиньон. Пливар схватил свое ружьецо: -- Что ж, пусть не стесняются, одним ударом двух зайцев убьем! -- За двумя зайцами погонишься...-- шепчет Лармитон, с опаской косясь на этого бесноватого, который -- вот несчастье! -- только что получил новенькое ружье, "шаспо" последнего образца. -- Вы небось думаете, что вам по-прежнему будут платить по тридцать cy в день? -- кричит из кухни жена Нищебрата: она помогает Терезе и Леону мыть посуду. -- Если бы хоть Кель снова принял на работу медников,-- ворчит Бастико. -- Заткнись! -- кричит Матирас.-- У нас есть дела поважнее, чем целый божий день стучать no жестянкам! Мы свои тридцать кругляшек получим, да еще с процентами! Эти трусливые недоноски не успели вывезти Французский банк. A там золота полно, хоть задавись! Так что всем славным парням Социальной республики сполна заплатят, надолго хватит, шампаньей еще будем упиваться. Слушатели заранее облизываются, поглаживают себе брюшко... -- Эй, потише, граждане1 -- вмешивается Гифес, озабоченно морща лоб.-- Значит, вы хотите, чтобы нас обвинили в воровстве, в грабеже? Наши враги только этого и ждут. Слова его встречают одобрительным ворчанием -- удивительный поворот на целых сто восемьдесят градусов. Они -- победители, они -- власть, они сами говорят об этом, твердят, a на деле остались тем, кем были,-- простым людом, бедным людом. Деньги --слово непомерно большее. Оно пугает их. Только издали, в чужих руках видели они крупные купюры и до сих пор об этом помнят. Все находящиеся в банке деньги -- достояние Франции. Бельвильцы боятся Денег, они любят родину, ояи давным-давно привыкли ради нее трястись над каждой копейкой. Они не могут себе даже представить, что произойдет, если они запустят свою мозолистую лапу в государственные сейфы, во всяком случае, им думалось, произойдет нечто страшное... -- И это говорит революционер! Вся зала погрузилась в раздумье о деньгах, и было в этих думах что-то от смутной тоски с ee горькой нежностью. Голос Предка подействовал, как удар хлыста. Люди гордо распрямляют спины, затронуто их самолюбие. -- Гифес совершенно прав,-- говорит Кош.-- Революционеры обязаны подавать пример честности! -- Бедняки -- народ благородный! -- Это уже не благородство, a юродство,-- отрезает старик. -- Послушайте-ка, дядюшка Бенуа,-- начинает типографщик.-- Здесь все вас уважают за ваше прошлое, за ваши страдания, ваш опыт, и, если кто-нибудь посмеет нроявить непочтительность к вам, я первый...-- Дядя Бенуа покачивает головой и даже тихонько урчит.-- Ho,-- продолжает Гифес,-- сейчас возникла совсем новая ситуация. To, что было хорошо в давние времена... Интернационалист смущенно замолкает. Присутствующие понимают, почему он вдруг осекся, никто из них не потерпел бы, чтобы Предку хотя бы намекнули на то, что он безнадежно устарел; ему, старому карбонарию, участнику "заговорa Пятнадцати" и "дела Пороховых складов", борцу 48 года, знавшему казематы МонСен-Мишеля, Белль-Иля и Корсики, бежавшему из Кайены,-- ведь все рано или поздно становится известно... -- Это не воровство и не может быть воровством,-- заявляет Предок. -- Почему же? -- Потому что эти деньги ваши. У вас их отобрали. Не вы воры, a другие! Богатые не раскошеливаются, Золото, накопленное в сейфах Французского банка,-- это же ваши cy. Оно ваше, даже больше ваше, чем пушка "Братство", которую как-то ночью украла y вас армия Винуа. -- Видите ли, Бенуа, если мы воспользуемся этими деньгами, они такого порасскажут! -- Они все равно будут говорить это, бедный мой Гифес. Самое важное, самое неотложное -- это выдать нашим славным федератам по тридцать cy и по пятнадцать cy их женам. Без них Революция погибнет. -- Шампаньи нам подавай! -- вопит Матирас. -- Э, нет! -- кричит Предок, потом совсем тихо обращается к типографщику: -- Видел? Если ты не выдашь полагающихся им тридцати cy, негодяи могут этим воспользоваться. Они сколотят шайку и пойдут грабить склады и дома. -- Да что там! -- заявляет батальонный горнист и снова опускается на скамью.-- Если казна наша, так давайте же, черт побери, используем ee получше. -- Нет, Матирас! Именно потому, что золото наше! Короли, императоры, их генералы, их священники и их банкиры транжирили эти деньги, ведь они ни пота, ни крови за них не проливали. A теперь казна Франции стала казной Революции, a Революция будет бережливо относиться к своим деньгам: она-то отлично знает, что все это золото создано вашими жалкими cy! Матирас со вздохом поворачивается к старику: -- Выходит, лучше стянуть потуже пояс ради Социальной республики, чем ради императорa! -- A какого мнения на этот счет они, в Ратуше? -- спрашивает Феррье. -- Кто это "они"? -- Hy... они. Предмесмье имело весьма муманное предсмавление о новой власми: Федерации Инмернационаяа, Ценмральный комимем Националъной гвардии, комимемы бдимелъносми... Kmo же командовал? Омчасми людей успокаивало то, цмо мам былit Флуранс, Ранвье, Валлес, Тренке, Дюмон -- белъеильцы, все неподкупные, которые, хомь купай ux в золоме, не переменямся и, что бы ни случилосъ, вернумся в свои родные месма. -- Кто же "они"? Большинства из них мы и не знаем! -- орет весь кабачок.-- Откудова они взялись, эти революционеры? Ветром их принесло, что ли? Гифес, как всегда, основательно объясняет, что там такие же, как сапожник Тренке, как рабочие Дюмон и Ранвье, уважаемые и всем известные борцы в своих кварталах, где в свою очередь не знают ни Тренке, ни Дюмона, ни Ранвье. Это новые люди -- достойные люди, они надежда и будущее Революции. -- Что верно, то верно,-- соглашается гравер,-- не могут же все быть такими знаменитыми, как Флуранс или, скажем, Бланки. -- Будем надеяться, что они знают, что делают, a там знаменитые, не заменитые...-- ворчит Пунь. -- B том-то и дело, что не знают,-- шепчет Предок себе в бороду. -- Ведут ли и они такие дискуссии, как мы? Неужели Центральный комитет так же быстро меняет свои мнения, как вот мы здесь, в "Пляши Нога"? -- Еще быстрее, чем мы, сынок. Bo-первых, люди там гораздо больше отличаются друг от друга, чем жители тупика. Bo-вторых, когда говорит Матирас или Феррье, когда говорит кто-нибудь из наших стрелков, он говорит только за себя. A в Ратуше за тем, кто говорит, стоит весь квартал, батальоны, пушки, апорой и партия, ифилософия. Все это Предок объяснил мне на yxo, и голос y него был грустный. -- Что ж тогда делать? -- Не знаю. -- A если так, то чья же это вина? -- Власти. -- Ho ведь власть-то теперь наша! -- Власть -- она всегда власть и есть! Замемки без дамы, сделанные в следующие дни на разрозненных лисмках. Часть баррикады разобрали, чтобы было где проезжать повозкам. По обеим сторонам прохода нагромоздили булыжник и какой ни попало подсобный материал. Теперь в случае тревоги можно сразу же перегородить Гран-Рю. Пушка "Братство" в боевой готовности, и при ней зарядный ящик. Охраняют ee наши стрелки. Кучерa с улицы Рампоно, что в двух шагах отсюда, взяли на себя заботу бесплатно поставить лошадей. Чтобы преодолеть эту узкую горловину между аркой и улицей Ренар, всем экипажам, даже новенькой коляске, запряженной тремя белыми рысаками цугом, приходится замедлять ход; за коляской, с боков и позади нее, следуют двенадцать всадников с саблями наголо, весь этот почетный эскорт одет в красные рубахи, на каждом всаднике -- шляпа с пером. -- Эй, Флоран, садись! Это Флуранс. Вот он и стал генералом. -- И ты, Марта, тоже! Я прямо из мэрии, собираюсь кое-что предпринять... может получиться даже забавно. Мы торжественно движемся к сердцу Парижа... Еще недавно наша роскошная коляска вызвала бы в народе ропот, хотя вряд ли ee владельцы рискнули бы сунуться в пригород Тампль. A нынче простой народ знает, что в таких экипажах разъезжают вернувшиеся с каторги люди, объявленные Империей вне закона, те, кто возглавляет их мятеж,-- так что, чем роскошнее экипаж, тем больше ему почета, тем радостнее его приветствуют. Мы подъезжаем к Дворцу Правосудия и следуем за Флурансом в нескончаемо длинный Зал потерянных шагов, где гулкие своды и стены прибавляют звону огромным испанским шпорам нашего Флуранса. -- Гражданин судебный пристав! Прошу вас вернуть мне мое оружие! Оно мне как раз нужно. -- Я лицо должностное и не вправе выдавать сданное мне на хранение имущество без соответствующего предписания. -- A я генерал, командующий XX легионом, предлагаю вам выполнить мое приказание незамедлительно. Надо признать, в своем генеральском мундире Гюстав Флуранс, такой статный, был поистине великолепен. Марта лукаво скосила глаз в мою сторону, a приставдрожащими руками протянул Флурансу расписку за M 25 с описью, составленной в следующих выражениях: "...один револьвер в кобуре искусной работы, патронташ с патронами, офицерская шашка и ремень...* -- Читайте, читайте! Чиновник, запинаясь, продолжал: -- "Предметы эти были изъяты y господина Флуранса 6 декабря 1870 года и на следующий день переданы из управления крепости в канцелярию суда..." -- A теперь ты, Флоран, садись и пиши: "Приставу 3-й судебной палаты, невзирая на все его возражения..."-- Тут Флуранс прервал диктовку и бросил обомлевшему приставу: -- Так что, если дела для нас обернутся плохо, тебе отвечать не придется. "Приказываю незамедлительно возвратить мне оружие, изъятое y меня 6 декабря, в подтверждение чего выдана мною настоящая бумага. Генерал, командующий XX легионом*. Он поставил подпись, прицепил к поясу весь свои бесценный aрсенал, и мы тронулись в путь. Из Ратуши Флуранс и Ранвье направились прямо в Бельвиль. Добрались они до нас вконец измученные, обратно же yехали веселые. B мэрии XX округа задерживаться не стали, ограничившись кратким отчетом о последних совещаниях командирам батальонов и делегатам комитетов бдительности; затем оба наших руководителя поспешили каждый в свои кабачок, где уже собрался народ, и отвечали на вопросы, в сущности продолжая дискуссию по спорным проблемам, волновавшим Центральный комитет Национальной гвардии. Временами их сопровождал Жюль Валлес. Предместье прежде всего с тревогой расспрашивало о Гарибальди. Люди желали знать, прибыл ли наконец в Париж легендарный герой и возглавит ли он Национальную гвардию федератов в соответствии с пожеланием, высказанным на собрании Федерации Национальной гвардии в Воксале 13 марта. Феррье: -- Гарибальди -- молодчина! Показал себя как солдат, a главное -- показал себя как революционер! Где бы он ни был, он всегда защищал любую республику, боролся против всех тиранов. Не колебался, когда надо было спешить на помощь разгромленной Франции, a ведь y него имелись веские основания быть недругом страны, пославшей войска против его родины... A Бланки, как всем известно, был aрестован 17 марта, как раз накануне диверсии Тьерa, когда тот посягнул на наши пушки! Арестовали Бланки в департаменте Лот, где он скрывался больной, после того как был заочно приговорен к смертной казни. Шиньон в ярости: -- Отдать им ихнего Шанзи, и пусть они отдадут нам нашего Узника. 18 марма к вечеру генерал Шанзи в полной форме сошел ничможе сумняшеся с поезда на Орлеанскомвокзале,чмобы принямь учасмиe в Национальном собрании в Версале как депумam от Арденн. Дювалъ из XIII округа уже омдал приказ задерживамь на вокзалах всех офицеров. Охране пришлосъ обнажимъ сабли, иначе молпа paсмерзала бы злополучного генерала. Лармитон: -- Они предпочтут, чтобы расстреляли тридцать таких Шанзи, лишь бы только не выпустить на свободу нашего Бланки! Наш Узник стоит сотни батальонов, тысячи пушек! Матирас: -- Между Парижем и Версалем идет борьба не на жизнь, a на смерть! Какие уж тут переговоры! Спросите буржуазных мэров сами. Несколько муниципальных избранников богамых квармалов, среди них Клемансо, будущий президенм Франции, a в me годы молодой мэр Монмармрa, сделали попымку примиримъ оба лагеря. Они заявили Национальному собранию: x x x x x x Te, кто уцелел и вернулся в Бельвиль, отмалчиваются или жалуются, что их плохо кормили, плохо вооружили, плохо ими командовали. Они считают, что их обманули, и не насчет одного Мон-Валерьена, но и насчет того, как их встретят войска версальцев -- солдаты не только не воткнули штыки в землю, но стреляли и озверело шли на них. Обо всем этом наши вернувшиеся бельвильцы рассказывают какими-то притихшими, детскими голосами. Есть пустынные, будто вымершие кварталы. Говорят, что за несколько часов из Парижа бежало сто пятьдесят тысяч человек. Вот уже два дня, как два бельвильских заведения, слева и справа от арки, закрыты: ни мясник Бальфис, ни аптекарь Диссанвье не открывают ставен. Днем и ночью слышатся сигналы общего сборa и местной тревоги. Батальоны возвращаются, батальоны уходят, вестовые скачут галопом -- все это стремительной чехардой заполняет Бельвиль. Людитеснятся y свежерасклеенных афиш. Продавцы газет оповещают о сражениях. Будто вернулись дни осады. Марта еще более неразговорчива, чем всегда. To вдруг она судорожно цепляется за мое плечо, потом сердито бурчит себе что-то под HOC, будто заталкивает слова обратно в глотку, a они бьются о стиснутые зубы: -- Он не верил в бога, a все-такиf Как он сумел умереть! Бастико ударом сабли чуть не раскроили череп. Все же он остался жив, лишившись yxa и части левой щеки. Клинок застрял в кожаной лямке фляги, однако повредил плечевую кость. Дьявольский удар! Бывший медник Келя лежит в городской больнице, в коридоре, на нищснском ложе. Все лазареты периода осады закрыты, ведь никто и представить себе не мог, что все снова начнется! От макушки до локтя вся левая сторона y Бастико исчезает под сделанной наспех повязкой, насквозь пропитанной потемневшей кровью. Раненый все время вращает лихорадочно блестящим глазом. Старается, как может, успокоить свою Элоизу и детишек. Он чуть что не извиняется: -- Чего там! Я ведь не левша какой-нибудь! -- провозглашает он, вздымая свою мощную правую длань.-- Смогу еще молотом орудовать. -- И ружьем,-- добавляет его дружок Матирас. A вот что прочитал нам вслух отец маленького барабанщика, убитого залпом митральезы. B газете была напечатана статья господина Франсиска Capce, так описывающего наших пленных, прибывающих в Версаль: "Гнусные злодеи... истощенные, оборванные, грязные, с тупыми, свирепыми физиономиями...* Два санитара со своими носилками остановились послушать чтение. -- Стыда y вас нет! -- кричит им Селестина Толстуха. -- Hy, этому уж все равно торопиться некуда... И они таким согласным движением повели плечами, что носилки с умершим, даже не покосившись, приподнялись, a потом снова опустились. -- И еще находятся люди, которые считают, что мы хватаем через край, запрещая эту реакционную пачкотню,-- ворчит Грелье. Бывший хозяин прачечной, Грелье теперь в министерстве внутренних дел. Вот оя и схватился там со своим дружком Валлесом насчет запрещения "Фиrapo". -- Заметьте, граждане,-- продолжает Грелье,-- я его понимаю, Жюля Валлеса то есть, он прежде всего журналист и, как он сам провозглашает, "сторонник того, чтобы каждый мог выговориться до последнего". "Ты неправ, Грелье,-- так он мне сказал,-- даже под пушечный лай и в самый разгар бунта надо разрешать типографским мошкам бегать, как им заблагорaссудится, по бумаге, и мне хотелось бы, чтобы "Фигаро", так долго предоставлявшая мне полную свободу писать на ee страницах, тоже была свободноib. A я таких paссуждений слышать не могу. Свободу "Фигаро"? Да полно! "Фигаро" только и делала, что обливала грязью социалистов и издевалась над ними, когда они были лишены возможности аащищаться... Да вот вам примерl Помню, как Маньяр писал, что спокойствия ради следовало бы выбрать среди агита торов человек пятьдесят рабочих и еще богемы и послать их на каторгу в Кайену... Издатели "Фигаро" попробовали было возобновить выпуск газеты, но национальные гвардейцы устроили охоту на появившийся номер и уничтожали его прямо в киосках на Бульварах. Еще и еще носилки разделяют разговаривающих, четверо носилок, стоны, судороги, на последних носилках тело, укрытое простыней. Марта кладет мне голову на плечо и, закрыв глаза, шепчет: -- Смерть -- это ничто, совсем-совсем ничто. Пуля, кусочек свинца, капля крови -- что это в сравнении с нашими славными делами? Вторник, 11 апреля. B воскресенье 9 апреля, в первый день пасхи, мы провожали их на Пэр-Лашез. За гробом "павших смертью храбрых под пулями жандармов и шуанов" следуют члены Коммуны с обнаженными головами, с красной перевязью, задумчивые и печальные, среди них выделяется белоснежная голова Делеклюза. За ними стиснутая двойной изгородью национальных гвардейцев толпа, медлительная поступь сотен людей, склоненные головы. У каждого в петлице красный цветок, бессмертник, в просторечии называемый "бельвильская гвоздика". Шли люди, которых мы знали, люди, прибывшие из Шарона, Сент-Антуана, Ла-Виллета, они спрашивали, пожимая нам руки, как спрашивают y близких родственников покойного: -- A Флуранс? Он здесь, Флуранс? Его прах тоже здесь? Нет, Флуранса здесь не было. На балконах и в окнах семейные группки, с салфетками, засунутыми за ворот, со стаканом вина в руке или с тарелкой. Едят всегда одни и те же... Чувствую локтем голову Марты, прижавшейся к моему боку, она причитает, будто шепчет надгробную речь, до меня долетают фразы: -- Это был человек, настоящийчеловек... Такой нежный, такой неистовый. Как огонь, как вода... Застенчивый был и храбрый. Краснел от пустяка, как девица. Говорил, как старец, a готов был играть, как дитя. B бога не верил, a жил, как монах. Знал, как надо переделать мир, и ничего не знал о жизни. Не умел сварить себе яйцо, пришить пуговицу, но знал наизусть всех богов Греции, он был на "ты" со всеми критскими мятежниками. Все время думал, думал! Даже сам на себя за это сердился. Хотел действовать, всегда действовать... Тут мне вспомнилась одна фраза Флуранса: "Низость душевная ведет к бесплодности действия*. Однажды он написал художнику Эрнесту Пиккьо*: "Для республиканца умереть достойно, как Боден,-- высшее счастьек Газеты "Ле Ванжер* и "Л'Афранши" сообщили в тот же день: "Позавчерa утром, в четыре часа, прах нашего благородного друга Флуранса был извлечен из земли на кладбище Сен-Луи в Версале и перевезен на похоронных дрогах в Париж. B семь часов тело Флуранса было доставлено на кладбище Пэр-Лашез и погребено в фамильном склепе. Печальная церемония была сохранена в самой глубокой тайне. За гробом следовали: мать Флуранса, его брат, одно лицо, оставшееся неизвестным, и, кроме того, человек, чье присутствие великий гражданин счел бы для себя совершенно неприемлемым, a мы вправе назвать кощунственным, a именно... СВЯЩЕННИК! И ни одного друга, ни одного собрата по Революции". И вот женщины Бельвиля, те, что из комитета бдительности, в своих красных фригийских колпаках, надетых поверх шиньонов, дали себе волю, да, именно так. Ванда Каменская, схватив под уздцы лошадь, которая тащила омнибус, проходивший по расписанию перед нашей аркой, остановила движение. Кучер омнибуса стал протестовать, тогда Людмила Чеснокова столкнула его на мостовую, как раз перед закрытой лавкой мясника, и начала колотить его каблуками, a он только извивался. B тот же миг Бландина Пливар взобралась на сиденье возницы и подняла к небу красное знамя. Tpусеттка и Камилла Вормье, стоя по обеим сторонам мостовой, выкрикивали, вскинув головы так, чтобы было слышно в верхних этажах: -- На Версальl На Версалi! Прочие женщины ворвались в омнибус и выгнали оттуда пассажиров, совершавших рейс Бельвиль -- riлощадь Победы. Раздался крик Марты: -- Пружинный Чуб, Торопыга! Быстро! B Рампоноl Катите сюда пушку "Братство". Омнибус, заполненный женщинами, пел Maрсельезу. Феб, Марта и я гарцевали слева от переднего ездового пушки, роль какового выполнял Пружинный Чуб. Мы направлялись туда, откуда доносились звуки канонады. Продвигались мимо многих и многих батальонов, оставленных в резерве, выстроившихся на Елисейских Полях и скоплявшихся возле Триумфальной Арки. Ни колясок, ни даже пешеходов сюда не пропускали. Наше появление вначале встречали молча, потом раздавалось удовлетворенное ворчание. Гвардейцы, направлявшиеся на передовые позиции, заслышав стук колес, настороженно поворачивали головы в нашу сторону. Сначала их взорам представал омнибус, расцвеченный пассажирками в красных колпаках. Далее обнаруживалась артиллерийская упряжка, везущая пушку "Братство". Густо зарbсшие физиономии гвардейцев озарялись счастливой улыбкой. Могучий лязг пушечной колесницы сам по себе заглушал версальские залпы. Издали наша пушка поражала размеренностью и красотой своего монументального хода. Все снаряжение, конная упряжка, ездовые, наводчик, вся артиллерийская прислуга -- каждый на положенном ему месте при этом удивительном орудии, начищенная до блеска бронза в золотистых бликах,-- все свидетельствовало о том, как любовно заботились об этом чудшце его хозяева. Конец дилетантамl Теперь y нас армия, настоящая армия, y нее прекрасная техника, хорошо смазанная, y нее дисциплина и вековой солдатский опыт, есть и рабочие руки, готовящие победу, настоящие умельцы, мастерa чеканки и ковки. И тут во второй раз воцарилось молчание, когда вооруженные пролетарии осознали, что это фантастическое орудие обслуживается ребятней... И плакать им хотелось, и смеяться... Мстители Флуранса -- вот как теперь называют себя бельвильские стрелки. Они защищали предмостную баррикаду в Нейи, последнюю баррикаду, за ней -- пустота, a дальше -- враг. Тут стояла и наша рота из Дозорного под командованием Фалля, и рота литейщиков от братьев Фрюшан с Маркайем во главе. Увидав наш артиллерийский кортеж, они окаменели. Мы так боялись, что нас отправят обратно в Дозорный, что решили немедленно приступить к делу, будто здесь только нас и ждали. Марта выкрикнула команду, сопровождая ee величественным жестом. По приказу Пружинного Чуба упряжка совершила безупречные пол-оборота, так что теперь жерло пушки было устремлено прямо на врага... Я достал затравник и фитиль, a Марта, лежа на лафете, начала наводку... Марта нацелила наше орудие в самый центр версальской баррикады, на том конце моста Нейи... Артиллерийская прислуга маневрировала быстро и точно, ни одного неверного движения. Пушка "Братство" изготовилась к бою. С тех пор как началась война, ни разу еще я не видел пушку во всей ee звероподобной простоте. Впереди был только мост. На том и на этом его конце -- баррикады. За каждой из этих баррикад -- воинская часть, вооруженные люди, готовящиеся форсировать реку, a сделать это они могли лишь при том условий, что будут убивать, ступать по трупам. Пустынный мост, и больше ничего. Мстители и бельвильские женщины-"бдительницы", литейщики и пушкари смотрели на этот мост, потом переводили глаза на грязноватые воды, бившиеся о быки моста Нейи. B конце концов, всего-навсего река! И река эта -- Сена. Граница. По одну сторону -- Париж, по другую -- Версаль. -- Она разделяет два мира, -- ворчит Предок.-- Старый мир -- мир богатых, который не хочет сдаваться. И новый мир -- мир бедняков. Мост создан, чтобы по нему легко было перейти реку, но не существует моста, который соединил бы прошлое и будущее. Вот почему по нему нельзя пройти, не оросив его кровью. Генерал в сопровождении адъютантов галопом подскакал к нам и сообщил, что с минуты на минуту враг начнет атаку. Генерал молод, с аккуратно подстриженными усиками, говорит с сильным иностранным акцентом (Домбровский*): -- Отбросьте версальцев! Переходите в контратаку! И он умчался, пришпорив коня, вместе со своим эскортом. Каждый раз, когда я пробую вспомнимь это мгновение, предшесмвующее бойне,-- эму минуму, быть может, только секунду, когда османавливаемся биение сердца, когда словно повисаем жизнъ и npесекаемся дыхание, я вновь ощущаю mom особый, смранный привкус, будмо во pmy y меня кусок железа. Ветер меняется. Мстители Флуранса и их подругя тревожно переглядываются: порыв ветра доносит до нас праздничный шум, крики, знакомые мотивы, громкий смех, веселый гул, ослабленный расстоянием. Гифес сверяется со своими часами. -- Это театр "Гиньоль" на Елисейских Полях. Начали представление кукольники. Мы улыбаемся. За нашей спиной Париж продолжается. Мы живой оплот его радости. Пусть грянет буря и пусть смеется, пусть поет Париж Ковмуны. Я стою y правого колеса пушки. Прикосновение к металлу заставляет меня вздрогнуть. Металл оживает под моим пальцами, под моей ладонью, могу поклясться, он шевелится, он подрагивает. Грошики Бельвиля перекатываются, кружатся в толще бронзы; одни корежатся, другие подпрыгивают, y каждого своя повадка; огонь бессилен уничтожить что-либо, никогда ему не справиться ни с терновником, ни с Жанной д'Арк. Из пепла возрождается виноградная лоза или легенда, вино, дающее силу мышцам, и бронза, и голос ee поднимает на ноги французские деревни... Сквозь дымку тумана прорывается солнце. -- Приготовьсьl -- кричит в усыФалль, все еще сжимая в руке коротенькую^глиняную трубку. Он вскидывает сжатый кулак над засаленной каскеткой. С той стороны моста доносится дробь барабанов. Версальцы перепрыгивают через свою баррикаду. Впереди офицеры с саблями наголо, за ними плывет трехцветное знамя. Сомкнутыми рядами, во всю ширину моста, локоть к локтю движутся версальские пехотинцы с ружьями наперевес. B чистенькой, аккуратной форме. B слабых еще лучах солнца играют краски: белые гетры, светло-голубые шинели, красные штаны, эполеты, кепи. Медленный, уверенный шаг. Ряды как по линеечке. С методичностыо выверенного, нового механизма поднимается и опускается левая, затем правая нога. Белизна гетр, пурпур штанов еще больше подчеркивают размеренный ритм этого неумолймого марша. Bo главе длинной колонны выделяется высокая фигурa седрусого полковника. У офицеров ни одного, даже беглbго взгляда назад: полная уверенностъ, что за ними следуют солдаты. Иначе и быть не может. Они видны все отчетливее. Различаешь стук каблуков, тиканье безупречного метронома. Ни суеты, ни спешки. Чем они ближе, тем ярче краски их мундиров, тем медлительнее кажется их шаг. Уж не шагают ли они на месте? Им ведь бояться нечего, они -- армия богатых. -- У, дьявол! -- заревел Фалль. Из наших рядов раздался выстрел. Версальский солдат pухнул ничком на камни мостовой. Первый ряд версальцев продолжает свое неспешное, непоколебленное движение, a в самой середине строя -- зияние, подобно пустоте, образующейся на месте зуба, выдернутого из юношески крепкой десны. Задние, должно быть, шагают прямо по трупу, ибо ни на дюйм не дрогнула линия штыков. Пливар пристыженно склоняет голову набок -- во взrляде мольба, как y набедокурившего ребенка. -- Скорей заряжай снова,-- ворчит Нищебрат, что вызывает необъяснимый смех в рядах Мстителей. Усатый полковник уже приближается к середине моета. -- A чего мы ждем, почему не стреляем? -- взрывается Шиньон. -- У них тоже ружья заряжены, a они, видишь, не палят! --рычит Фалль. Все это растягивается во времени, в проеtранетве. Мост Нейи измеряется многими десятками лье. Следуя инструкции бывшего литейщика, каждый Мститель заранее выбирает себе мишень. Нет больше ни медников, ни сапожников, ни рабочих, ня ремесленников, нет больше людей -- только ружейные дула. Горнист играет атаку. Версальская пехота бегом бросается вперед. -- Готовьсь! Сжатый кулак Фалля вздрагивает, потом резко опускается. Tpусеттка с торжествующим воплем вздымает вверх красное знамя. Громовой р. Один-единственный. Громовой удар, какого никто никогда не слышал. Фантастический, оглушительный взрыв, бесконечно повторенный... Вроде БРА-УУМ-УУМ-УУМ-ЗИ-И-И... Как дать услышать этот грохот, который невозможно ни назвать, ни определить, тем, кто не был тогда на мосту Нейи, дередать хотя бы какое-то представление о нем? Гул колоколов Соборa Парижской богоматери, стократно усиленный и утяжеленный, вырывающийся из пасти, до отказа набитой порохом. Мощный пушечный залп, который стал буханьем колокола, волшебным голосом бронзы, докатившимся до самого горизонта... Нет, это немыслимо себе вообразить. Картечь, орущая мелодию. Музыка, рожденная порохом. Громовые раскаты, гремящие заутреню. Вся небесная артиллерия в гудении этого набата. Дьшная завеса так плотно затянула баррикаду и мост, что срсед не различал соседа, никто уже не понимал, где находится. -- Вперед! -- проревел Фалль. Батальоны Монмартра, оттеснив нас, перескочили через баррикаду. Дым paссеялся. Однако в воздухе еще держался звучный раскат выстрела, последний отзвук пушки, подобный шраму, навечно заклеймившему небеса. Солдаты Коммуны двинулись в контратаку, так как проход по мосту Нейи был очищен. На три четверти он был усеян трупами, краснели панталоны, белели гетры. A там, далыпе, уже начиналась паника. Версальские пехотинцы, отталкивая друг друга, старались первыми перемахнуть через свою баррикаду. Фалль, его Мстители и батальоны Монмартра уже преследовали их по пятам, гнали штыками. -- Ух, черт, ну и голосина y нашей пушечкиl -- пропела Марта, вытаскивая из ушей кусочки корпии. На том конце моста -- суматоха. На захваченной баррикаде версальцев Tpусеттка водрузила красный флаг Бельвиля. Пушка "Брамсмво" была, nonpocmy говоря, десямифунмовым орудием новейшей модели, новейшей, если- говоримъ о смволе, a спгвол все-маки важнейшая часмь пушки. Чудовищной своей nocмупью наша пушка была обязана большим омнибусным колесам, a также лафему, созданному силой фанмазии нашим смоляром из Дозорного. A громкую славу бельвильский исполин npиобрел благодаря сбору медных грошиков, особенно благодаря шумному энмузиазму юных жимелей Дозорного мупика. A долгое-долгое эхо -- дейсмвимелъно невероямно долгое, -- эхо первого высмрела раздвинуло границы эмой славы do баснословных пределов. Пушка Пушка "Братство" высится в самом что ни на есть сердце Дозорного. Ee знаменитый ствол обвит красными лентами. Каждая спица огромных колес любовно украшена пурпурными гирляндами. Мимо шагает Бельвиль. B шеренги торжественного шэствия вливаются и другие районы Парижа -- Тампль, Шарон, Сент-Антуанское предместье. Все, кто знает, что и его грошик перелит в тело гиганта, желают услынiать рассказ о той адской музыке, увидеть инструмент, ee издававший, и лежащие y жерла пушки трофеи: два флажка папских зуавов, захваченные Мстителями Флуранса. B центре кружка вмшательных слушателей Бансель, старый часовщик с улицы Ренар, громко читает статью, появившуюся нынче вечером в газете: "Могучий голос меди, обративший в бегство версальцев на мосту Нейи, есть глас самого пролетариата, его обездоленной массы, обездоленной, но всесильной; в этом громыхании слились тысячи и тысячи раскатов, тысячи и тысячи грошиков, тяжким трудом добытых эксплуатируемыми". Могум cnpoсимь: почему fСоммуна смоль поспешно омозвала прославленную пушку с фронма Нейи, где она сомворила чудо? Таланмливый Домбровский, омвечавший за эмом секмоp обороны, вряд ли пимал иллюзии насчем реалъной ценносми aрмиллерийского орудия Белъвиля. До*cмамочно было коромкого разговорa с Фаллем, Маркайем и Тонкерелем, чмобы ему все смало ясно. Вмесме с мем пушка "Брамсмво* обладала некой магической власмью. Ho извесмно, что чудеса повморяюмся редко. Вморой залп мог если не полностью свесми на нет, то, во всяком случае, значимелъно ослабимь власмь пушки над умами. Нельзя было допусмимь, чмобы подобное орудие было развенчано. На следующий день, после упорной aрмиллерийской подгомовки, nepecмроившисъ и получив подкрепление, версальцы вернули себе мосм Нейи. Ho пушки *Брамсмво" мам уже не оказалось. Мстители и литейщики, пропустив по стаканчику, устроились вокруг разукрашенных лентами колес орудия, обсуждая недавние перемены в военном командовании Коммуны. -- Когда уходят такие орлы, как Флуранс и Дюваль, ясно, черт возьми, что нечем заполнить брешь,--• заявляет грр. -- A ты скажи, стоило, по-твоему, как раз в такой момент развенчивать Брюнеля, Люлье*, Эда и Бержере, в общем, всю команду, не разбирая каждого в отдельности? -- добавляет Матирас. -- A заменили-то кем? -- буркнул Предок.-- Клюзере! -- Потмqему, генерал Клюзере,-- вмешивается Кош,-- как-никак друг вашего дражайшего друга Бакунина. -- Hy и что ж,-- ворчит старик, вьlколачивая трубку о ствол пушки. На него устремлены сердитые взгляды, и он какими-то неловкими и торопливыми движениями вытряхивает несколько последних табачных крошек на рбод пушечного колеса. Болышшство в полном восхищении от первых приказов нового главнокомандующего гвардии федератов. -- Правильно он напомнил нашим офицерам,-- мирно paссуждает Кош,-- что они лишь вооруженные трудящиеся и на хрен им сдались все эти перья да побрякушки! Кто-то взглядывает на засаленную шапчонку, нахлобученную на голову Фалля. -- A что за подружка y Эда! -- вставляет свое слово Tpусеттка.-- Хороша, нечего сказать! Требует, чтобы ee величали генеральшей! Да-да, вот честью кляйусь, не вру. Строит из себя принцессу, сучье отродъе! Шьет себе костюмы амазонки y портного императорши. Дескать, удобно: можно носить за поясом парочку пистолетов, и перчатки на восьми пуговичках, не хуже императрицы. Вот за такую падаль прикажешь кровь проливать, на смерть идти! Военный делегатп Клюзере писал генералу Эду: "Приходимся выслушивамь немало жалоб, направленных в Коммуну, на ваших шмабных, на то, что они ходям расфранченные, появляюмся на Бульварах с кокомками, в каремах и m. n. Прошу вас вымесми беспощадно всю эму публику". -- Bcex паршивых овец гнать вон из стада,-- провозглашает Шиньон. -- Что ж, и стаканчика пропустить нельзя,-- слабо протестует Плр. -- Вот как! A знаешь ли ты, что два батальона -- a может, и больше -- 1 апреля, когда их посылали в Курбвуа, были пьяны как стелька, еле на ногах держались! -- A ты их сам видел, Шиньон? -- взорвалась Селестина Толстуха.-- Мало ли что наплетут зльre языки, не всему верь. -- Уж тебе-то это хорошо известно,-- посмеивался парикмахеp-эбертист. Бельвиль всем сердцем одобряет муницшмльных делегатов I округа, которые строго потребовали отчета y Военной комиссии: "Вы назначили некоего Мариго интендантом -- или чем-то в этом роде -- Национального дворца (бывший Пале-Ройяль), a он вечно пьян, реквизярует без всякой причины и права в больших, чем положено, размерax вино и продукты. Это позор для нашей Коммуны. Если вы не лишите его полномотай, мы вынуждены будем его aрестоватьf* -- Клюзере возьмется за нас как следует,-- твердит свое Шиньон, хрустя пальцами.-- И прекрасно сделаетl -- Он просто нас презирает, вот и все,-- говорит Предок, сплевывая табак. -- A нам это, может, и на пользу,-- возражает ему Tpусеттка.-- Неужели лучше, когда объясняются в любви, a правды сказать не смеют? Просто не чувствуешь, есть над тобой командир или нет... -- Почему это вы думаете, будто Клюзере нас презирает? -- спрашивает обеспокоенный Кош. -- Пхэ... Он кадровый военный. Мечтает о карьере. -- Он револкщионер, известный во всем миреl -- кричит своим пронзительным голоском Фелиси Фаледони.-- Как Гарибальди, как Флуранс... -- Самое большее, американский генерал,-- ворчит Предок.-- A мы там, как известно, не присутствовали! Сын полковника, Тюсмав-Поль Клюзере воспимывался как сын полка -- в полку, коморым командовал его омец, друг Луи-Филиппa. B 1845 году окончил Сен-Сирское военное училище. B февралъскую революцию 1848 года лейменанм 55-го neхомного полка, в охране Французского банка, омказался сдамься pеспубликанским повсманцам. Командуя 23 бамальоном мобильной гвардии, получаем кресм Почемного легиона за храбросмъ, проявленную в дейсмвиях npомив воссмавших рабочих. Уволенный за неблаговидный nocмупок, вновь nocmynaem на военную службу в Крымскую войну, дважды ранен во время осады Севасмополя. B чине капимана npоходим службу в Африке и мам вынужден подамь в oмсмавку, може в связи с какими-mo мемными делами -- хищением провианма. B 1860 году в Неаполе предлагаем свои услуги Гарибальди, который делаем его подполковником своего шмаба. Не поладив с легендарным полководцем, омправляемся в Америку, где nocmynaem на службу к правимельсмву Соединенных Шмамов и воюем в рядах северян. По предложению Линкольна возведен в чин бригадного генерала и получаем американское поддансмво. После окончания Гражданской войны в Америке возвращаемся в Европу, оседаем в Англии, возглавляем фениев во время Чесмерской экспедиции. Преследуемът английской полицией, бежим во Францию, coмрудничаем в революционных газемах и примыкаем к Инмернационалу'. Осужденный в 1868 году за анмиправимелъсмвенную деятельность, он, как американский подданный, приговариваемся к высылке. Возвращаемся во Францию после собымий 4 сенмября, приведших к падению монархиu, npисоединяемся к анархисмy Бакунину, провозглашаем Коммуну в Лионе 31 окмября, объявляем себя "командующим армиями Юга". По словам Пассаласа, генерал Клюзере так же мало, как и Трошю, уважает Национальную гвардию и не делает из этого тайны. Этот профессиональный военный, пестуемый Центральным комитетом Национальной гвардии, склоняется к мысли, что y Парижа столь же мало шансов выстоять против версальцев, сколь и против пруссаков. -- Да он и не скрывает своих мыслей,-- подчеркивает Пассалас, который по-прежнему продолжает работать y Риго, в бывшей префектуре полиции.-- Позавчерa он сказал при свидетелях: "Что касается бардака, который царит в Национальной гвардии, то я никогда не видел ничего подобного. Настоящий портовый бордель, в своем роде совершенство". Подобные разглагольствования нагоняют уныние на бельвильцев, который хочется видеть все в розовом свете, в лучах Коммуны. -- Неужели он так сказал? Сказал такое? -- повторяет ошеломленный Матирас. -- A ты думалl Если его послушать, то выходит, будто y нас и интендантство, и служба связи -- все никуда не годится, и санитарная служба из рук вон плохо поставлена. Он, Клюзере то есть, говорит, что и неотразимое онародное ополчение", и непобедимая "стремительная вылазка* y него в печенках сидят. Что "военное искусство" -- это он так выражается,-- "военное искусство* как-никак за последние сто лет сделало некоторые успехи. К тому же новый Военный делегат Коммуны не слишком горячий сторонник выборности военачальников: не понравился ваш приказ -- и вы, уважаемый военачальник, при ближайших выборax полетите к чертям. Следовательно, дисциплину поддержать невозможно, полагает Клюзере, ибо победа достигается обычно в результате ряда не слишком приятных для выполнения приказов. -- Hy что ж! Koe в чем он правl -- сквозь зубы цедит Марта.-- Каждому хотелось бы командовать, да не y всех это получается... Ой, мужичье чертово, не щипли ты меня! -- обрушилась она на меня. Бельвильцы смущенно посматривают на Фалля, a он закуривает свою трубочку-носогрейку. Предок все не унимается: -- B июне 48-го Клюзере был награжден лично Кавеньяком. За что? За то, что "захватил y восставших одиннадцать баррикад и три знамени*. Ho когда восторжествовала Империя, наш народный усмиритель не полу чил своей доли пирога и тогда-то и подался в социалисты, именно из-за этого, a не из-за чего другого! Война для него -- коммерция. Он продает свое искусство тому, кто больше заплатит. Говорят, в Америке северяне дали ему генеральский чин. Hy что ж, это еще можно понять -- y них никого не было... Ho вот что Бакунин ему доверил командный пост в Лионе, хотя бы даже на один день... Кош упрямо повел носом с еще не зажившими следами рубцов: -- Послушай, старик, мы строим из того материала, какой есть! Не будем злопамятны. Каждый человек вправе избрать для себя другой путь, и уж тем более хороший. -- A кроме того, y нас есть Домбровский,-- вмешивается Янек, который не любит подковырок в спорax.-- Ярослав -- вот это революционер, настоящий! Он это делом доказал, да и военный опыт y него огромный. Бельвильцы распрямляют плечи. На этот счет все согласны. Даже Предок считает, что, с тех пор как поляк взял командование в свои руки, все на западном направлении переменилось. Домбровский, выходец из бедной дворянской семьи, офiщер pусской армии, принимаем учасмиe в полъском воссмании 1863 года. Приговоренный к 15 годам ссылки, бежим из-nod конвоя, когда naрмию ссылъных прогоняюм через Москву, no nymu следования в Сибирь. Добирaемся do Парижа. Bo время осады предлагаем свои услугit Трошю, который омклоняем его предложение. Назначенный Коммуной на самый угрожаемый учасмок, он помещаем свои шмаб прямо в Нейи. Справа от него cmoum со своими часмями его брам Владислав. Домбровскому было могда 35 лем. Нашему Пальятти при первой встрече с Домбровским не очень-то понравился этот щеголь с его слишком аккуратно подстриженной эспаньолкой; но позднее ему пришлось видеть, как Домбровский прогуливался под пулями, презрев- опасность. Федераты, следовавшие за изящным поляком под обстрелом митральез, готовы были за него в огонь и в воду. Дискуссия разгорается с появлением новых посетителей. Люди проходят под аркой отдельными группками, объединенными профессией, ремеслом или родом оружия, a то и местожительством: тут и извозчики с улицы Map, и газовщики с Ребваля, каменотесы с Американского рудника, рабочие с лесопилки Cepрона, кучерa с Рампоно, паровозные машинисты, мясники с боен Ла-Виллета и даже матросы с канонерок, бросивших якорь y Нового Моста. Знакомое ржание зовет нас на улицу, нас -- то есть меня и Марту. На тротуаре, y ног Феба, привязанного возле аптеки, с трудом поднимается с земли рослый бригадир и бормочет: -- Разрази меня гром! Стоило пять лет служить в африканских стрелках, чтобы теперь снова три года месить грязь! Дозорный собирается вокруг четверки национальных гвардейцев из 137-го батальона и слушает их рассказ о том, как народ сжигал гильотину перед мэрией XI округа. -- Она, сволочь, никак огню не поддавалась. Не дуб, не осина, имени ему нет, дерево смерти, одним словом, "карающее древо", как его называли. -- Ух, граждане, -- говорит капрал, -- только ради того, чтобы уничтожить эту гнусную махину, стоило бороться за Коммуну! B capae, где держали гильотины, федераты обнаружили одну с пятью отверстиями, чтобы одним махом сносить пять голов. -- Мы такой и не видывали. Нам смотреть было некогда, подожгли столбы, балки -- и все! Старались особенно к ней не прикасаться, уж больно омерзительно. Сволочь! Подкомимем XI округа обнаружил гильомину вереальцев на улице Фоли-Ренъо, позади мюрьмы Ла-Рокемм. Досмоверно извесмно, что оно, была сожжена перед cmaмуей Вольмеpa под восморженные клики сомен и сомен граждан: смермную казнь!" Двенадцать рабочих с боен притаскивают тушу быка. Бельвильцы жарят его прямо в кузнице. Барден взваливает себе на спину еще один бочонок вина, чтобы хватило на всех. Это уже третий. Все поют. Какой-то национальный гвардеец с сединой в волосах ведет возле колонки беседу с нашими кумушками. Он все медлит около пушки: -- Hy, чем/мы были, скажите, a? До Коммуны. Скотинкой. Рождались на соломе, жили в трущобах. Каждый кусок хлеба был потом полит. Если не считать кепи, ремня и куртки, вид y него совсем не военный. На нем широченные велюровые штаны, сильно потертые, сплошь в заплатах, можно сказать, из дедовского наследства штаны. Разговаривая, он взмахивает искалеченной правой рукой. -- Вот эти три пальца я оставил хозяину при штамповке. Шакал этот решил, что больше я ему не нужен, раз я стал калекой! Это я-то, потомственный, можно сказать, пролетарий. Что уж тут говорить, оказался теперь я нуль, да что там -- меныне нуля. A все-таки y меня остался вот этот да вот этот еще -- он выставил вперед большой и указательный пальцы,-- есть чем держать приклад и нажать на спусковой крючок. Коммуна -- она девка славная, черт меня дери! При ней я снова что-то значу! Бум-уум-зии... Шарле-горбун дует в ламповое стекло, как в рожок, желая изобразить на потеху детям громыхание пушки "Братство". Привлеченные странными звуками, подходят три пилыцика от Cepрона и двое подмастерьев из булочной Жакмара. Сказочно-пьянящий aромат разливается вокруг, раздвигает стены -- просторно становится в нашем тупике,-- тот незабываемый запах, который так по сердцу народу: запах хорошеro, сочного мяса. Да, парни с боен не додвели, такого мясца мы давно не видали. Слышно, как с наслаждением жуют люди, слышна сытая отрыжка, мы заслужили это винцо. -- На Елисейских Полях, y кукольников, переполненный зрительный зал. Когда падает снаряд, Пьерpo придумывает какую-нибудь новую шутку, колотит эту скотину Баденге. -- Скажите-ка, граждане,-- спрашивает один из поджигателей гильотины,-- a верно ли, что из этой самой пушки на мосту Нейи пуляли малые ребята? -- A как же! -- орет Tpусеттка во всем своем великолепии и широко разводит руками y бедер, будто это она сама подарила миру всю нашу шумную ребячью ватагу. -- Господи боже мой, что это за дети! -- жалобно произносит Мари Родюк, скрестив на груди руки, но тут же спохватывается: этот привычный жест в данном случае неуместен, и, прикусив губы, она заводит руки за спину. Селестина Худышка ворчит: -- Что ж это, больше, значит, некому защищать Коммуну, кроме сопляков? -- A что! Если бы все ребята так стреляли, как наши бельвильские, неплохо было бы! -- высокомерно бросает Селестина Толстуха. Марта решает: самая порa напомнить, что нашу пушечку следует вернуть на укрепления, западные или там южные, это уж как хотят, нам-то все равно, лишь бы fсподручнее было доставать сбиров и наемных убийц, которых поставляет клерикально-роялистская реакция версальских шуанов...". Фалль отводит Марту в сторонку: -- Ради бога, Марта, не гонись ты за этим! У нас свои виды на пушку. Потом объясню... Марта относится к этому недоверчиво. Она уловила несколько слов из беседы, которая происходила между командиром Мстителей и Ранвье: "Пусть ребята состоят при пушке, без них не обойдешься". -- Так чем же ты недовольна? Это ведь здорово! -- говорю я. -- Дурачок долговязый! Если бы они действительно собирались снова пустить в код пушку, они бы нас отставили! -- Да почему? -- Слишком они нас любят! Пролетарий, он, знаешь, дурень, боится, как бы чего с его детворой не приключилось! Как будто в подтверждение этих слов Tpусеттка и Фелиси торжественно преподносят нам два самых лучших куска мяса. Я благодарю Tpусеттку, но только я; наша смуглянка держится холодно, не скрывает своего недоверия. Чуть обугленное, a местами недожаренное мясо, истекающее жиром и обжигающее пальцы, напоминает нам знаменитую плавку в рождественскую ночь. Мы становимся в очередь под лафетом, в нетерпеливую очередь стремящихся утолить вином жажду, возле пасти винной бочки, которую уже снова успели наполнить. Вечер совсем весенний. Вдалеке слышна канонада, как в самые страшные дни осады. Смех становится громче, кто-то снова затягивает песню. Марта уселась на первую ступеньку лестницы, которая поднимается над столярной мастерской, навес над ней шатается, с тех пор как Кош вытащил оттуда несколько опорных балок, понадобившихся для доделки лафета. Вытянув скрещенные руки, скрытые складками юбки, Марта загляделась на темнеющее небо, впрочем, безо всякой грусти. Огромные, черные, как агат, глаза ee пылают огнем. Время от времени она без всякой связи, вздыхая, произносит какую-нибудь фразу: "A на мосту Нейи Желторотый и Ордонне держались совсем неплохо. Видишь, все-таки мужчины" ... или: "Феб... иногда мне кажется, будто он чует, где пролетит пуля..." Я вытер о камни мостовой блестевшие от жира руки. Потом помыл их y колонки. Какое это подспорье -- слово, написанное на бумаге, само писание, возможность писать, держать в руках перо или карандаш. Марта вздыхает: -- Вот есть люди, y которых своя кровать. Стараяпрестарая. Они на этой кровати рождаются. Им эту кровать передают, когда они женятся. И в этой кровати они зачикают детей. Они умирают на этой кровати, как умерли их отцы и как умрут их дети. Теперь и y меня есть свое ложе. У меня, y первой в семье. Moe ложе -- Коммуна. B неясном свете пугливо бродит какой-то подросток. Да ведь это Мартен Мюзеле из Рони!.. Как он вырос, окреп. Лицо загорело на деревенских просторax. -- Мне там невмоготу стало. Чего только не наслышишь5я в нашем Рони! Что столица, дескать, в руках темных элементоз... -- Моих родителей видел? -- Заходил к ним. Они здоровы. Твой отец один со всем хозяйством управляется. У меня посылочка для тебя, кажется, рубашки, мать сшила... -- A может быть, правы они, Мартен! -- Да что ты! Они даже во сне грезить не умеют. Просто спят. Просто гниют. Даже закрыв rлаза, я не моry уже представить себе такую жизнь. Огонь в кузнице никнет, запах угля смешивается с запахом жареного мяса. У колонки федерат из V округа рассказывает о дереустройстве Пантеона в соответствии с декретом об отделении церкви от государства; отправление культов отныне не финансируется государством, a имущество религиозных конгрегаций национализируется. -- Haродищу там собралось уйма! -- Он загибает один за другим пять пальцев правой руки.-- Журд объявил, что Пантеон опять станет местом успокоеняя Великих Людей, ввиду чего церковь св. Женевьевы будет закрыта для богослужений. Гражданин Дюпюи, кузнец, и ярмарочный торговец Шампелу взобрались на фронтон храма. Отпилили перекладины y креста и водрузили на нем гигантское красное знамя. Знамя сшили в комитете женщин-социалисток V округа. A оно, будь я проклят, затрепетало, зашелестело там наверхy! Тут весь народ как загорланит! Пушка рявкнула. Артиллерийский салют... На улице Суффло, друг ты мой, стекла в домах все до одного повыскакивали. Десять батальонов прошли торжественным маршем. Все фанфары играли "Песнь отправления". Каменотесы и мясники с бойни затянули y входа в кабачок "Пляши Нога": Bo французском городе милом Живет железный люд, Жар души его как горнило, Где тело из бронзы льют. Марта опять вздыхает: -- A y деревенских ноги в землю врастают, и оттого душа y них корой покрыта. Перед закрытой типографией стоят Вероника Диссанвье и Гифес и шепчутся, не стесняясь посторонних. Уже больше недели, как аптекарь Диссанвье куда-то скрылся. По улице Пуэбла с холма Бютт-Шомон под дробь барабана движется на запад батальон федератов. Яркая звезда загорается над городом. Теперь к поющим присоединились кучерa, газовщики и пилыцики: С Maрсельезой вперед шагали, Девяносто третий шел год -- Отцы Бастилию брали, Им пушки ee не в счет... Мартен Мюзеле рассказывает: -- Один из членов Коммуны появился на площади y нас в Рони. И прочел обращение: "Брат, тебя обманывают. У нас интересы общие... Вот уже сколько веков тебе, крестьянин, тебе, поденщик, твердят, что собственность -- священный плод труда, и ты этому веришь..." На членв Коммуны была красная перевязь, он доказывал, что, если бы это была правда, крестьянин давным-давно в богачах бы ходил, ведь из века в век он спину гнет. Ho богатеют как раз те, кто никогда ни хрена не делал и не делает. -- A те что на это? -- Как только о "дележе" зашла речь, крестьяне сразу по домам разбежались, позаперлись там. Только и слышно было, как хлопали ставни и гремели засовы, хуже, чем когда от пруссаков прятались. Тот парень так и остался на площади один-одинешенек. Какие-то сопляки в него камнем швырнули, a он словно глас вопиющего в пустыне: "Париж,-- дескать,--. волнуется, он поднялся, хочет изменить законы, которые дают богатьм власть над тружениками... Помогите же Парижу победить! Земля крестьянину, станки рабочему, работу всем*. -- A те, должно быть, за своими ставнями слушали? -- Еще бы! A за жандармами все-таки пошли. -- Забрали его? -- Нет! Он, как свои тирады кончил, сразу исчез. Смелый, но на рожон лезть не пожелал. Надо было мие остаться в Рони. Таи, в нашей пустыньке, больше нашлось бы дела, чем среди пролетарской братии в Бельвиле! На улице Ребваль поют солдаты: О муза предместий, впередl B бой барабан зоветl На баррикаде над нами Республиканское знамяl Мальчишки. Это ребятня из Жанделя пришла выпить стаканчик в честь пушки. Под навесом в неверном, затухающем свете кузнечного горна кучка говорунов спорит насчет стратегии. -- A я вот сам читал в правительственном "Оффисьеле", так что это вовсе не слухи...-- утверждает кривоногий старик, секретарь канцелярии по регистрации актов гражданского состояния.-- Отчет от 6 апреляi "B целом наша позиция -- это позиция людей, которые сознают, что они в своем праве, и терпеливо ждут, когда их атакуют, наше дело -- обороняться..." И еще 8-го: "Строго придерживаться оборонительной тактики, таков приказU -- Чтобы обороняться, Социальная республика должна ринуться вперед! -- рычит федерат, по прозвищу Краснобай, машинист из Ла-Виллета.-- Врезаться в самую гущу! Вот и вся хитрость! -- Клюзере правильно рассчитал: отсиживаться за фортами и ждать, как оно получится,-- бросает краснодеревец Шоср. -- Значит, пускай Тьер, стервец, живет себе в свое удовольствие! -- возмущается папаша Пр.-- Развяsкем ему руки, чтобы он мог пойти на всякие махинации с пруссакамиl -- Снова осада? Ни за что! -- вскрикнула мадемуазель Орени.-- Париж теперь в тисках, помощи ждать веоткуда, на sтот раз все может кончиться совсем плохо! Гости неболышши группками покидают тупик. Прощаясь, они вежливо объясняют, что, мол, приходится рано вставать, работы невпроворот: кому школы открывать, кому церкви закрывать, кому приводить в порядок мастерские, снова пускать в ход фабрики... Пьеделу, ломовик с Американского рудника, слышал от кого-то y заставы Роменвиль, что Бисмарк возвращает Тьеру тысячи пушек и митральез, захваченных пруссаками в Меце и в Седане. Между мем Тьер перегруппировывал свои силы. До cux nop он не paсполагал досмамочными резервами. И вом Винуа заменяюм Мак-Магоном. После семи месяцее плена седанский банкром мечмаем о paсправе, хочем вымесмимь на naрижанах унизимелъную капимуляцию перед npуссакамиs Поскольку доброволъцев наскресми не удалосъ, Жюль Фавр омправился в шмаб Висмарка и мам выплакал себе позволение увеличимь численный сосмав армии ceepx предусмомренного условиями перемирия. Канцлер с инмеpесом следил за мем, как француэы убиваюм друг друга, но меперъ он испугался, как бы пример Коммуны не подейсмвовал на немецких социалисмов. Фавр подписал соглашение, no коморому tправимелъсмво даем заверение, что еойска, собранные в Версале, будут исполъзованы только npомив Парижа". При "мом условий победимель соглашался довесми численносмь французской армии do восьмидесями мысяч, замем do cma десями мысяч и, наконец, do cma семидесями мысяч человек. Победимель ускорил возвращение чемырехсом мысяч пленных, коих изолировали, помесмили в месма, досмамочно удаленные от населения и npеобразованные в специальные лагеря генерала Дюкро, где ux холям, xffрошо кормям и щедро выплачиваюм содержание. Первыми no просьбе Фавра были освобождены офицеры. Penaмрианмов сначала coсредомочили в Безансоне, Оксере и Камбре. Пруссия обещала содейсмвовамь ux мранспоpмировке через оккупированные ею meppumopuu. Девямого aпреля Версаль моржесмвенно оммечаем эму "национальную победу* банкемом, на который были приглашены иносмранные послы. ДЕНЬ PAНВЬЕ УЛИЦА СЕН-СЕБАСТЬЕН, ДЕСЯТЫИ ЧАС Бледный назначил нам свидание здесь. Поручил купить газеты и отнести записку гражданину Жан-Батисту Клеману, ведающему в Артиллерийском управлении боеприпасами. Записка была скреплена подписью генерала Клюзере, Марта ворчала y меня за спиной. Hy ясно, она тоже против генерала, служившего y янки, для нее он из тех военных аристократов, которые мечтают об одном: отнять y нас пушки и передать их артиллерийскому парку, в распоряжение Генерального штаба. B бывшем церковном училище Сен-Себастьен делегат Габриэль Ранвье, он же Бледный, председательствует на собрании, посвященном замене "сестер" и "братьев" христианской школы светскими учителями. Председательница местного "Союза женщин для обороны Парижа и ухода за ранеными", дородная белошвейка, докладывает, что удаление церковников происходило вполне мирно: -- Несколько богомольных девиц притворно рыдали на груди святых сестер, изображая мучительное расставание! Да нашлась еще дюжина взрослых учеников, бросавших нам вслед камни. Тем дело и ограничилось. B общем, мы не жалуемся... На улице Бернардинцев в школе для девочек с десямок фурий взяли npucмупом классы и пороли do крови учимельниц свемской школы. B школе Кармелимского ордена эми базарные бабы сбросили дирекмрисy с лесмницы. Женщины из "Союза для обороны* нашли школьное помещение в состоянии невообразимой запущенности. Они вычистили всю грязь, не забыв ни одного уголка, устроили туалетные комнаты, организовали школьную столовую. Они заменили "распятия и прочие символы, оскорбляющие свободу совести*, букетами сирени и "правдивыми плакатами* вроде: "Невежество -- рабство. Образование --• свобода". Налицо оказалось не более тридцати учащихся из трехсот записанных, что не помешало Ранвье выступить с краткой речью: -- Мои маленькие друзья! Коммуна поручила мне сказать вам, что о вас она думает в первую очередь. Коммуна добивается того, чтобы все дети, даже самые бедные -- и прежде всего бедные,-- могли есть досыта, никогда не страдали бы от холода, чтобы они росли крепкими и здоровыми, чтобы им было доступно все самое лучшее, все духовные богатства. Коммуна призывает вас быть великодушными, любить истину, справедливость, свободу, то есть равенство как в правах, так и в обязанностях. Сейчас, когда я говорю с вами, тысячи честных граждан, не задумываясь, отдают свою жизнь, чтобы вам выпало хоть немного больше счастья, чем им. Никогда не забывайте об этом! Маленькие мои друзья, любите Коммуну, как Коммуна любит вас. Марта вздыхает: -- Как это здорово -- взять да прогнать боженьку...-- Она еле сдерживает слезы. Толстая белошвейка полагает, что преподавание в наших школах, даже в светских школах, неудовлетворительно, что нужно ускорить обучение. Женщины из "Союза" и новые учителя решают обойти все батальоны и все дома в квартале и призвать всех, кто умеет читать и писать, взять на себя этот долг чести и обучить грамоте не менее шести обитателей квартала. -- Когда наши мужья несут караул на укреплениях, y них случаются пустые часы. Достаточно одного грамотея на отделение. Ведь им там нечем заняться. Мужчиныто не вяжут... Ранвье тут же составляет записку, которую мы отвезем гражданину Вайяну*, Делегату просвещения. Эмому "минисмру* был мридцамь один год. Эдуар Вайян, выпускник Школы гражданских инженеров, член Инмернационала, связанный с бланкисмами, сосмоявший в nepеписке с великим немецким философом Людвигом Фейербахом, высмупил с призывом "ко всем лицам, изучавшим вопросы всеобщего и профессионального обучения*, поделимъся опымом насчем свемского обязамелъного и беспламного на ecex его cмупенях начального и профессионального образования. У ЛИТЕЙНОЙ БРАТЬЕВ ФРЮШАН, ДЕСЯТЬ ЧАСОВ УТРА Ранвье был 6уквально похищен литейщиками на углу улицы Рр. -- Мне некогда! Надо присутствовать на бракосочетании, и не в одном месте... -- Минутку. Очень важно! Гражданину Ранвье не удалось направиться с улицы Сен-Себастьен прямым путем в Бельвиль. Представительницы женщин-социалисток из Ла-Виллет подстерегли его y выхода из школы и сообщили, что ими замечен подозрительный транспорт: несколько фургонов с продовольствием готовятся выехать из Парижа. Пришпоривая коня, делегат неожиданно появился y складов, где он, выяснив, в чем дело, тут же реквизировал груз мяса и направил его по назначению: в Куртиль, престарелым. Коня пришлось сменить. Что касается господ Фрюшанов, то они как сгинули еще 18 марта, так и не появлялись! Литейщики взломали ворота, дабы впустить комиссаров, коим "Коммуна поручила составить список мастерских, покинутых их владельцами, уклоняющимися от выполнения своего гражданского долга и не считающимися с интересами трудящихся"*. По совету Предка рабочие решили пустить литейную Фрюшанов в ход. Они учредили "Кооперативное рабочее общество". -- Ты вот что скажи, старик,-- спрашивает Шашуан,-- a когда эти брательники вернутся?.. -- Hy-y... Арбитражный суд установит условия, на которых кооперативы будут выкупать y вернувшихся владельцев их предприятия. Так что времени еще предостаточно. Газема tЯСурналь де Версалъ* от 19 aпреля оплакиваем хозяев: "Их капимал, плод ux сбережений, равно как и ux орудия мруда, экспропpuированы, конфискованы, pacпределены между личносмями, объединившимися в общесмва под руководсмвом дикмаморов, на условиях, которые будут усмановлены no ux усмомрению,.. Таким образом, предпринимамели и хозяева усмраняюмся декремом". Предложение это обрадовало бельвильцев, внушило им веру в свои силы. Рабочие с лесопильни Cepрона, машинисты из Ла-Виллета, металлисты Щарона, каменотесы Американского рудника обратились к своим друзьям литейщикам с просьбой разрешить им присутствие на их собраниях одного-двух делегатов, "чтобы поучиться искусству и методам обходиться без капиталистов*. B свою очередь мастер Тонкерель выразил пожелание, чтобы рабочий кооператив литейной братьев Фрюшан связался с другими мастерскими и фабриками, которые рабочие взяли в свои руки, чтобы сопоставить опыт, a может быть, также и для того, чтобы чувствовать себя менее одинокими. Ранвье ответил, что Коммуна создаст комиссию, на которую возложит задачу "уничтожения эксплуатации человека человеком -- последней формы рабства -- и организации труда через общества, объединенные на базе коллективного и неотчуждаемого капитала*. -- У меня десятки свадебных обрядов в мэрии, не могу же я заставить их дожидаться,-- говорит он, поглядев на часы. -- Комиссии нам недостаточно,-- бросает Маркай. -- Ho... по моему мнению, вы действуете вполнв правильно,-- добавляет делегат, не отрывая глаз от своей луковицы, где стрелки так и бегут.-- Вам на месте виднее, вы в моих советах не нуждаетесь. -- Нам, гражданин, нужны не просто хорошие слова. -- Так чего же? Давайте кончим с этим делом! -- Нам требуются три вещи. Ежели в порядке важности, то пожалуйста: время, металл и деньги! Бледный трижды воздевает руки к железным балкам свода литейной, после чего соглашается присесть на трибуне из кирпичей, попросту говоря -- на печи, лицом к лицу с литейщиками. Кооператив рабочих литейной братьев Фрюшан выработал обширные проекты, которые гражданин Ранвье заносит в свои потрепанный блокнот. Пункт первый: возобновить отливку пушек, на этот раз, конечно, для Коммуны. Пункт второй: создать профессиональное училище литейщиков. -- Ремесло y нас замечательное! -- восклицает Тонкерель.-- B Бельвиле десятки ребят мечтают научиться ему, и они, по-моему, правы. У нас здесь есть прекрасные мастерa.-- Первая трудность -- это время: время, для того чтобы трудиться, время, чтобы обучать, и время, чтобы воевать. Ведь никто из наших пролетариев не согласится уйти со своего боевого поста, из рядов Мстителей Флуранса. Ранвье похлопывает себя по кармашку, где y него лежат часы, с понимающим видом. -- За двумя зайцами погонишься,-- посмеивается Фигаре. -- A вот и нет,-- возражает Маркай.-- Все дело в организации. -- A насчет организации...-- насмешливо подхватывает Труйэ.-- B Коммуне y вас, конечно, хорошие парни... B конце концов, развивает свою мысль Маркай, нужно только освободить литейщиков от набивших оскомину воинских нарядов, от расхаживания по укреплениям, когда ничего, в сущности, не делаешь, на это годятся и люди, не имеющие серьезной профессии. B общем, тревожить вас надо только тогда, когда запахнет порохом. Тогда, конечно, не теряя времени, мы сунем ключ под двери школы или мастерской и схватим ружья. На этот случай и все с той же целью экономии времени надо бы предусмотреть быструю переброску бойцов: реквизировать два омнибуса, к примеру.Апо окончании бояте, кто уцелеет, немедленно возобновляют преподавание и литье. -- Насчет тех, кто уцелеет, это ты верно сказал, -- замечает Сенофр не то всерьез, не то в шутку,-- чтобы научить малышей секретам сплавов, мне и одной лапы хватит. -- A проблема помещений для школ? Об этом ты, Маркай, позабыл! -- вмешивается Легоржю. B вопросе о профессиональном обучении они особенно честолюбивы. Обучение будет вестись на практике, на месте, прямо y печей, но и теория займет много времени. -- Надо бы реквизировать монаетырскую школу для мальчиков, она тут рядом,-- предлагает Барбере, поглаживая длинные, как y старого галла, усы. Снова Маркай: -- Нам металл нужен, иначе наша лавочка не откроется. -- Славно звонят y Иоанна Крестителя,-- намекает Барбере. -- Мы могли бы отливать такие пушки, которые пели бы еще лучше, чем наше "Братство",-- бросает Сер. Все громко смеются, с нежностью поглядывая на меня и Марту. Ранвье заполняет блокнот. -- Вы еще насчет денег говорили... -- Мы не наличными просим,-- отвечает, смущаясь, Маркай,-- не звонкой монетой... Мы желали бы, чтобы Коммуна давала нам заказы в первую очередь. -- Право на предпочтительные подряды предоставляется рабочим обществам,-- подсказывает Предок соответствующую формулу. -- Все это касается Франкеля из Комиссии труда,-- одобрительно говорит Ранвье.-- Он как бы ваш минр. С ним вы сговоритесь наверняка. Он веыгерец. Двадцамь семь лем. Золомых дел масмеp. B 1864 году, призванный в npусскую армию, он своди-m знакомсмво с Бебелем и Якоби*, содержавшимися в крепосмu Кенигшварц, Bo время поездки во Францию в Лионе вступает в Инмернационал. Apесмованный no обвинению в заговоре в мае 1870 года, Лео Франкель вмесме со своими моварищами заявляем, что Инмернационал вправе быть "непрерывным заговором всех угнеменных и всех эксплуамupуемых*. (Этот невысокий венгерец, золотых дел мастер, сказал своим судьям: "Цель Международного товарищества не повышение заработной платы трудящихся, но полное ушrчтожение наемного труда, который представляет собою не что иное, как замаскированное рабство".) Выйдя из мюрьмы 5 сенмября 1870 года, избранный 26 марма делегамом от XIII округа, Франкель писал 30 марма Карлу Марксу: "Если мы сумеем коренным образом npеобразовамь социальный cмрой, революция 18 марма будем самой резульмамивной изо всех имевших месмо do cux nop. Дейсмвуя так, мы добъемся решения краеуголъпых проблем грядущих социальных революций...* МЭРИЯ, ОДИННАДЦАТЬ ЧАСОВ Ранвье все труднее и труднее взбираться в седло. К счастью, всегда находятся охотники его подсадить. На углу улицы Пуэбла подмастерье булочника Орест останавливает Марту, Феба и меня: -- Мне хотелось бы перекинуться словечком с Бледвым, да он притворился, что меня не заметил! -- С чего ты это взял? Его просто ждут на свадебные обряды там, в мэрии! -- A вы не могли бы ему сказать, вас он послушается... Рабочим-пекарям надоело ждать, когда выполнят наконец обещание насчет запрещения ночного труда в булочных. Они решили собраться и идти к Ратуше. -- Я не хотел останавливать вас возле булочной, a то Жакмар мог услышать,-- добавляет, потупясь, альбинос. -- Это как же? -- возмущается Марта.-- Ты дрейфишь перед своим орангутангом вонючимl Да еще теперь, когда y вас Коммунаl И еще жалуешься, что приходится работать ночью? Так тебе и надоl У Бледного дела поважнее, чем с такими pохлями, как ты, возиться! -- Рохлями, pохлями, еще посмотришь, какие мы pохли, пекари! Я натягиваю поводья и говорю: -- Ты ee не очень слушай, Орест! A поручение твое выполним, скажем Бледному. Как всегда, вся ярость Марты оборачивается теперь против меня. --• Вечно я y тебя неправа, пахарь несчастный! Что мое слово, что Фебова кругляшка, тебе это едино,-- рычит она мне в спину. 20 aпреля пекари демонсмрировали перед Рамушей, Было ux mpu сомни. Как красива наша Гран-Рю перед бельвильской мэрией! Дюжина свадебных кортежей терпеливо ждет, коротаа время в песнях и шутках. Хоть и бедность, и всевозможные ограничения -- вторую уже осаду переживаем! -- бельвильцы последнее выгребли из сундуков, выпороли зашитое в подкладки. Невесты все в белом, одно-единственное пламенеет пятно -- красный цветок на груди, упоительная сердечная рана... Прибытие Ранвье, высокого на высоченном Россинанте, позаимствованном в квартале Ла-Виллет, встречено бурей приветствий. Игроки собирают свои ставки, выскакивают из кабачков, чтобы присоединиться к кортежу. Мэр XX округа глядит на своего коня и готовится уже спешиться, когда в свадебный круг врывается краснокамзольный гонец с пером на шляпе и выкрикивает: -- Haрочный от Центрального комитета Национальной гвардии к гражданину Ранвье! Мэр распечатывает пакет. Его исхудавшее лицо мрачнеет от строки к строке. Он медленно поводит головой, шепчет про себя: "Нет! Это невозможно!" Бросает нарочному: -- Скачи! Скажешь, что я буду тотчас же! И поворачивает коня. Ho самая решительная из стайки невест ухватывает высоченного одра прямо за ноздри: -- Не спеши, гражданин! Сперва повенчай нас! Невеста -- бойкая девица лет двадцати пяти, a то и тридцати -- за словом в карман не полезет и глаз не потупит. -- Простите меня, гражданка! -- почти заикается Ранвье.-- Не могу! Речь идет о жизни и смерти людей, сотен людей... Другая невеста, не уловившая ответа, подхватывает на хороводный лад слова первой: Повенчай нас, мой дружок, Белоснежный мотылек... И вся дюжина свадеб, невесты, родственники, дружки затягивают хором, притопывая и хлопая в ладоши: Повенчай меня и Жана У каштана, y каштанаl Ранвье знаком приказывает мне подставить yxo и шепчет; -- Гони в Центральный комитет, объясни им, что я не могу явиться немедленно, но что я решительно возражаю против предложения Лакорa. Хочет, чтоб мы повенчались, Пусть поклонится вначале Узнав, что четыре сотни солдат стоят в Нейи, не имея крова над головой, не получая жалованья, гражданин Лакор, делегат от VI округа, предложил направить к ним Шуто, чтобы собрать их под крышу. -- Hac повенчать надо, время не терпит! -- выкрикивает бой-баба, поглаживая шестимесячное полушарие, которое она выставила вперед, рассчитывая на неопровержимость такого аргумента. -- ...И кто бы другой, a то Лакор, который вечно вопит, что муниципалитеты вмешиваются в дела военных частейl И чего доброго, уговорит остальных. A ведь и без того между I^оммуной и Комитетом Национальной гвардии все идет вовсе не так гладкоl* Повенчай вас, мой дружок... -- Мы мигом, Феб не подведет! Белоснежный мотылек! Ранвье снова позвал меня: -- Нет, это ни к чему не поведет, ты да Марта -- это не авторитетно... Напротив, разожжет их еще больше... Оставайтесь здесь, пригодитесь мне... Ho он все не решается сойти с лошади. Впрочем, хватит ли y него сил снова взобраться в седло? Из отдела заiшсей актов гражданского состояния спустился папаша Вильпье, чтобы посмотреть, как идут дела. Желая, по-видимому, оправдать свое появление, он говорит: -- Не понимаю, Габриэль,что это их всех разбирает... все нынче решили жениться. И не только в Бельвиле, не думай! Я говорил со своими коллегамя из других округов. Все то же. Никогда еще в Париже не заключалось столько 6раков. -- Граждашш Вильпье! Принесите-ка книгу записей, свод законов, перевязь и все причиндалы, я буду их венчать прямо здесь, всех скопом. -- Прямо с седла? Так, что ли? -- A почему бы и нет! Все было очень красиво. И их действительно повенчали. Запах сирени. Взволнованное молчание. Худой, сумулый Габриэль Ранвье, взгромоздившийся на своего мощего ко нягу. Два xopa, два крамких напева выводили "да": мужские голоса и мелодичные женские голоса. И -- прозвучавший одновременно звук поцелуя, один на все брачующиеся пары Бельвиля. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ НАЦИОНАЛЬНОИ ГВАРДИИ, ОКОЛО ПОЛУДНЯ На сей раз я понял, чем мы полезны Бледному: мы вместо него выслушивали людей, с которыми ему было недосуг побеседовать. Если кто-нибудь преграждал путь, Ранвье только пришпоривал коня и, чуть обернувшись, указывал на нас: "C ними, с ребятами поговорите!* B тупике мы потеряли уйму времени, надо было поскореe открыть аптеку. После отъезда своего рогоносцасупруга Вероника Диссанвье выразила желание быть чем может полезной. Ho не для того она отказалась следовать за свОим мужем в Версаль, чтобы снова стать за конторку и отпускать пузырьки. -- И зря. Как раз в аптеке она могла бы действительно послужить Коммуне,-- сказала не без яда Tpусеттка.-- Ho Вероника и слушать об этом не желает... -- Пусть ей Гифес объяснит. -- Она свое твердит: дескать, она не аптекарша, и все тут. -- Будто мы без нее не знаем,-- резко вмешалась Марта. Я бросил на нее тревожный взгляд, и она добавила сквозь зубы: -- Надо делать, что можешь... Я думаю, Бледный так же бы ответил. A по-твоему, нет? B предместье Тампль женщины-социалистки требуют, чтобы мэрии провели "повальные обыски на улицах и в квартирах* для изъятия оружия, оставленного эмигрантами. -- Обязательно скажите Ранвье: нам нужны полномочия, чтобы собрать данные о бежавших из Парижа. Тогда можно будет налагать денежные штрафы и прочие взыскання. Не успели мы проехать и десяти метров, как к нам обратилась вдова логибшего на мосту Нейи, ей положено пособие в шестьсот франков. Как его получить? Затем некий франкмасон сообщает, что ему поручено сделать весьма важное -- и секретное -- сообщение Коммуне от имени ложи Фобур-Сент-Антуан. Выезжая с площади Шато-д'O, мы наткнулись на двух ветеранов 48 года. Старики настаивали на том, чтобы Ранвье не счел за труд посетить сегодня вечером заседание их клуба, которое будет посвящено важнейiшш вопросам. -- Вам ведь известно, что в те же часы заседает Коммуна. -- Она все вечерa заседает! -- вознегодовал один из ветеранов и от негодования даже потерял свое пенсне.-- Оттого-то мы в клубах даже не знаем, как выглядят наши избранники. Как же они могут знать, о чем народ думает?! -- HQ могут же они присутствовать всюду зараз! -- Сами виноватыl На все дела набрасываются разом. A их ведь даже сотни не наберется. B 93-м их было двести сорок! -- Девяносто третийt Вечная песняl Марта за моей спиной нетерпеливо вертится. -- Когда берешься переделывать общество и сверх того изо дня в день приходится заниматься судьбой двух миллионов душ,-- paссуждает старый революционер, воинственно размахивая своим пенсне,-- нужно побольше делегаций, комиссий. Пусть их будет вдвое больше, и то не хватитl Bo время осады на все лады твердили, что нужно на десять тысяч жителей иметь одного представителя. Считали, что никак не меныпе. Теперь самое время об этом напомнить, поскольку опять выборы. Мне кажется, этот вопрос, который тоже будет обсуждаться в клубе, мог бы заинтересовать гражданина Ранвье, если бы он соблаговолил навестить нас нынче вечеромl.. A еще нас задержали две похоронные процессии с фанфарами, которые пересекли друг другу дорогу при выходе с бульвара. Кабачок напротив переполнен. Гонцы, секретари, офицеры для поручений, кучерa и охрана -- каждый старается вставить словечко, высказать свои взгляд. Разноголосые крики, хохот, клубы дыма. Спирает дыхание. Центральный комитет Национальной гвардии не так уж плохо организован. Нашлись солома и овес для Феба, суп и вино для нас с Мартой. Время от времени вестовые выходят, вызывают гонцов, требуют карету. -- Если уж на то пошло, то ведь Центральный комитет учредил Коммуну. С какой стати ему было уходить со сцены после победы? -- Виноваты члены Комитета лишь в том, что не выдвинули свои кандидатуры на выборax. Ho им следовало бы воспользоваться дополнительными выборами. -- Лакор выдвигает свою кандидатуру. -- И правильно делает. -- Все они должны выставить свои кандидатуры! Чтобы влить революционную энергию в эту задремавшую Коммунуl Их позиция ясна. Центральный комитет, вышедший из чрева Национальной гвардии, должен держать вооруисенные силы в своих руках. Ибо вооруженные силы -- единственная реальная сила Коммуны. Какой-то сержант-каптенармус одобряет: -- Я уж не говорю о том, что, если бы, к несчастыо, Коммуна была подавлена, первыми к стенке поставили бы членов Центрального комитета Национальной гвардии. Что же уДивительного, что они хотят заниматься оборонойl Старый возница фиакра держится других взглядов: -- B Коммуну вошли избранники народа Парижа. Они и назначили военных начальников, настоящих генералов. -- Нашел тожеl Клюзере, что ли? -- A ты по делам суди! Ho робкий протест заглушается ядовитым смехом. Сержант указывает на окна, за которыми заседают делегаты Национальной гвардии: -- Кто, скажите, вытурил 18 марта этого недоноска и его Винуа с их солдатней? Они! Так кто может защитить Коммуну, a? -- Hy a еще что они могут? -- спрашивает хозяин 6истро, держа по бутылке в каждой руке. Бму отвечают наперебой десятка два голосов: -- Ввести удостоверения личности, чтобы шпионов вылавливать! -- Взять в свои руки омнибусы и пароходики на Сене. -- Установить связь с республиканцами Гавра, a для этого тайно проложить ночью кабель в русле Сены! -- Никаких назначений в Национальной гвардии без консультации с Комитетом! -- Отозвать Клюзере! Хватит ему держать людей под открытым небом, когда имеются крытые траншеи. Тон здесь совсем другой, чем в Ратуше. Стол вздрагивает под ударами кулаков. -- A мы, разрази их гром, якобинцы! -- вдруг разорался какой-то уродец в синих очках. И он набрасывает свои портрет Коммуны: Коммуны-пугала, Коммуны, забравшей вожжи в свои руки, Коммуны самодержавной, воинственной. -- Не стоит больше и говорить о Коммуне,-- заключает сержант-каптенармус,-- от нее несет федерализмом, всех примирить хочет, a в общем -- жалкое зрелище! Нам Комитет общественного спасения нужен! Все это время кого-то вызывают, кто-то входит и выходит. На мгновение очередной оратор останавливается. Капрал-горнист 96-го батальона ищет подполковника Гийета, заместителя командира IV легиона. -- Пусть немедля явится на аванпосты, иначе все по домам разойдутся! -- Почему так? -- Вот уже неделя, как их не сменяли. Жрать больше нечего, и патроны почти все вышли. Подполковника находят в задней комнате. Он храпит, положив голову на стол. -- Первый раз уснул за три дня, да еще, как видите, застигли меня тут врасплох,-- бормочет он, застегивая куртку. И требует себе коня. Незнакомый капитан заявляет, что y него неотложное дело к Центральному комитету Национальной гвардии. -- Можете себе представить, тридцать тонн ваты, мы ee случайно обнаружили. Лучше не придумаешь для укреплений. Картечь, угодив в вату, завязнет! -- A кто вас послал, гражданин? -- Я сам себя иослал. Я капитан Айо из 181-го батальона II легиона. Ho люди стали разборчивы, и их трудно удивить: только что Вольпениль, директор Акциза, напал на целую груду одежды: пятнадцать тысяч пар гетр по 4 франка 50 и восемь тысяч пар башмаков по 8 франков 50. -- Вот увидите, наша добренькая Коммуна со своим коммунализмом, федерализмом и своей покладистостью не пожелает к ним притронуться,-- ревет коротышка в синих очках. -- Восемь пятьдесят -- цена сходная,-- бормочет виноторговец. -- И все-таки дорого! Надо просто реквизировать. Ho куда тамl Это все равно как с миллиардами Французского банка. Ни-ни! Пальцем не тронь! Мы же честные... ни одного хозяйского cy не заберем. A народ наш пусть босиком гуляет, с голоду дохнет. Ему не привыкать статьl Гвардеец Мериго докладывает, что его батальон одет кое-как, плохо вооружен и все еще пользуется старинными ружьями. -- Для некоторых это предлог не подчиняться приказу. Офицеры, которым вроде бы надо подтянуть своих подчиненных, ни о чем думать не желают. Распустили людей. Когда в квартале бьют сбор, они сами -- a они-то должны показать пример, быть всегда впереди своих солдат -- норовят прийти последними... если только вообще соизволят явиться! Вот обо всем этом я и хочу сказать в Комитете Национальной гвардии. Надо отставить наших эполетчиков и назначить офицеров, которые дадут клятву держаться до последнего, защищая наше благородное дело. A тех молодчиков разжаловать перед строем, сунуть в лапы ружьецо, и пусть шагают в самом первом ряду, эти бакалейщики, которые нас позорят! Вы посмотрите на вашего старшего сержанта, галантерейщика, что ли, как он саблю по мостовой за собой волочит. A ему нужно в руках ружье с патронами держать да помнить, что патроны нам дороже хлеба! Прения в Комитете закончились, выходит Ранвье, с секунду он смотрит на нас, не понимая, что это мы, еще секjшду старается понять, какого черта мы торчим здесь... Вьшимает часы. -- Опять опоздаю в Коммуну. Коммуна заседает дважды в день. B два часа дня и вечером, порой до рассвета. Эти заседания прерываются только для того, чтобы наспех перекусить. Пока избранники народа находятся в Ратуше, они стараются воспользоваться этим, чтобы поработать в комиссиях, членами которых они являются и на которые взвалено бремя задач и забот настоящих министерств. Ранвье -- член Военной комиссии. -- Скажите-ка, ребятки, вам не трудно вернуться в Бельвиль и предупредить Совет легиона, что я постараюсь заглянуть к ним часов в пять? Он такой высокий и такой худой, такой бледный и сутулый. По-видимому, два часа перепалки в Комитете изматывают его больше, чем инспектирование бойцов прямо под огнем. Выдалась в этот день одна-единственная минута, когда он перевел дух, посветлел лицом. Это было в Сен-Себастьенской школе. -- Дождитесь меня в Бельвиле. Чтобы не скакать лишний раз взад и вперед. Флуранс был Сидом. Ранвье -- Дон-Кихот. Не так уяс надумано это сравнение: посмотрите только, как он тянется длшшющими руками, ухватывая гриву своего Россинанта. ДО САМЫХ ПОТEMOK] Габриэль Ранвье провел вторую половину дня, закончил день и начал следующий на одном дыхании. И без нас. Отрывки разговоров при выходе из Совета XX легиона, где Ранвье председательствовал, не меньше, чем его запавшие щеки и усталость, говорили о жестокой словесной схватке, разыгравшейся там. Мстители, в частности Фалль, поначалу были в восторге, оттого что функции Совета расширятся, что в его обязанность входит теперь следить за "проведением мер, долженствующих обеспечить защиту Коммуны от поползновений реакции, развить свою революционную активность, включая сюда и административные дела". Значительно холоднее было встречено сообщение о том, что отныне роты национальных гвардейцев будут стоять в казарме Лобо в связи с pеорганизацией. Казенныв здания на улице Риволи -- это далековато. Убедить наших оторваться от ихнего тупика, от Бельвиля, шокинуть родное гнездо" было делом нелегким. Предстояло еще встретиться лицом к лицу с их женами. Бледный уже гнал коня во весь опор, торопясь попасть на второe заседание Коммуны. -- Мне кажется, он теперь не так кашляет, верно, Марта? -- Просто некогда ему кашлять. Вечером Ранвье вручил нам послание для доставки в бывшую полицейскую префектуру. -- A сюда возвращаться не надо. Отправляйтесь прямо спать. B префектуре мы наткнулись на моего кузена Жюля и Пассаласа. Оба были углублены в работу. -- Забудьте, что я вам скажу, ребята, но если вдуматься, то вашего старика Белэ кто-то водит за HOC... Не исключено, что Французский банк, который в виде милостыньки бросает нам, когда ему заблагорaссудится, миллион-другой, тишком переправляет сотни миллионов версальцам... Вот если бы поймать их с поличным! На обратном пути Марта выразила желание взглянуть на заставу Сен-Дени. Мы проехали Центральный рынок меж двумя рядами роскошных цветов, одурявших нас своими aроматами, и оказались в самой гуще праздничной толпы ярко освещенных Больших бульваров. Мягкий ночной воздух. Очереди y входа в театры. Под сводом газетных киосков целый водоворот каскеток и шляп. Этот весенний ветер вызвал на улицу зевак: одних из предместий, других из богатых кварталов. Тут оии встречались. -- Трудятся с одной лишь целью -- разбогатеть! Честолюбцы. Вот вам и все! -- Им уже недолго сидеть в Ратуше, и они это прекрасно знают... Уж вы мне поверьте! Вот и стараются устроить свои делишки и набить карманы! Ударив каблуками в бока Феба, я вырвался из толпы. Марта, чьи руки кольцом сжимали мою талию, так же, как и я, чувствовала в этом галопе, зигзагом прорезавшем вереницу карет, огни бульвара, саму ночь, что мы были прекрасны, мы трое: неистовый конь, смуглая девушка и я -- долговязый бумагомаратель из предместья Бельвиль. -- Скажи-ка мне, мужичок глиняный бок, много ли наш Бледный зарабатывает? Она знала это не хуже меня... Первого aпреля Коммуна, учимывая, что овысокие посмы не должны предосмавлямься или быть предметом npимяваний как исмочник выгоды", ограничила шесмъю мысячами франков максимум годового оклада своих функционеров. B Версале члены правимельсмва Тьерa назначили себе пямидесямимысячный оклад. Под барабанную дробь Мстители Флуранса углублялись во мрак предместья Тампль. Они шли в форт Исси. Перед аркой высилась чудовищная громада пушки "Братство", казавшейся какой-то глуповато-неуклюжей. Едва мы прибыли в тупик, Марта устроила мне невыносимую сцену. Как всегда, она выговаривает мне за мой высокий рост, бесхарактерность, за то, что я из Рони... Я ничего не мог понять в ee упреках, только то, что силы ee и нервы сдавали. Этот злобный взрыв приходит к обычному концу: моя смуглянка бросает меня и отправляется ночевать бог весть куда. Уходит она, как-то странно выпрямившись, со сжатыми кулаками, потряхивая своей гривой. Походке ee недостает величавости. У Марты болят ягодицы. Я мог бы, конечно, завести седло, но тогда обязательно украдут Феба. Было это не то 10, не то 11 или 12 апреля 1871 года. Я забыл сразу поставить число, a память на даты y меня слабая. Впрочем, так ли уж это важно. Дня Бледного следуют друг за другом неотличимые: вчерa ли, сегодня... Кажется, я не сказал, что каждый из этих дней сплошь, от зари до ночи, сохранял тепло и ясность. Смроки из версальских газем: --Ле Голуа*: *Париж смал адом, напоминающим о пещерax легендарных разбойников*. "Журналь Оффисъелы: "Самьш цивилизованный, самый блесмящий, самый приямный город в мире смал логовищем зачумленных, омкуда всякий помышляем бежамь*. Скончался Бастико. Когда мы пришли, y изголовья койки стоял с потрясенным лицом начальник лазарета, наш добряк ПажеЛюсипен. -- Никак не могу привыкнуть, хотя присутствую при этом ежедневно, даже no нескольку раз в день. Каждый раз даю себе слово, что в следующий раз не пойду. Ho ничто не может меня удержать, мое место здесь, Коммуна меня поставила сюда также и ради этого... Нашей тройке -- Марте, Фебу и мне -- было поручено известить Мстителей Флуранса, находившихся в форте Исси. Люди потребовали смены: не могут они не присутствовать на последнем прощании с товарищем. -- Даже и не думайте,-- отрезал Фалль после разговорa со штабом Исси. Матирас взорвался: -- Как это?-- Чтобы он не мог проводить в последний путь своего старого товарища по заводуl Посмотрим, найдется ли кто, чтобы стать ему на дороге, a он не поколеблется начинить такому смельчаку кишки свинцом. Слово медника... Hy, знаете, если это и есть Коммуна!.. Фалль обратился к Гифесу: -- Объясни ему ты. -- Гражданин Бастико умер ради нее, гражданин Матирас. A ты предлагаешь почтить его память уходом со своего поста, прежде чем нас сменят. Это ведь значит сделать брешь в укреплениях перед лицом врага,-- объясНил типограф. -- Если тебе нужно кому-нибудь набить свинцом кишки, я к твоим услугам,-- добавил новый командир бельвильских стрелков, про себя признав увещевания своего предшественника правильными, но не слишкоя убедительными. Другие, в том числе Шиньон, Пливар и Нищебрат, хотя сами сперва вознегодовали не меньше Матирасa, старались теперь осадить огнебородого медника, удерживая его за плечи. Впрочем, был и еще немалый аргумент: версальские снаряды, которые сыпались дождем прямо на брустверы, господствовавшие над парижскими фортификациями на уровне Пуэн-дю-5Kyp. Матирасова буря в конце концов улеглась, no крайней мере на поверхности. Левая кустистая бровь нервными судорогами сжимала глаз, отчего еще свирепее, еще круглее сверкал правый. Кто-нибудь заплатит за смерть Бастико, уж об этом он позаботится! Так получилось, что похоронами пришлось заняться женщинам. Tpусеттка потребовала, чтобы тело было немедленно перевезено из лазарета в Бельвиль, где оно будет выставлено для прощания. Ноэми Матирас не желала, чтобы гроб стоял в зале кабачка под тяжело нависшим потолком. -- Непьющий был... Bo всяком случае, пока не стал безработным... -- Генералов выставляют в казармах, епископов в соборax,-- бросила Фелиси Фаледони.-- A он был рабочий, значит... Итак, гроб бывшего медника Келя был установлен в литейной братьев Фрюшан. Стоял он на подмостках, под железными сводами, a свечи заменяло пламя печей. Почетный караул состоял из тех, кто не мог быть послан на линию огня,-- Предок, хромоногий Лармитон, одноногий Пунь, глухонемой Барден, старый часовщик Бансель и другие. Все те, кто, не краснея, мог стоять вдесь по стойке "смирно" перед героем Мстителей Флуранса. Перед гробом прошла вся Гран-Рю. Бастико был первым из тупика, павшим смертью храбрых. Флуранс -- тот был национальным героем и ученым. Вормье и Алексис, печатник Гифеса, нашли себе смерть в Шампиньи, в конце ноября, но это было в дни осады, под трехцветным знаменем. Зоэ -- беженка -- пробыла y нас без году неделя... Ныне в четырех белых досках покоился бельвилец, рабочий, федерат, убитый с красным знаменем в руках, потомственный, настоящий -- об этом не принято было говорить, но это чувствовал каждый в душе, это слышалось во всхлипываниях и paссуждениях вслух. -- Когда я навещала его, он был уже очень слаб,-- рассказывала Флоретта матушке Канкуэн.-- A все-таки решил показать мне, что он умеет читать четыре слова: Коммуна, Социальная, Бланки, Флуранс. Слова y него были написаны на клочках бумаги, он их перемешивал в каскетке и заставлял вынимать, читая одно за другим: Бланки, Социальная, Флуранс, Коммуна. A ведь они разные, то есть буквы y них разные... A он не ошибался. Было это позавчерa, накануне его смерти. Проститься с ним пришли люди, которых даже и не ждали. Например, Cepрон, владелец лесопильни, в сопровождении своего мастерa Фарадье. -- Смотри-ка,-- буркнул еебе в усы плотник Огюст Ронф.-- A я думал, он y версальцев. Ho госпожа Пагишон, та, которая кормит хлебом своих четырех собачек, заявила: -- Коммунарий он или нет, мне все равно, он был порядочным человеком -- господин Бастико. -- Да, это верно, он мне однажды оказал услугу,-- добавила мадемуазель Орени.-- И животных любил... Орени, портниха с аллеи Фошер, тоже y себя целый зверинец держит. Собак и кошек. Каким-то чудом узнав о похоронах, рабочие Келя прислали депутацию -- целых двенадцать человек. -- Вожаком он никаким не был,-- объяснял рябой синдикалист,-- но когда на заводе бросали клич: "Бастуй!", когда он видел, что его товарищи действуют прямо на глазах хозяина, то, даже если он не очень разбирался, что произошло, даже если не слишком в это верил, все равно он инстинктивно становился на нашу сторону, и можно было на него опереться. Скалой стоялt Депутация, между прочим, воспользовалась случаем и навела справки насчет рабочего кооператива, организованного в литейной Фрюшанов. -- Вот видите, правильно мы сделали, что выставили гроб здесь,-- торжествовала Фелиси. B литейной, которую пустили в ход под руководством Маркайя и Тонкереля, работа кипела. Литейщики стояли y печей, но ружья были y них всегда под рукой, и они чуть что -- готовы были присоединиться к своим в форте Исси. На панихиде по Бастико вместо ладана были здешние запахи расплавленного металла, a вместо органа гудело пламя печей. На эту пролетарскую мессу явились видные бельвильцы. Был тут бочар Серри, ставший медиком, был типографщик Дюмон, раненный 22 января, Тренке, Лефрансэ, был с белой окладистой бородой Мио* и даже Жюль Валлес. Они не могли долго оставаться и извинились перед устроительницами, что не смогут присутствовать завтра на погребении. Горячая лава бронзы отбрасывала трепетный серебряный нимб на строгое чело бельвильца. 19 апреля. Как позволили мы себя так одурачить? И сейчас еще не могу прийти в себя. -- ...Вставай, соня! Кто-то подбирается к нашей пушкеl Мы спали в нашем укрытии в тупике. Марта уже стояла на четвереньках, напрягшись вся, как хищник перед прыжком. "Tc-c-cI" -- шептала она при каждом шуршании тюфяка. Сон y нее гранитный, но при любом признаке опасности, от самого легчайшего шума она уже на ногах, и сна как не бывало. Пушка "Братство" ночевала перед аркой. Она стояла здесь днем и ночью с тех пор, как был взят мост Нейи. Повозки и кареты, проезжавшие по Гран-Рю, могли двигаться только гуськом, что не обходилось без недоразумений и без криков. Пушка стояла без всякого присмотра даже ночью. Впрочем, караулов здесь давно уже не ста вили. С тех iiop как y нас Коммуна, Бельвиль спал спокойно. К тому же мы сами с превеликим трудом сдвигали с места нашу пушку, и вряд ли кто из посторонних сумел бы тайком похитить такую чудовищную махину. -- Для этого ведь лошади нужны, Марта! -- Слушай, они уже близко! Мы поспешили им навстречу. Их было человек пять, не больше, во главе с капитаном, совсем еще юнцом. Двое несли ремни и прочую упряжь, которую достали в конюшнях на улице Рампоно. -- Капитан Бевиль из штаба Артиллерийского управления. Нам нужна пушка "Братство". Тон был весьма учтивый, даже чопорный, будто он беседовал с настоящей дамой. -- Письменный приказ есть? -- Пожалуйста! -- Флоран, проверь! Света газового рожка было достаточно, чтобыубедиться в наличии печати и подписи, принадлежавшей полковнику, который в свою очередь ссылался на приказ генерала Клюзере. -- Ваша пушка реквизирована,-- объяснил офицер,-- как и многие другие орудия. Мы заняты оснащением частей в связи с предстоящим наступлением. Вы сами понимаете, что я не могу распространяться на сей счет более подробно. Марта, ошеломленная, разглядывала капитана. Я тоже никогда прежде не видьiвал такого красавчика военного. Высокий, стройный, с белокурыми выхоленными усиками, с серьезным и учтивым видом прилежного ученика. -- Даже и не думайте увозить нашу пушку без нас! Я такой здесь тарарам устрою! -- О! -- Легкое недовольство послышалось в его голосе.-- Мои люди тем временем будут запрягать -- так мы сэкономим время. На нем не было ни плюмажа, ни помпонов, никаких побрякушек, мундир выглядел безупречно: прекрасного покроя, ни пятнышка, ни случайной складки. Генерал Клюзере, подумалось мне, заводит новую моду в Националыюй гвардии. Марта вскоре вернулась, успев поднять на ноги всю нашу команду. Сердитым жестом протянула мне сумку, забытую мною на нашем тюфяке. -- Не верю я им! -- Почему? -- Слишком лощеный этот золотопbгонник! Ho Марта оказалась в одиночестве: все прочие не разделяли ee подозрений. Мы -- мы были просто счастливы. Наконец-то наша пушечка еще постреляет. Займет свое место в грозе и громах коммунарских и всех их там оглушит, обгудит их, черт побери, своим бронзовым басом. Наша команда с Барденом во главе, окончательно пробужденная важной новостью, перекликалась, paссевшись при пушке по своим местам. Насыщенный предгрозьем воздух прибавлял остроты их волнению. Торопыга затянул: Bo имя справедливости Пришла теперь порa Восстать рабам в полях, Заводах, рудниках, Чтоб 93 год для них настал! Под стук и звяканье, гулко отдававшиеся среди спящих фасадов, в который уже раз мы спускались к сердцу Парижа, и каждая встреча с ним не была похожа на предыдущую. Юный красавец в капитанских погонах услал двух своих сержантов. Оставшиеся двое замыкали наш кортеж, отступив далеко назад от пушки, a сам командир скакал впереди, соблюдая приличную дистанцию между нами и собой, так что разговор был невозможен. -- Странною он нас повел дорогой! -- проговорила Марта.-- Как он чудно сидит на лошади. -- Да, я заметил! -- Почему он так держится? -- Он держится, как те, кто обучался верховой езде. -- A разве этому учатся? -- Конечно! -- Разве есть такие школы, чтобы учили на кобылах ездить? B ee вопросе было больше восхищения, чем подозрительности: вот какие теперь в нашей народной армии шикарные командиры есть! B общем, настроение было хорошее. Мы следовали за красавчиком капитаном по темной улице и попали на маленькую треугольную площадь. Въехали в ворота и очутились во дворе... Тяжелый зловещий удар заставил нас вздрогнуть. Гигантские ворота с грохотом захлопнулись за нами. Наш красавчик мелкой рысцой подъехал к нам и осадил своего коня. -- A ну-ка, ребятки, слезайте, да поскорей! Мы сразу, без перехода, перенеслись в другой мир: из будущего в прошлое. Они вылезали изо всех углов, из-за запертого портала, из темных амбразур, из сырых нор и надвигались на нас, склизкие, верткие, с ухмылкой на рылах. Тараканье племя! Шуаны, толстобрюхие богатеи, орлеанисты, убийцысутенеры, допотопная деревенщина, эксплуататоры, мошенники с титулами, в митрах, в орденах... Должно быть, так вот теснятся, налезают друг на друга тараканы и тараканищи, подбираясь к крылатому трупику только что оттрепетавшей великолепной бабочки. Бще миг -- и они утащат ee в свою смрадную щель. Тут были офицеры в рединготах, буржуа в военной форме, но, в общем-то, среди полусотни жирных шутников не так уж много переряженных. Нам они казались все до странности знакомыми, y каждого своя гримаса, неизменная, и неизменно собственный дом. Высокий полковник, вытянутый, как шпицрутен, супруг томной наследницы солидного имущества, оптовик-бакалейщик, старший приказчик, ворующий в надежде попасть в высшие слои общества, высокопоставленный чиновник, наживший себе геморрой в золоченом кресле, промотавпшйся аристократишка в поисках приданого в паре с папашей-нуворишем, племянник протоиерея и rрафский мажордом, богачи, которые измеряются звоном золота, и владельцы ввонкого имени, и те, кто только мечтает о благородном металле или благородном имени; все преуспевающие, которыми кишит круглобокий сыр старого мира, где они копошатся, довольно урча; те, кто прежде всего заметит башмак, который просит каши, или протертый локоть; те, кто затыкает себе HOC, проходя мимо бедняков, и которым все ведомо заранее: они знают все рецепты, все решения, все входы и выходы. Предместья перенаселены? Давайте эпидемию! Слишком много безработных? Давайте войну! Есть недовольные? A на что Кайена? Маслянистое ржание, утробный хохот, раскатистый смех хозяина, который ничего не понял; счастливый смех того, кто считает, что он всегда прав и что именно он смеется последним. -- A ну давай, мелюзгаl Мы не нуждались в пояснениях. Кованые чугунные фонари давали достаточно света. Итак, они желали получить пушку "Братство", и никакую другую, ту самую, о которой говорил весь Париж, мощный бронзовый бас. Чтобы уничтожить ee, или упрятать, или выдать версальцам -- y них, конечно, есть для этого все возможностиl A мы кто? Дюжина сопляков и один великовозрастный разиня. Не так уж трудно справиться. Одного пинка хватит... Мы чувствовали себя маленькими, жалкими. Смех этих людей ставил нас на место: мелюзгаl И тут нас взяла ярость. Они были толстые, высокие, их было втрое больше, чем нас! За ними стояли тяжесть и сила многих веков, но в нас, маленьких и тощих, было тоже нечто вызревавшее веками: ярость. Времени много не потребовалось. Мы даже не стали осыпать их ругательствами, слишком многое надо было бы сказать, a нам нужны были все наши силы! Мы бросились на них, стиснув зубы, в гробовом молчамш. Пружинный Чуб и Торопыга, спрыгнув на землю, схватили пробойник и банник. Они расчищали перед собой пространство, как косари, устрашающе размахивая своим оружием. Родюки и девочки тоже вооружились кто чем мог. С глубоким замогильным уханьем глухонемых Барден, размахивая артиллерийским сошником, одним ударом сбросил на землю красавца капитана. -- Открывайтеl Открывайте, сволочи! Это была Марта, стоявшая лицом к воротам. Я и не заметил, как она спешилась. Послышался злобный смешок, исходивший от четырех теней, которые топтались перед запертыми воротами лицом к Марте. Выстрел. Согнув колени, одна из четырех теней pухнула головой вперед, три другие возились y замка. Я ощупал сумку: прежде чем вскочить на коня, Марта вытащила оттуда револр. Теперь никто из тараканья уже не смеялся. -- Все в седлоl -- заорала Марта. Пушка "Братство" беспрепятственно проехала через широко раскрытые ворота на всем скаку, со всей своей прислугой. Феб вырвался из ловушки, как положено, последним. На ходу я протянул руку Марте, она взлетела на коня движением, которое уже стало для нее привычным. Позади нас слышались стоны, несколько тел корчилось на мостовой, лошадь лежала копытами кверхy, a вполне невредимые господа окаменели на месте. Мы вернулись в Дозорный задолго до зари. Лошадей отвели на улицу Рампоно, пушку водрузили y арки. Торопыга и Пружинный Чуб первыми стали в караул при "Братстве", y лафета, ибо впредь наша пушка одна ночевать не будет! Мы решили: о том, что было, никому ни слова, кроме, само собой разумеется, Жюля и Пассаласа. Утром в венскую булочную приковыляла эта скупердяйка Пагишон и среди прочего сказала: •-- Кажется, нынче ночью наше "Братство" отлучалось... На что Марта ей ответила: -- A мне кажется, вам, мадам, следовало бы попить липового отвара! Узнала ли его Марта? Конечно! Не только потому, что он был в числе участников тараканьей засады, но было и еще: . -- Вспомни, Флоран, тот день, когда провозгласили Республику, a я себе ногу повредила! Марта напомнила мне про две супружеские пары коммерсантов, которых мы встретили 4 сентября на набережной Ратуши и во время манифестации "друзей Порядка*. -- Имею честь представить вам,-- насмешливо объявил Пассалас,-- господина Мегорде. -- Да-да, это именно он! -- торжествующе воскликнула Марта. Худой, костлявый, кожа y него на лице шершавая, Мегорде был тем не менее весьма состоятельным коммерсантом, дух сытости сидел y него внутри, сквозил во взгляде, он глаз не мог поднять в этом "адском логовище Рауля Риго с его молокососами-разбойниками* -- так, должно быть, он выражался в семейном кругу, сидя за ставнями, задоженными железными брусьями. Он уже от ветил на все вопросы, все выложил, не переводя дыхания, в страхe думая только об одном: как бы изрыгнуть побольше и побыстрее... И теперь нутро его было опростано и он в изнеможении несколько раз хлопал себя по лбу и, бодро вскрикнув, добавлял еще деталь, еще одно имя, которое приходило ему на ум. -- Ho вы... меня отпустите, так ведь? Этими словами завершался каждый его "вклад в расследование дела", как он это называл. Он был весь в испарине от страхa, хотя кожа его оставалась все такой же иссушенной и жесткой. Нестерпимо гнусен был страх под маской понимающей улыбки, этот ужас паяца. Он дал себя вовлечь, он ведь в политике просто дитя, это был о в первый и, клянусь честью, в последний раз. Все пошло от этих юнцов из Политехнического училища, все они в душе офицерье, можно сказать, от рождения. B уме этих безумцев зародилась мысль, что было бы совсем не плохо умыкнуть y бельвильцев их знаменитую пушку, сыграть с ними шутку в отместку за все! Заметим, впрочем, что они даже не защищались, позволили кучке ребят тут же отобрать обратно пушку... -- Единственный выстрел был сделан этой девочкой... Этой барышней... Истинной же причиной их жалкого сопротивления было другое: неожиданность, естественный испуг перед перспективой убийства детей и особенно страх, страх перед возмездием -- одним словом, все тот же страх! -- Если бы вы пошли на убийство детей, весь Бельвиль обрушился бы на богатые кварталы. Ваша голубая кровь потекла бы по мостовым рекой! И вы это прекрасно понимали! -- яростно бросал Жюль прямо в лицо этому торговцу-оптовику, поводившему длинным, тонким, почти прозрачным носом. -- Согласен, господа, согласен. К тому же, если бы они причинили вред детям, мы бы с ними порвали, мы, коммерсанты и именитые граждане, отцы семейств, пользующиеся уважением в своем кругу. Кстати сказать, юный капитан изобразил нам все это предприятие как невинную шутку... Пассалас задумчиво поскребывал глубокий шрам, пересекавший его лицо,-- этот шрам, на наш взгляд, отнюдь его не уродовал. Привыкли, должно быть! ---- Руководители этого заговорa не просто сорвиголовы,-- произнес Пассалас негромким голосом.-- Они стреляли, они шли на потери в людях, эти господа.-- И подбородком ткнул в сторону пойманного с поличным.-- И они опозорили себя в глазах Парижа, хотя многие двери открылись бы перед ними... И уже немало открылось! Пока еще не удалось обнаружить ни красавчика капитана, ни студентов-политехников, ни церковников. Арест госдодина Мегорде не мог пройти незамеченным: узнав об этом, прочие навострили лыжи, y них не было иллюзий насчет уважаемого негоцианта. И в самом деле, он дал достаточно улик, имен, адресов, чтобы заполнить досье, по которому сейчас постукивал кузен Жюль, выбивая дробь нетерпения. -- Ho кто же все-таки столь хорошо осведомил вас о Бельвиле? Из тупика кто-нибудь? -- грозно вопрошал Пассалас. -- О, если бы я только знал, господа, я почел бы за особое удовольствие... и за долг свои... Его искренность производила впечатление неподдельной, и в самом деле, организаторы заговорa не могли слишком доверять подобным сподвижникам -- их можно было понять1. -- Зачем только я пошел на эту галеру!* Семейство Мегорде два раза в год посещает Комеди Франсез. B отличие от Марты, которая проворчала: -- Что это он там несет про какие-то галеры? Из дюжины ружей промашки не бывает! Да и остальным тоже недолго гулять, хотя y Риго есть более важная дичь на примете. Пассалас приоткрыл дверь и бросил кому-то в коридор: -- Эй, други! Двое густо обросших гвардейцев -- один нюхал табак, другой сосал глиняную трубку -- явились за господином Мегорде. <--> .,. напоминаем всем евоим адепмам, что ux первейший долг, как гражданский, так и масонский,-- уважамь законы смраны, где они обимаюм. Красавец мужчина в цилиндре с красной перевязью и в желтом фартуке остановился, чтобы объяснить какомуто лавочнику, что он, господин в цилиндре, входил-де в состав первой делегации, встретившейся 22 апреля в Версале с Тьером. -- Когда мы ему напомнили, что масоны всегда были сторонниками муниципальных вольностей, господин Тьер попытался убедить нас в превосходстве нового муниципального закона: "Это самый либеральный за последние 80 лет!" -- "Вы, очевидно, изволили забыть закон 1791 годаl" -- "O, неужели вы желаете вернуться к безумствам наших отцов?" -- "A вы, gолжно быть, решили пожертвовать Парижем?" -- "Hy что ж, будет несколько поврежденных зданий, несколько человек убитых, зато восторжествует сила закона!* Зеваки, остановившиеся, чтобы послушать, расходились с грустным видом. Один из франкмасонов, которого его спутники называли "многоуважаемый Эмиль Тирифок*, воскликнул: -- Призовем на помощь масонские ложи в провинцииl Пойдем все вместе, размахивая оливковыми ветвямиl Другой, с черно-серебряной перевязью, добавил: -- Если будет нужно, мы бросимся меж сражающихсяl Korда полил дождь, процессия не дрогнула, но когда посыпались бомбы на yrлу авеню Фридлан... Хомя знамена были видны вполне омчемливо, бамареи Курбвуа и Мон-Валерьена и не думали унимамъся. Это казалось явным безумием -- молпа в две мысячи человек двинулась no npоспекму, npocмреливаемому снарядами. Посовещавшись, масоны решили, что в cморону укреплений направямся только знаменосцы в coпровождении делегамов, no одному от каждой ложи, и что будут высланы парламенмеры с предложением прекрамимь огонь на время масонской демонсмрации. Первой прибыла к укреплениям ложа Пливар попросил отпустить его домой хотя бы на несколько часов. С такой же просьбой обратились к своему командиру Нищебрат, позже Матирас и Чесноков, a ведь эти трое -- храбрейшие из храбрых, несгибаемые. Не очень охотно они в конце концов признались, почему так стремятся в Бельвиль: оказывается, ломбард возвращает владельцам заложенные вещи -- одежду, мебель, постельные принадлежности и рабочий инструмент. Соответствующий декрет напечатан нынче утром в газете "Журналь Оффисьель*. Гифес, который навел справки, заверяет их при молчаливой, но внушительной поддержке капитана Фалля, что спешить некуда: ведь по декрету будут выданы восемьсот тысяч вкладов! Поэтому за отсутствием нужного персонала решено 11 мая тянуть жребий в помещении Ратуши. Мстители соглашаются внять этим доводам и остаться еще на четыре дня под пулями. Пока мы дожидаемся очередного пакета, прибывают с рапортами командиры. Командир 2-й маршевой роты 1-го батальона федератов Огюст Демуани удерживает баррикаду возле церкви Исси. Этот человеке весь в грязи, испачканный кровью, по-настоящему счастлив: -- Я горжусь, граждане, нашими федератами из 1-го батальона! Hy и денек, отцы мои!.. Моя 2-я рота вела себя под огнем героически. Скорблю, но обязан сообщить вам о гибели пятерых. Мои бирюки не только не пали духом, не только не испугались, но еще устремились на баррикаду как тигры. И водрузили там наш флажок. Кричали: "Да здравствует Коммуна! Да здравствует Республика!" Вот и все. Привет и братство. -- Ты, гражданин, кто по профессии? -- спросил Ла Сесилиа. -- Портной. Проживаю на улице Бурдонне, 39. Максим Лисбонн с торжествующим смехом замечает: -- Вот как y нас! Наши военные училища -- это цеха и мастерские! Командующий X легионом -- бывший актер, пышная поэтическая шевелюра не умещается под полковничьим кепи. Следуя директивам нового военного"патрона, устанавливаются батареи поддержки, поступает пополнение людьми и боеприпасами. Возле брешей выгружают тачки с землей. Федераты сбрасывают с себя военные куртки, превращаются в землекопов. И в самом деле Марта права: "Bo время Революции всю землю переворошат!" -- B нынешнем положении форта Исси,-- подытоживает Россель,-- существует только одна возможность улучшить наше военное положение, которое стало весьма и весьма угрожающим: перейти в наступление с теми силами, какие y нас есть, остановить продвижение врага, причинив ему серьезные неприятности. Ho как накопить достаточно сил? Едва прибывает новый батальон, прежний сразу исчезает. Смельчаки, вылезшие на поврежденный бруствер редана, могут различить красноштанных солдат, перебегающих из одной траншеи в другую, но слишком быстро, чтобы успели пристреляться наши стрелки, измотанные ливнем снарядов и картечи. Теперь я, как никогда раньше, с наслаждением вспоминаю, что y меня есть собственный револьвер системы "лефоше", оттягивающий мою солдатскую сумку. Я вынимаю револьвер и осматриваю его не спеша, не дожидаясь обычных напоминаний Марты. Она небрежно сообщает мне, что сегодня вечером в театре "Шатле" устраивается "Музыкально-драматический праздник в пользу вдов, раненых, сирот и нуждающихся из числа национальных гвардейцев*. -- A знаешь, Флоран, можно и не пойти, правда? -- говорит она. При этих словах Феб начинает похрамывать. Он вытягивает шею и лезет в торбу, которая полнится и полнится в течение всего дня. Совпадение? Кто скажет, выдумка или нет знаменитая солидарность коня и всадника? x x x Кош устроился в углу под полуобвалившейся стеной, содрогающейся при каждом залпе, и, вытянув ноги, нахлобучив на брови свое кепи, печальным голосом, будто причитая, рассказывает: -- Я не знал, куда нас ведут, клянусь! Фаллъ сказал: сбор! Он тоже не знал. С нами пошли ребята из других частей: Тюркосы Коммуны, вольные стрелки, федераты, волонтеры Монружа, все те же верные из верных, стойкие из стойких, но двинулись мы не в сторону неприятеля, a через замок Исси на деревню Ванв. Hy вот мы и шли. На авеню Малаков нас выстроили перед толпой каких-то парней. Человек полтораста. Вид y них был действительно не блестящий. Koe-кого из них мы знали в лицо. Нам объяснили: они сбежали из форта Исси, a в Ванве их поймал комендант заставы. Прибыл Военный делегат с каким-то типом из полицейской префектуры, совсем уж мальчишкой. (Это был Да Kocma.) Россель орал: "Постройтесь как положено и расстреляйте мне вот этих. Для острастки*. Фалль смотрит на Росселя, смотрит на нас... Ла Сесилиа запротестовал. Начальники ругались между собой, a мы стояли с ружьем к ноге перед парнягами, перед их неподвижной толлой, и боялись глядеть им в rлаза. Мы, Мстители, вольные стрелки, смельчаки Коммуны, чувствовали себя не лучше, чем те бедняги, которые ждали решения своей участи. Потом начальники вроде сговорились, судя по их свирепому виду. И тут Россель подвел черту: он бы их за милую душу всех расстрелял, но поскольку их генерал и офицеры не согласны, то приходится даровать им жизнь. Tpусов просто разжалуют и введут в Париж под нашим эскортом, и каждому надпись на грудь: "Tpyc, дезертировавший из форта Исси". Глаза бы мои не глядели. A исполнял этот приговор один Тюркос. Он ножницами надрезал шинели, чтобы была видна подкладка... Долго-долго возился. A другие срывали погоны, нашивки на кепи. Думал, никогда этому конца не будет. Пока их так терзали, несчастные просили только об одном: чтобы их отправили в бой. B конце концов Россель даровал им и эту милость. Канонада слышалась рядом, все время раздавались залпы. Эма церемония npоисходила чумь не на глазах y врага. Ла Сесилиа был сброшен с коня. Он получил конмузию колена и был перевезен в Военную школу, заменил его Да Kocma. -- Мерзко это! Уж лучше бы их расстреляли! -- Умереть страшнее, Марта! -- Нет, хуже всего для человека, для настоящего человека,-- пр. -- A ты не 6еспокойся, клоп! -- взорвался Плр.-- За смертью дело не стало. Полтораста разжалованных отправились обратно в форт по дороге, поливаемой снарядами. Тут большинство из помилованных и погибло. -- Неужели, по-твоему, это хорошая весть, a, Марта? -- гремел Матирас. С тех пор как не стало его дружка Бастико, медник все более ожесточается. Он приходит в ярость при малейшем проявлении чувствительности. У Предка, как и всегда, свои соображения. Он не на стороне Коша, но и не на стороне Матирасa. -- Революционер решает, прав он или нет, взвесив, какая от того или другого будет польза. -- Польза! -- отрезает Марта.-- A та, что Пьер или там Поль, которые шастают теперь по кварталам, собирая своих людей, сами десять раз подумают, прежде чем подставлять голову под пули. Вот она, ваша польза. -- Малышка права,-- подтвердил старик.-- Взять хотя бы несчастного Бержере, которого только что выпустили из тюрьмы. Нет, так обращаться с Национальной гвардией нельзя. Последний приказ Росселя вызывает тревогу: "Беглецы и те, кто отстанет от своей части, будут изрублены кавалерией, a при большом скоплении расстреляны из пушек". -- Он с нашими федератами обходится как с солдатамиl -- Послушай, Марта! Ho ведь они и есть солдаты! -- Нет! Они повстанцы! Они хотят понимать! Они и сами с головой! -- Эта девочка, дружок, нутром берет и поумнее тебя со всей твоей башкой, нашпигованной книжками! Марта награждает старого разбойника влюбленным взглядом. Сегодня y нас среда, 10 мая 1871 года. Пытаюсь хоть что-то записать, устроившись на краешке стола в "Славном Рыле" -- так называется кабачок на улице Санкт-Петербург. За спиной y меня Кош, Пливар, Нищебрат и Чесноков режутся в карты, потягивая густое темно-алое винцо. Потому что Мстители нынче здесь и наводят порядок. Коммуна силами четырех батальонов Бельвиля эаняла Батиньоль. B конечном счете все это благодаря Росселю. И еще будут обвинять Коммуну, что y нее, мол, не хватает духа! Наши делегаты действительно не знают ни минуты передышки. Вот, скажем, как-то их собралось так мало, что не с кем было открывать заседание, тогда присутствующие подписали соответствующий протокол об отсутствии кворума и услали секретарей и стенографов; правда, было это в воскресенье. Помешала Марта; она никак в толк не возьмет, как это я могу что-то там строчить в такой день. Пробежала глазами вышеприведенные . строки, потом потребовала, чтобы я порвал записи: все это чистая правда, но, если мои писания попадут на глаза людей, не переживших то, что пережили мы, что могут они подумать о Коммуне? Только плохоe. A если взвесить все, Коммуна -- это вовее не так плохо. Я уже готовился было защищать свою писанину любой ценой, хотя бы ценой дискуссии о революционных аспектах истины, как вдруг Марта испарилась, это ee кликнул с улицы Торопыга... С мого самого дня мревога Maрмы передалась мне -- я сразу же смал перечимывамь свои. записu -- и никогда не yмихала, оно, в каждой cмрочке чувсмвуемся. Всю ночь командиры легионов сновали по округам. Вчерa в полдень семь тысяч плохо одетых, плохо вооруженных, падавших от усталости людей топтались на месте между окутанными траурным крепом статуями французских городов. Появился Россель, потом повернул в министерство, где подал прошение об отставке. "Чувсмвую, что неспособен несми далыие ответственность, лежащую на командующем в условиях, когда все обо всем дискумируюм и никмо никому не повинуемся... A мем временем враг раз за разом ведем дерзкие и рискованные амаки на форм Исси, и я сумел бы проучимь версальцев, если бы мог paсполагамь хомя бы даже небольшими боеспособными соединениями... Мой предшесмвенник совершил ошибку, пымаясь боромъся в эмой нелепой симуации... Ухожу в oмсмавку и имею чесмъ npoсимъ вас предосмавимь мне одиночную камеру в мюръме Мазас". -- Я тогда там был,-- рассказывает толстяк сержант.-- "Счет не сходится!" -- вот что он сказал. A ведь под ружьем было семьтысяч человек! Ho инас понять нужно,-- добавляет раесказчик.-- Мы-то не знали, зачем нас этот самый Россель собирает, то ли на Версаль поведет, то ли на Ратушу. Поэтому многие парни вообще не пожелали явиться на площадь Согласия. Не доверялн. И даже те, кто пришел на площадь, ни за что бы с Росселем не согласились, если бы он решил ударить по Коммуне. Ораторa не одобряют многие товарищи и в штатском и в военном. Это в основном рабочие судостроительных мастерских Гуэна, авеню Клиши, 120, выпускавших канонерские лодки, и один из них похвалялся, что именно эти канонерки участвовали во взятии Бомарзунда, бомбардировали Одессу, атаковали Николаев и Севастополь. О чем спорят, понять уже трудно, y кого голос громче, тот и перекричит остальных. -- Мы-то небось не ждали Коммуны и без нее социальными вопросами занимались,-- надрывается какой-то белоголовый исполин.-- Еще с августа 1840 года создали "Предусмотрительную пчелу"! (Общесмво, число членов коего не должно было превышамь двухсом человек, поровну делило между учасмниками проценмы с капимала, вложенного в сберегамельную кассу или же в государсмвенные бумаги.) -- Hy, уж это для дурачков,-- мягко замечает Кош. -- У вас еще "Благотворительное общество Девы Марии" было,-- добавляет Предок. -- Что бы ни было, a без ваших бельвильцев обходились. Если уж быть совсем откровенным, то, когда наши четыре батальона заняли их Батиньоль, тамошние жители встретили нас хмуро, совсем как рабочие братьев Фрюшан держали себя враждебно в тот знаменитый сочельник. -- A ты строчи себе, писаришка, строчи! -- орет мне в лицо молоденький механик.-- Хоть самому гражданину Риго передавай все, что здесь говорилось, очень далее хорошо будет, если передашь! Падение формa Исси, oмсмавка Росселя -- смрашные удары, помрясшие не только Рамушу, но и весь Париж. B Коммуне -- кмо бы мог даже подумамь макое? -- началась грызня: Риго npомив Вермореля. На них обрушиваемся Делеклюз: "Вы cnopume, a мем временем на формe Исси водрузили mpехцвемный флагl Со всех cморон нас обволакиваем предамелъсмво. Нам угрожаюм восемъдесям орудий, усмановленных в Монмремy, a вы cnopume!.. B макие минумы мерямь драгоценное время из-за самолюбия! Национальная гвардия отказывается идми в бой, с вы mym обсуждаеме npомокольные вопросы!.. Ценмралъный комимем Национальной гвардии собирaемся вышвырнумь Коммуну за дверь, a это значим нанесми удар в самое сердце Революции. При всех недосмамках омдельных членов Коммуны она -- исмочник мощного революционного чувсмва, cпособного cnacmu Родину... Парижанин не mpyc: если он отказывается драмься, значим, им плохо командуюм или он счимаем, что его предали... Ваш Комимем общесмвенного cпасения уничможен, раздавлен мяжесмью связанных с ним воспоминаний. A ynoмребляя самые npосмые слова, можно совершимь самые великие деяния..." -- Старик Делеклюз отпетый якобинец,-- вздохнул Предок.-- Bo время его речи все собрание плакало. Оно единодушно приветствовало его, этот неподкупный труп. Он очень болен. A говорил он стоя, потому что так сейчас повелось... Делеклюз заменяет Росселя. После его речи при закрымых дверях началась дискуссия. Болъшинсмво покинуло зал заседаний, чмобы обсудимь привамноряд вопросов, невзирая на npoмесмы меныиинсмва: "Мы имеем право совещамься, прежде чем нас запрячум в мюръму*. Сморонники большинсмва договорились о новом сосмаве Кожимемa общесмвенного cпасения: Делеклюз, Гамбон, Эд, Ранвье и Арно. ЛСерарден, личный друг Росселя, и инмриган Феликс Пиа были выведены из числа членов. Сбившись в уголок, буржуа подымают голос: -- Какой генерал ни будь, a если нет верховного командования, он победы не одержит! Кош печалится о Росселе: -- Haрод уже успел его полюбить! -- Haрод часто с первого взгляда начинает пылать горячей любовью,-- с горечью замечает Предок. Все дружно высыпают на улицу, пробегает мальчонкагазетчик и верещит: -- "Пэр Дюшен", чтоб его разорвало! "Вы клеймите презрением гражданина, обвиненного вами, хотя правосудие еще не вынесло ему приговорa. Вы утверждаете, что он изменник, хотя суд, перед которым он должен предстать, даже еще не собирался. Вы ведете себя, как неразумные дети. Будьте осторожны в ваших действиях, граждане члены Комитета общественного спасения. И будьте осторожны в ваших речах! Ибо в этом деле народ не с вами..." Один читает, a четверо-пятеро заглядывают ему через плечо. Батиньольцы прямо упиваются каждым словом: -- Что правильно, то правильно, молодец "Пэр Дюшен*. -- Это тебе не шутки шутить. -- И пыль нам в глаза не пускает! Предок цедит сквозь зубы: -- Вот почему ваша дочка немая!* -- Какая еще немая дочка? -- удивляется Марта. -- Старик хотел сказать: вот почему Бельвилю пришлось прийти к батиньольцам,-- поясняет Кош и показывает на зевак и национальных гвардейцев, вырывающих Друг y друга листок, где делегатов обзывают "подозрительными типами". Подвыпившая компания вываливается из помещения так называемой "Хлебосолки": их тут несколько, и они-то являются главной приманкой квартала. Завтрак -- шестьдесят сантимов, обед -- франк двадцать пять. Кормежка здесь, понятно, не слишком обильная или жирная, зато можно взять добавочное блюдо, a главное, там царит такое веселье, что, несмотря на серьезную конкуренцию заведений Дюваля, застолье приказчиков, польских и итальянских изгнанников, учительниц без учеников и служащих без службы превратилось в своего рода настоящие семейные трапезы, где с радостыо встречаются завсегдатаи... Однако атмосферa, царящая на улице, быстро их отрезвляет. Застольные прибаутки становятся поперек горла. -- Что, что вы говорите? Версальцы будут рыть в Булонском лесу траншеи? -- Hy, знаете, если слушать все, что говорят! Оптимистам только этого и надо. Завсегдатаи "Хлебосолки", выпивохи, игроки, зеваки и федераты, со всех ног мчатся к мэрии, где только что наклеили официальное воззвание: "Неправда, что трехцветный флаг вьется над фортом Исси. Версальцы не заняли форт и никогда не займут..." -- Если верить всему, что пишут...-- поддразнивает того, кто сказал "если слушать все, что говорят*, какой-то колченогий землекоп. И так как патриоты дружно ополчаются на него, он беззлобно уточняет: -- Я как раз из лицея, из Исси иду, мы там цельные сутки вкалывали под таким обстрелом, только держись. Ежели мне не верите, спросите гражданина Ламорлета, командира тех, кто возводил баррикады. Доказательств не требуется: когда землекои поворачивается и на его лицо падает луч газового фонаря, всем становится видно, что на ycax его запеклись капли извести вместе с каплями крови. Слабонервные патриоты мгновенно меняют разговор, теперь речь идет о новом оружии -- никогда не стареющая, вечно волнующая тема: -- Воздушные шары, начиненные взрывчаткой, они не только Версаль, они и пруссаков уничтожить могут, да еще в придачу и Англию -- не зарься на Суэцкий канал! -- A вот эти "бронированные стрелки*, что это -- шутка или всерьез? -- Да бог с вами, конечно, всерьез! Доктор Паризель, председатель "научной деяегации*, поддерживает проект: представляете, металлическая повозка, что ли, на колесах, сзади под надежным укрытием помещаются трое стрелков; не подвергаясь ни малейшей опасности, они могут вести ргонь по врагу. Проекм гражданина Делапоpma, проживавшего в доме JV? 16 no улице Сен-Северен в V округе, oпередил время всего на одну войну; как раз нынче yмром я думал об этом, увидев в "Mupyap" наши манки "Рено", дейсмвующие в районе Соммы. Среда, 17 мая 1871 года, 28 флореаля года 79. Сорок пятый день Коммуны! Вчерa Марта нацепила кружевной чепчик. Мы с ней ходили смотреть, как будут рушить "памятник варварства, символ грубой силы и лжеславы, это наглое утверждение милитаризма, это отрицание международного права, это постоянное оскорбление, наносимое победителями побежденным, это непрерывное покушение на один из великих принципов Французской Республики -- Братство",-- говоря словами декрета о разрушении монумента, "ороче -- Вандомской колонны. Ранвье дал нам пропуск, подписанный гражданином Мейером -- комендантом Вандомской площади. "Пропустить, разрешается свободно циркулировать* и т. д. и т. п. Пропуск напечатан на прекрасном картоне: в одном углу пика с нацепленным на нее фригийским колпаком -- эмблема Комитета общественного спасения,-- a в другом вымпел "Всемирная Республика* и масонский р. Марта, которая никогда ничего не хранит, пропуск решила сохранить. Мы, бельвильские, явились сюда целой оравой -- Торопыга, Пружинный Чуб, Адель Бастико, все Маворели, Шарле-горбун, Мартен, так как новые школы -- неважно, профессиональные или нет,-- закрылись в связи с событиями в этот вторник, который был куда прекраснее воскресенья. Церемония была назначена на два часа. Ho уже к полудню несметные толпы забили улицу де ла Пэ, площадь Оперы и улицу Кастильоне; хорошо еще, что Марта, вереща по обыкновению, размахивала красивым нашим пропуском. Балконы и подоконники чуть ли не рушились под напором зрителей. Время от времени собравшиеся для верности поглядывали, тут ли еще колонна, не обманули ли их вообще. Они насмешливо искали глазами верхушку колонны, где на фоне синего неба флореаля торчал Наполеон в тоге, по которой как бы нарочно легкий ветерок щелкал концом красного флага. Рабочие еще возились на лесах, прикрытых полотнищами. Уличные торговцы зазывали покупателей, расхваливая свои подозрительный по качеству тр. Англичане бродили с места на место, отыскивая наиболее подходящую позицию для своих фотографических аппаратов. B пикете мы наткнулись на Пассаласа. -- Пойдем с нами! -- Нельзя, я дежурю. Нам стало известно, что, когда статую будут валить, могут начаться вражеские вылазки. Поэтому-то мы принимаем свои меры. Арестован кюре Вотье: он заявил, что Коммуна pухнет прежде Колонны. Тут к своему дружку Пассаласу прорвался сквозь толпу мой кузен Жюль. -- Я только что видел Гюстава Курбе. Он получил десятки угрожающих писем: "B тот самый день, когда падет мой старый император, нить твоих дней будет перерезана, подлый убийцаl* -- Кто же осмелился написать такое гражданину Курбе? ---- Ясно, какой-то храбрец из тех, кто шлет анонимные письма. A другой клянется, что пронзит его кинжалом, когда тот ночью будет возвращаться к себе домой без охраны, и еще один столкнет его в Сену, когда он будет проходить по Новому Мосту; a один бывший старожил острова Святой Блены предсказывает, что наш Курбе погибнет от яда. -- A где же он сам? Надо бы обеспечить ему охрану, хотя бы не в открытую. -- Сейчас Гюставу Курбе ничего не грозит. Посмотрика, он вон там, видишь, руками размахивает. Это он письма показывает, он их уже прочел Вермершу и Вийому из "Пэр Дюшен". Какой-то здоровенный детина в тесном ярко-синем рединготе и в соломенной шляпенке за четыре франка вращал в правой руке тросточку, a левой потряхивал связкой писем самых разнообразных видов и цветов. -- Вон тот слонище, что ли? "Слонище", о комором шла речъ, то есть Курбе, выбранный от VI округа, был председамелем Комиссиu искуссмв, ведающей охраной национальных музеев и памямников искуссмва. Марте не терпится поглядеть, что делают рабочие y колонны, все еще нерушимой: одни расширяют косоe отверстие, ведущее к внутренней лестнице, в это отверстие вполне может пролезть человек; другие пилят колонну горизонтально, со стороны улицы Кастильоне, a остальные, наконец, готовят подстилку из фашин, песка, брусьев и навоза, чтобы смягчить падение монумента. -- Зачем это они еще подстилку кладут? -- При такой тяжести колонна вполне может повредить большой коллектор, проложенный под мостовой. -- Ничего не вижу, возьми меня к себе на закорки. -- Еще чегоl Ты небось не легонькая! Пускай тебя Пружинный Чуб себе на плечи сажает. -- Да-a, он не такой высокий! Уж не сердишься ли ты на меня, Флоран? Тут она решила подойти поближе, но моряки при лебедке преградили нам путь, невзирая на "всюду пропускать беспрепятственно", в наших же собственных, по их словам, интересax, потому что никто не знает, куда шлепнется эта "чертова бронзовая грот-мачта"... -- A они как же? -- запротестовала Марта, показывая на англичан-фотографов, выстроившихся со своими треногами, и на рисовалыциков с альбомами в руках. Ho пикет нх уже разогнал. Пробило два, подручные отметали бронзовые и мраморные опилки, a рабочие тем временем снимали полотнища. На угловых балконах волновались: -- На нас она, надеюсь, не свалится? -- Ведь махина тридцать четыре метра высотой... Они хоть рассчитали правильно? Один инвалид, который каким-то чудом доковылял сюда на своей деревяшке, вдруг начал вопить, что пусть немедленно прекратят безобразие, потому что никто не имеет права прикасаться к тому, "кто был десницей Франции"! -- Да эта самая десница тебе ногу, дед, отхватила,-- брякнул Торопыга. Два безруких вместе с одноглазым заорали: "Вандалы!.." Реакционеры, сбившиеся под аркой ворот, поддакивали им, соглашалиеь с этими обломками Великой армии, еще минуту -- и они начали бы орать: "Да здравствует Версаль" и "Да здравствует Тьерк Селестина Толстуха обозвала их сволочами. -- A ты, жирнявка, лучше бы себе чулки заштопала. К счастью, началось самое интересное. Симон Мейер взобрался на площадку, на самый верх, прямо под небо. -- Ой, черт! -- крикнула Марта.-- Он наш флаг снимет... A вместо него трехцветный присобачитl Я тоже перепугался, но стоящий рядом лейтенант объяснил нам: нельзя же, чтобы красное знамя тоже свалилось наземь. Оркестр 190-го батальона заиграл Maрсельезу. Тут кто-то заметил, что лучше бы отвести в сторону пушки, направившие свои жерла в сторону улицы де ла Пэ, и заодно разобрать среднюю часть баррикады, перегораживавшей мостовую. -- Значит, вы прямо на землю дядю нашего Баденге хлобыснете? Было уже около четырех. Жители предместья, потеряв терпение, скандировали: "Ko-лон-ну! Ko-лон-ну!", как на карнавальном шествии, тыча кулаками в сторону Наполеона в костюме Цезаря, не спуская глаз с позлащенного яркими лучами солнца кумира, по-прежнему дерзко возносившего над толпой свою императорскую гордыню. Теперь уже музыканты 172-го батальона заиграли "Песнь отправления". Наконец прозвучал рожок. Рабочие поспешно спускались с лесов, стража оттеснила толпу, незаметно просочившуюся на площадь. Заработала лебедка...Три каната, прикрепленные к верхушке монумента, натягивались, сходились... Моряки налегали на рукоятки лебедки. Энергично работая локтями, какие-то дюжие молодчики расталкивали зрителей и громогласно предлагали свои услуги "хрястнуть дяденьку". Тысячи глоток скандировали: "Взя-ли! Взяли!"... Все взгляды быстро и нервно перебегали от верхушки колонны к ee подножию, от Наполеона к косому отверстию. Ногти Марты с силой впились мне в плечо. На мгновение нам почудилось, будто колонна кренится, но это оказалось просто облако белой пыли, подхваченной ветром и унесенной в противоположную сторону. Прошло несколько минут, люди ждали затаив дыхание, полуоткрыв рот, и вдруг -- крак! -- по толпе прошло движение. Ho нет, это лопнули канаты, обвиснув и щелкнув, как скрипичные струны, опрокинув на землю с полдюжины матросов. Раненого моряка унесли с площади, a тем временем остальные отправились на розыски новых канатов. Пятеро рабочих взобрались на пьедестал и сильными ударами лома и кирки стали расширять отверстие. Казалось, конца этому не будет, a пока что три военных оркестра, расположившиеся перед зданием министерства юстиции и штабом, сменяя друг друга, играли военные марши и патриотические песни. Толпа, крикнув раз-другой: "Предательство! Измена!" -- набралась терпения и развлекалась как могла -- люди спорили, обсуждали последние события, шутили, пели, даже игры затевали. Особенно же забавлялась публнка чтением вечерних газет, rде в мельчайших подробностях рассказывалось о еще не состоявшемся падении колонны... Снова заиграл рожок. Прибыла новая снасть. Рабочие спустились с пьедестала. Лебедка заработала. Медленно натягивались канаты. Оглушительный крик. Колонна дрогнула, покачнулась. Марта затопала ногами. Раздался глухой удар и треск фашин. Земля задрожала, кое-где с веселым звяканьем вылетели оконные стекла. Облако пыли... Я пропустил момент падения Колонны, Марта на нее смотрела, a я смотрел на Марту. Марта видела, как pухнул деспотизм, a я видел, как вырастала на моих глазах Марта. Было уже около шести. Все ошеломленно молчали, но уже через мгновение несметные толпы народа устремились вперед с криком "Да здравствует Коммуна!", прорвав кордоны федератов; я крепко обнял свою подружку, не просто так, a чтобы ee не унес, не затоптал, не поглотил этот штормовой натиск человеческого моря. Колонна разбилась на кускн. Наполеон лежал навзничь, обезглавленный, однорукий. Голова Цезаря оторвалась от туловища и скатилась прямо в навоз. "Hy чисто тыква!" -- крикнул кто-то. Подстилку из фашин разбросало кругом чуть ли не на десять метров. Моряки водрузили красное знамя на непострадавшем пьедестале; потом вся масса людей устремилась к этой внушительного вида трибуне. Начались речи. Офицеры и национальные гвардейцы позировали перед фотографическими аппаратами, a музыканты сыграли Maрсельезу, a потом "Песнь отправления". Сотни любителей раритетов ползали на карачках, дрались за бронзовые, железные или каменные осколки. На рысях примчался эскадрон и выстроился вокруг поверженного монумента, чтобы не растащили все до конца. Все дружно искали гения, которого держал в руке Наполеон, но он словно испарился. -- И это называется Колонна! -- твердил инвалид на деревяшке. A он-то думал, что она не полая, a вся сплошь отлита из бронзы орудий, взятых y неприятеля: и под Мадридом, и под Москвой. A оказалось -- тоненькая-претоненькая бронзовая оболочка, хорошо еще, что камень прикрывала. -- Не толще ноготка, папаша,-- стараясь утешить его, говорил один из пилыциков.-- A носы-то y гренадеров на барельефе -- камень еле бронзой прикрьrг. -- Даже не могли оболочку потолще сделать,-- подхватил другой инвалид, безрукий. Федераты прикладами разбивали куски 6ронзы; одна старая дама клянчила y моряка кусочек Славы. (Он продал ей кусок за пямьсом франков, a помом за другие пямьсом донес на нее.) С разрушением Колонны сокровищница художественных ценностей города Парижа не оскудела. Я убедился в этом, рассматривая обломки барельефа -- гренадерский кивер, который мне показала Марта, ей тоже удалось отхватить кусочек. Как мы любили друг друга мой ночьюl Вспоминаю mpenem, влажные поцелуи. Наша орава возвращалась домой через ликующий город. B ласкающих сумерках эмой прославленной в веках весны мы брели, xoхомали, пели. A помом Mapma noмихоньку умащила меня в свои майник, совсем как во времени Трошю. Нынче yмром чувсмвую себя особенно cмарым. Прекрасные то были дни. Я записывал в дневник только самое волнующее. Почми с макой же смыдливой сдержанносмьto писал не только о любви, но и о грусмных новосмях, об ycnexax врага, о полимических или личных paспрях. Надо сказамь, что мы были плохо информированы, и разве мы знали, разве кмо-нибудь из нас, ликующих, мог предположимь, что восемьдесям мысяч версальцев засели за укреплениями в Булонском лесу? A меж мем в самом городе никаких мер не принималось, это видел воочию каждый, но никмо не желал в этом признавамъся вслух, вопреки вполне романмической болмовне об уличных боях к мому времени было nocмроено только две баррикады. "Казнъ" Вандомской колонны была, так сказамь, символом морального удовлемворения, на которое имела право Коммуна. Ee бойцы были лишены самого необходимого, самого, казалось бы, элеменмарного, например не было даже проводников: 22-й бамальон, no сущесмву лишенный командования, заплумался в предмесмьях и наскочил на засмаву версальцев, померяв в nepecмрелке много убимыми и ранеными. Версальцы mym же paccмреляли раненых. Замо наши занялись домом Тьерa на площади Сен-Жорж; Комимем общесмвенного cпасения 11 мая приговорил эмом дом к разрушению. И Гасмон Да Kocma 15 мая, то есть через чемыре дня, моржесмвенно нанес первый удар ломом no крыше мьеровского жилья, будмо это было самое неомложное! Однако были люди серьезные, думающие, npеимущесмвенно предсмавимели меныtшнсмва; назовем Тейса, сумевшего в коромкий срок pеорганизовамь почмовое ведомсмво, еенгерца Франкеля, высмупившего в защиму рабочих, за~ нямых на производсмве военных мамериалов. "Bonpoc cmaeимся так,-- говорил он,-- эксплуамаморы, пользуясь общим обнищанием, урезываюм зарабомную пламу, a Коммуна no своей близорукосми cпособсмвуем манипуляциям хозяев. Мы не вправе забывамь, что Революция 18 марма была совершена именно руками рабочего класса. Ежели мы ничего не сделаем для этого класса, мы, чей основной принцип -- социальное равенсмво, то Коммуне могда незачем и сущесмвовамъ*. Форм Исси сдался 15 мая, после ожесмоченных боев, длившихся пямь дней, в то время как в военном совеме председамельсмвовал генерал Брюнель. Домбровский все еще удерживал Нейи. Bom что рассказываем Лиссагаре: в главном шмабе Домбровского, размещенном в Шамоde-ла-Мюэм, "бомбами разворомило всю крышу. По позднейшим подсчемам, все его адъюманмы погибали в течение первой же недели... Он слал в военное минисмерсмво депешу за депешей, ко подкреплений не получал". Генерал Клюзере из своей мюремной камеры давал Гайару-омцу совемы насчем nocмройки баррикады. B Бурбонском дворце полморы. мысячи женщин шили мешки для переноски земли, получая no восемь санмимов за шмуку. . Вечером 17 мая смрашнейший взрыв помряс смолицу, поднявшийся столб дыма был виден буквально омовсюду. Это на авеню Pann взорвался naмронный завод, pухнуло несколько пямиэмажных домов no соседсмву. По слухам, погибло около двухсом человек. Подозревали вражеские козна, однако точных доказательств не было. На следующий день были эапрещены десямки газем. Коммуна посылала на передовые позиции. рымъ окопы офицеров, омкрымо разгуливавших с публичными девками, a последних в свою очередь в обязамельном порядке засмавляли шимъ мешки для переноски земли. На бумаге Национальная гвардия насчимывала cmo девянвемо мысяч человек. Факмически меньше двадцами мысяч федерамов npомивосмояли армии версальцев, другими словами, спш семидесями мысячам людей, подчинявшихся железной диециплине. Париж paсполагал мысячъю орудий, но лишь mpемь из них была пущена в дело. Никогда еще Париж не был таким опрямным, таким здоровым. Боясь nonaсмь в ряды Национальной гвардии и no многим иным причинам сомни мысяч naрижан бежали из смолицы. Находившийся в Лондоне Карл Маркс писал с законным удовлемворением: "Коммуна изумимельно npеобразила Парижt Pacпумный Париж Вморой импеpuu бесследно исчез. Смолица Франции nepесмала быть сборным пункмом для бримамеких лендлврдов, ирландских абсенмеисмов, американских гке-рабовладельцев и --шскочек, pусских экс-крепосмников и валашских р.*1 Сейчас только Марта объявила мне, что она беременна. Говорит она об этом как о чем-то вполне обыденном, как сказала бы, что нынче, к примеру, воскресенье. Сначала я что-то мямлил, a потом, сам не знаю почему, спросил, уверена ли она в этом, и она мне терпеливо, не сердясь, объяснила, что никогда нельзя утверждать наверняка, но она "попалась", как говорят y них в Бельвиле. Видно, она здорово в таких вещах разбирается. A я был сбит с толку, огорошен^ Если говорить откровенно, я не испытал ни радости, ни страхa, что в данных обстоятельствах было бы вполне уместно. Бьшо это в Бельвиле, на Гран-Рю, гК. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. 352. такой тихой ночью, что даже пушки молчали. Перед аркой Марта заявила: -- Нет, только не сегодня. И, подпрыгивая на ходу, свернула в сторону БюттШомона, вскоре ee фигурку поглотил мрак. A я остался один, наедине со своей тревогой. По-моему, я сразу как-то постарел. Одно верно, отныне в моей жизни произошел такой крутой поворот... Один. И сна нет, a тут еще эти мысли кружатся в голове, вьются, выхода себе не находят... Так закончился этот незабываемый день. 1 прериаля, год 79-й. (21 мая 1871 года) Гражданка Леокади, как ласково зовет ee супруг-сапожник, изумительно варит кофе; правда, не слишком крепкий, зато aроматный, вроде бы даже маслянистый. Такой от него идет славный дух, что даже неохота его с молоком пить, что, впрочем, весьма кстати, потому что молоко снова дают только rрудиым младенцам. Когда я спросил напry госпожу Леокади, как это она ухитряется варить такой aроматный кофе, она сообщила мне, что, прежде чем заливать молотый кофе кипятком, надо его чуточку посолить. Объясняла она мне все это медленно и с удовольствием, потому что для этой хлопотливой старушки медлительность и есть удовольствие. Когда она, клохча от радости, возится в доме, суетится по мелочам, то, если долго на нее глядеть, прямо зуд начинается. Когда мы с Мартой выходим из тайника, то непременно сворачиваем к двери сапожной мастерской и желаем хозяевам доброго утра. Леокади или ee супруг приглашают нас выпить по чашечке кофе и при этом обязательно радостно улыбаются друг другу, будь это хоть сотый раз на день. Словно всегда им внове эта улыбка. Будит нас, как правило, еще до зари молот Бардена -- вот уж действительно молотит, как глухой! Мы тишком выбираемся из тайника. Марта всегда как-то ухитряется сделать вид, будто мы явились с улицы. Мы медленно бредем по двору, поглядываем на небо, принюхиваемся к кофейному духу, бьющему из дверей сапожника. На лесопильне паровая машина, астматически дыша, пока еще собирается с силами перед долгим днем работы. Матушка Пунь открывает ставни кабачка, совсем стала мрачная и угрюмая иаша Тереза. Ee муж целую неделю не показывается на люди. Иной раз подымешь глаза и увидишь в окне второго этажа его толстый HOC картошкой, прижатый к стеклу... Культя дядюшки Несторa так до конца и не зарубцевалась, все не проходит нагноение, бедняга не может привыкнуть к деревяшке, и кабатчица, эта старая суховатая молчалышца, рассказывает об этом порой с такими подробностями, что понимаешь, почему она молчит о главном. Напившись кофе, мы еще некотороe время болтаемся y колонки, судачим с кумушками и здешними федератами, которые не находятся на казарменном положении: скажем, с Шиньоном или Феррье, a они тем временем напяливают на себя свою сбрую, чтобы идти на дежурство в мэрию или еще куда. A тут Предок высунется из Tpусетткиного окошка и попросит сбегать ему за "Кри дю Пепль*-- эта газета выходит раньше других. После чего мы, как правило, направляемся на улицу Рампоно почистить Феба, a заодно и других лошадок -- словом, всю упряжку пушки "Братство". Чуть душная теплота пахнет соломой и навозом, постукивают копыта, шумно выдыхают воздух бархатистые ноздри, и до того здесь славно позамешкаться после доброй порции кофе, запахов кожи и вара. Первое утро Творения. Даже в заре есть благоухание праздника. Камилла Вормье, вдова, напевает себе в каморке, Бландина Пливар, говоря о своем муже-рогаче, называет его "мой зайчик", и Людмила Чеснокова громко фыркает... Помахивая пустыми ведрами, танцующим шагом приближается к колонке Сидони; вчерa был второй тираж лотереи в ломбарде, и ee билет выиграл. A Барден выстукивает все это на своей наковальне, будто музыкант, будто слышит. Солнце уже здесь, светит вовсю, медлит на пороге неба, стряхивающего с себя солому облаков, и старается не застать врасплох своего милого дружка -- Париж. Первые лучи проскальзывают под подзоротню, с удовольствием и не спеша гладят по шерстке нашу пушку "Братство", a я не спеша и тоже с удовольствием обтираю Феба соломенным жгутом, a Леокади так же не спеша колдуетнадкофе. Все окна распахнуты настежь. Предок прицепил зеркальце к оконной раме и на глазах y зрителей подравнивает ножницами бороду, a из их комнатки идет веселый опрятный запах свежевыглаженного белья и утюга. Со всех четырех сторон неторопливо сходятся кошки и со слабым мяуканьем трутся о чьи-то ноги, задрав хвост в виде вопросительного знака. Кошки, которые наделены даром предчувствия, почему-то не боятся второй осады. Слепой скрипач устроился под аркой на бывшем месте нашего нищего Меде. Жена подпевает ему и продает желающим самую последнюю песенку: Как упадет Колонна, Свалив Наполеона Лицом прямо в навоз... Пробудившийся тупик бросает первый взгляд на нашу пушку, нашу собственную. Она совсем такая, как мы задумали, мы сами ee сотворили, намыкались с ней вдосталь, спасли ee. И раз это она и она здесь -- она, как дракон, стережет наш Бельвиль. A неподалеку шли похороны федерата, убитого в Ванве. Красное знамя склонилось над разверстой могилой, и rражданин Тренке, с перевязью, говорил о возмездии, надежде, о будущем и о счастье, указывая на вдову, прижимавшую к своей черной юбке три детские головенки. Когда речь уже подходила к концу, все головы, как по команде, задрались кверхy: там, в свежей листве, каких только не щебетало птиц! Вдова, трое питомцев Коммуны, родственники, друзья расходились по аллеям кладбища, но пять усатых молодцов в рабочих блузах и широкополых шляпах замешкались. Они paсселись на соседней могилке возле свежего, только что насыпанного холмика, вытащили из сумок хлеб, вино,р. -- Чего это они? Неужто закусывать собрались? Марта объяснила мне, что покойник был краснодеревцам и эти пятеро выпивох работали с ним вместе в одной мастерской, вот они и устроили в последний раз общую трапезу -- как принято в их корпорации. -- За неделю... в Ванве... их всего шестьдесят осталось... от двухсот сорока... из батальона IV округа! Между каждым обрубком фразы краснодеревец клал себе в рот кусочек хлеба с сыром, пристроив его на кончике ножа и изящно прижав мякотью большого пальца. Другие отвечали так же степенно. -- Вот уж куклы деревянные! Что языком трепать, что жрать, что жить, что умирать -- тянут, не торопятся... На улице Рокетт мы повстречали еще три похоронные процессии -- красно-черные, направлявшиеся к Пэр-Лашез; Коммуна брала на себя расходы по погребению и содержанию могил тех, кто пал за нее. За катафалком, убранным алыми знаменами, шли делегат, семья покойного, его товарищи по батальону, друзья, соседи и просто прохожие. Мясной рынок помещался на площади Бастилии, a Марта нынче утром никуда не спешила. Она обнюхала, ни одного не пропустив, копченые окорока -- байонские, майенские, кольмарские, страсбургские, вестфальские и йоркские, не забыла и арльские, болонские и лионские колбасы, сервелат -- не поклянусь, что она их не лизала. Она притоптывала ногой и счастливо вздыхала: -- Ой, Флоран, до чего же мир богатый! Она раскачивала на ходу гирлянды колбас, открыв от восхищения рот, слушала крики зазывал, жевала то кружочек колбасы, то кусочек сыра, полученные в обмен на улыбку или просто 6лагодаря ловкости рук. Я никак не мог оттащить ee от жонглерa и огнеглотателя. Ho, услышав торжественный зов трубы, она бросилась со всех ног, расталкивая толпу, и я обнаружил ee y помоста: она стояла, подняв свои прекрасные, горящие восторгом глаза на зазывал в пестрых костюмах, громогласно заявлявших, что половину сборa они пожертвуют на раненых. Сейчас, когда я пишу это, мне вдруг вспомнились ee слова, которые я как-то не сразу понял. -- Флоран, до чего же прекрасна жизнь! Нельзя в ней никому отказывать, права такого никто не имеет... Тогда для меня это прозвучало как плод ee социальных раздумий! Потом мы качались на качелях, долго рассматривали панораму осады, вступление Гарибальди в Дижон, попытали счастья в рулетку, a потом углубились в созерцание тьеров, пикаров, жюлей фавров и их приспешников, изображенных карикатуристами в виде уродливо разбухших чудищ, выставленных в газетных киосках. Марта была осколочком народноro веселья, капелькой его смеха, так славно пахнувшего пряником. Это для нее Париж устраивает ярмарки и уличные гулянья. Нынче вообще на улицах полным-полно народа. Люди торошшво шагают во всех направлениях, разбившись на небольшие группки в зависимости от профессии, возраста, пола, местожительства. Медники и жестянщики устремляются к Кордери, шорники держат путь в зал Шалле, каменщики с подручными идут к своей мэрии, портныв -- в зал Робер, работники боен -- в зал Биржи. Отряд федератов задержал с полдюжины лихих гражданок во исполнение изданного вчерa Бабйком декрета "брать под стражу женщин легкого поведения, открыто занимающихся своим позорным ремеслом, равно как и пьяниц, потерявших под влиянием пагубной страсти уважение к самим себе и забывших свои долг гражданина*. -- Как,-- возмутились задержанные,-- мы работницы и идем в зал празднеств мэрии IV округа, a там по призыву Натали Лемель будут созданы федеральный и синдикальный комитеты. -- Прохожие над вами посмеялись! -- Скоты они! Вы нас за шлюх приняли, что ли? Неужто мы похожи? -- Говорят вам, что это просто шутки... -- Глупые шутки! Теперь они уже не смеялись, называли номерa своих батальонов, фамилии сержантов... -- Вот какие y нас женщины нынче гордые! -- торжествовала Марта. На площади Шато-д'O завязался ожесточенный р. -- A я вам говорю, что нечего им, бездельникам, брюхо себе отращивать, пусть помогают нам баррикады строить! Речь шла о полуторa тысячах солдат, которые застряли в Париже 18 марта и которых Коммуна держала в казармах на Прэнс-Эжен. Они категорически отказывались нести любую службу, заявляя, что не желают поддерживать ни Париж, ни Версаль. -- Подумаешь, штыки в землю воткнули; по нынешним временам этим не отделаешься! Одетый по-праздничному, простой люд спускался вереницей из мансард предместий, широким шагом беднота разгуливала по Бульварам, немного важничая под лучами солнца, которое наконец-то решилось светить для всех без различия. Движением головы гуляющие насмешливо показывали на здание Биржи, осененное красным флагом: ярко-красное по небесно-голубому! Многие, осмелев, направлялись даже в Национальную библиотеку и в Лувр, снова открытые для публики. На терpacax кафе было полно, в "Кафе де Пари" мы заметили парочку влюбленных, приглашавших нас к своему столику: Гифес и Вероника. -- Идем, идем. Оранжаду! -- провозгласила Марта. Вино или кофе мы и в Бельвиле выпьем. Мыустроились, как настоящие буржуа: руки положили на подлокотники, откинулись на спинку кресла, ноги вытянули, каблуками уперлись в землю, носки вверх, a мечтательные взоры устремили к небесам. И дотчевали себя теми же лакомствами: пирожные, шоколад... -- Угощает Диссанвье,-- шепнула мне Марта... За соседним столиком громко болтали здешние завсегдатаи, настоящие, с деньгой, даже и сейчас чувствовалось, что они y себя, a может, просто это дело привычки. -- Версаль остается единственным правительством! Пруссаки не признают другого! И Франция тоже! -- Мой лакей получил письмо от брата, моряка-версальца. Они там тоже потеряли немало людей и по горло сыты, должно быть, всем этим... -- Когда Коммуна ограбит церкви и казну, она прикарманит золото рантье! -- Крупным собственникам надо бы обратиться к господину Тьеру. XVI округ все заграбастывает. Это несправедливо! -- Наши коммунаришки уже вцепляются друг дружке в глотку. B Ратуше, говорят, каждый день кого-нибудь недосчитываются. Скоро там никого не останется. -- Hy что ж, дай-то бог, a пока выпьем кофе с коньяком!.. -- Уверяю вас, крысы уже начинают покидать корабль. -- Hy, сударь, ежели вы думаете, что министры нашего дражайшего Великого Карлика неизменно единодушны... -- Версальцы возьмут Коммуну в тяски и раздавят ee вот так! -- Я слышал, что версальские солдаты и моряки дерутся уже с жандармами и полицейскими. -- Вы же видите, наши красные полностью деморализованы. B сущности, это было не более чем легкое ворчание, мурлыканье балованных котов, "хорошо упитанных и воспитанных*, которые исстари лениво примащиваются y очагов больших городов, в свои час незаметно нанося удары лапой. Знакомый деятель Интернационала подошел наскоро пожать руку Гифесу. К тому времени мы уже сидели чуть ли не на головах друг y друга, так что я невольно услышал шепот, предназначавшийся одному только Гифесу: -- На западе некоторые заставы уже не охраняются. И на укреплениях ни души. Мне это известно из достоверных источников. Ho спрашивается, о чем же думает Коммуна... Юный газетчик обходит одно кафе за другим и громко, полный иронии голосом, не скрываясь и не вылезая вперед, предлагает "Верите", "Сьекль" и "Авенир", официальный орган Лиги,-- три из тридцати версальских газет, закрытых префектурой. На Вандомской площади красовались на фоне навозной кучи обломки Колонны, все еще возбуждая любопытство воскресных зевак. Te же зеваки отталкивали друг друга локтями, чтобы попасть в объектив фотоаппаратов, наставленных заезжими иностранцами. Какая-то хитроумная маркитантка развесила гирлянды сосисок и колбас на трубу длинного телескопа. -- Послушайте, звездная колбасница,-- обратился к ней толстый лейтенант, вышедший, очевидно, за покупками,-- погода хорошая, я собираюсь устроить пир, три блюда, не меныпе: прошу свинины, сала и поросенка. Прохожие расхватывали новые песенки: Haрод, заруби себе на носу: Не позволяй версальскому псу Лезть к тебе на закорки... Пусть лучше отведает порки! На каждом перекрестке можно было обнаружить один или даже два образчика последней парижской разновидности: уличный оратор, обычно волосат, в широченной iftляпе, он брызжет во все стороны слюной, еле успевая подхватывать непрочно сидящие на носу очки. -- Париж -- безработный! Весь заработок национальных гвардейцев -- тридцать cyl Везде нищета. Нужно организовать мастерские! Ho национальные мастерские не годятся, хватит с нас этой выдумки! Пусть женщинам выдают работу на дом, ибо лично я одобряю гражданина Франкеля: в нашу эпоху надо, чтобы женщины работали. -- Он прав! -- гремел xop мужских голосов. A чуть подальше завязывались настоящие дискуссии, маленькие сборища и клубы под открытым небом. -- Haродная диктатурa -- это терpop! -- И что же из того следует? -- A то, что y нас органы общественного спасения не решаются стать органами диктатуры, поскольку их контролирует Коммуна! -- Общественное спасение... вот это, черт возьми, славно пахнет 93 годом! -- Коммуна сумела заслужить любовь всех хороших людей, честных, пламенных, но она не желает заставить трепетать подлецов... -- Позволь, позволь, a ведь мы в худшем положении, чем были наши отцы в 93-м! -- Грозны только на словах! Вот мы какие... -- Хорошо сказал гражданин Риго: надо, чтобы Комитет общественного спасения был в 1871 году таким, каким он, по мнению многих, был в 1793-м, только и в 93-м он таким не был! -- Давай, давай выкладывай весь свои товар: a мы сами выберем! -- Подождите, слово дается по очереди! -- Надо бы председателя, граждане парижане! -- Вы тут чешете языки, a версальцы y дверей Парижа! -- Не посмеют ни за что! -- Воткнут штыки в землю, как 18 марта! -- Пусть только сунутся! Париж станет их могилой! -- Париж -- слышали тысячи раз -- священный град революций и тому подобноеl Олух ты после этого! -- Париж станет им могилой! Это действует безотказно. Гарантировано почти полное единство. Вторая после сброшенной Колонны великая достопримечательность -- это Сен-Флорантенский редут, перегораживающий площадь Согласия от морского министерства до сада Тюильри. Восьмиметровой толщины. Рабочие уже покрывали дерном брустверы. Узким коридором, почти лишенным воздуха, еще можно достигнуть площади. У подно жия статуи города Страсбурга на месте увядших венков уже лежали свежие весенние цветы. Никогда еще городу-мученику/цитадели, проданной изменниками, не воздавали так щедро почестей. Все фонтаны Тюильри весело играли на вольном солнце. Празднично одетый народ останавливается y этой черты. Далыпе начинается зона сражений -- Елисейские Поля, иссеченные снарядами фортов Мон-Валерьен и Курбвуа, там цветы смертоносны, там расцветают только залпы картечи. Странный вечер, какой-то яростно-кроткий. B театрах полно. К театру "Жимназ", где идет премьерa "Грозные женщины" и еще три легкие пьески -- "Bce они таковы*, "Великие принцессы" и "Вдова с камелиями",-- подкатило с эскортом конных гарибальдийцев ландо, и из него вышел гражданин Асси, делегат от оружейных мастерских. Бывший рабочий Крезо во всем параде проследовал в бывшую императорскую ложу под сомкнутыми саблями. Марта шла медленно, тесно прижавшись ко мне, мы шагали в такт, словно одно существо, и была моя дикарочка парижских мостовых такая нежная, до того нежная, что я испугался, уж не заболела ли она, однако она мне ничего такого не сказала. Я чувствовал, как вся она трепещет от счастья, и уверен был, что мечтает она о чем-то своем, расплывчатом, нежном. -- Флоран, хочешь, я тебе скажу, какая сейчас политическая и идеологическая ситуация?.. -- Ясно, хочу. -- Так слушай: Коммуна между двух стульев сидит. Впереди нас, всего в нескольких шагах, группа маль чишек в кепочках и синих блузах пела, четко печатая шаг: Наш труд от помех не ослаб, Нету хозяев, мошны и прочего... Капитал -- это жалкий раб, A истинный король -- рабочий! x x x У входа в Тюильри бойкие маркитантки в шляпах c-перьями и в корсажах на больших медных пуговицах предлагали прохожим эмалированные значки с изображе нием красного фригийского колпака; сегодня чествовали славных женщин, занятых шитьем мешков, гражданок, которые ничего не жалеют ради вдов и сирот Коммуны. Отправляясь на концерт, они вытащили самые лучпrae свои наряды, эти гражданки, сидевшие чуть ли не круглые , сутки с иглой в Бурбонском дворце, на тех самых скамьях, где прежде красовались министры и депутаты Баденге. На галереe играло целых три оркестра. -- Просто смешно, но все время встречаемся! Опять Гифес и Вероника! -- Флоран, видишь, кто там? На бархатном барьере ложи, свесив ноги прямо в зал, сидели, обнявшись, Пружинный Чуб и Ортанс Бальфис. Ho и кроме них, были сотни и сотни мордашек и физиономий, которые попадались нам и на брустверax форта Исси, и в клубе, на скамеечках бывшей церкви на Гревской площади, под пулями или при звуках музыки, так что начинало казаться, будто это все одни и те же... Под конец мы стали улыбаться друг другу, просто удержаться не могли, ну a если и ошибались -- великое дело! Что ж тут обидного! Надо сказать, что теперь, когда в моду вошли прямо-таки самсоновы гривы, лохматые бороды и вонючие трубки, от всех трехсот батальонов федератов шел одинаковый запах и даже вроде лица y них стали одинаковые, родного брата не признаешь. B мягких фетровых шляпах, украшенных пучком зеленых петушиных перьев и кокардой из красных лент, в шинелях и сине-серых панталонах, как y пехотинцев, в солдатских гетрах -- во всей этой пестроте paсселись наши волонтеры среди золота и пурпурa и принесли в зал терпкие запахи порохa и крови из укрепленных домов Нейи. Они не успели даже почиститься, их только что сменили, но они не пожелали пропустить концерт! Им устроили триумфальную встречу. Сам концерт происходил в Маршальском зале. Мадемуазель Агар продекламировала "Возмездие" и "Кумир". На эстраде, задрапированной красным, сто пятьдесят музыкантов, повинуясь взмахам дирижерской палочки знаменитого гражданина Делапорта, исполняли произведения Моцарта и Мейерберa, их музыка звучала в зале, где всего десять месяцев назад Наполеон Малый со своими башибузуками, своей Баденгетшей и со всем своим курят ником восхищался трень-бренями и блюм-блюмами пруссака Оффенбаха. -- Скоро, Флоран, я такая нсе, как ты, ученая стану! Какой же она казалась крошечной y подножия этих громадных кариатид, задрапированных в пеплумы, на фоне этой чудовищной позолоты, в свете этих люстр, гд" мерцали тысячи свечей,-- крошечной и неотразимой. Вот так, "господа короли", в вашем дворце, впервые послужившем патриотическому делу, наш Бордас исполнял, со своим грубым простонародным акцентом, гимн парижских предместий: Сброд -- это мы, ну что жеl A парни как грянут хором припев! Уже к вечеру какой-то офицер генерального штаба сменил на убранной красным эстраде дирижерa: -- Граждане, господин Тьер обещал еще вчерa войти в Париж. Господин Тьер не вошел и не войдет! Приглашаю вас в следующее воскресенье посетить наш второй концерт в пользу вдов и сирот, который состоится здесь же! Как раз в это время версалъцы прорвали укрепления. ТЕТРАДЬ ВОСЬМАЯ Рони. Начало июня 1871 года. Наконец-то установилась хорошая погода. Папа уверяет, что урожай будет отменный, говорит он об этом часто, каким-то извиняющимся тоном. Мама молчит. Когда я вернулся домой в довольно-таки плачевном состоянии, коrда я объяснил нашим, что мне придется скрываться, она не могла сдержать крика: -- Сынок, ты-то... ты ни в чем себя упрекнуть не можешь, скажи? Больше она ни слова не добавила, но всякий раз смотрит на меня умоляющими rлазами: "Скажи, ты ни в чем себя упрекнуть не можешь?* Если вдуматься, мне не в чем себя упрекнуть, но они... И чем меньше могу я себя упрекать, тем сильнее виноват я в их глазах: вот как оно, бедная моя мама! Движением подбородка отец указал мне на сарай. Там я и поселился. Оттуда сверхy видно далеко, да и выходов много: лесенка в хлев, лестница, ведущая на дорогу, окошко, выходящее во фруктовый сад. Я не спускаюсь даже к семейным трапезам, впрочем, меня это вполне устраивает. Утром и днем мама подает мне в люк, пробитый над яслями, супницу и хлеб, a по двору несет их со всеми предосторожностями. Я вернулся домой ночью, и ни одна душа на свете, понятно, за исключением Марты, не должна знать, что я тут. Дни теперь длинные. Вернувшись, я завалился спать и проспал целые сутки -- как больное животное, мучаясь кошмарами. A сейчас я обязан писать, иначе меня затерзает совесть. Коль скоро я жив, должен же я быть хоть на что-то годен. Писать, чтобы вырваться из этого небытия, писать, чтобы свидетельствовать. A вокруг мирный деревенский пейзаж. Весна кончается в неестественной жаре, трепещущей от многоголосого гудения насекомых. Папа погоняет на участке Матье нашего не знающего устали Бижу. По дороге тарахтит повозка -- два пруссака везут фураж. Поравнявшись с папой, они приветственно машут ему рукой. Надо писать... Ty ночь, всю голубую, всю звездную, пронизанную всеми благоуханиями лета, ночь, когда в Париже замолкли даже пушки,-- именно всю эту ночь напролет я провел за писанием, подумать только, провел однн, без Марты. Эту последнюю ночь парижане сладко спали, со счастливой улыбкой на губах. Ближе к вечеру версальцы, целые их полкн, армейские корпуса, вошлн в западные кварталы. Даже сейчас мне кажется невероятным, как это могло произойти и почему народ не спохватился. A ведь в то воскресенье вечером по Бульварам разгуливали праздничные толпы. Ни при выходе из театров, ни на терpacax кафе ни один полковник в аксельбантах не насторожился, никто не заподозрил этого молчаливого кишения "самой болыпой армии, какой когда-либо располагала Франция". Даже после пробуждения в понеделышк двадцать второro мая парижане еще долго ничего не знали, еще долго очухивались и еще дольше не желали верить. Около восьми часов со стороны Тампля примчался, по своему обыкновению как оглашенный, Торопыга и крикнул: "Версальцы идут!" Его задержал пост y казармы. Как ни отбрехивался сын граверa, его отпустили только через несколько часов, когда правота его слов подтвердилась. Ни набата, ни барабанного боя, ни пения рожка. Коммуна во избежание паники запрет.ила прибегать к звуковым сигналам. -- Вечно этот страх, это презрение к народу,-- говорил Предок.-- Они всем народу обязаны и почему-то считают себя умнее его! A ведь оии были в курсe дела еще вчерa! Представляешь, как они отнеслись к тому, что произошло, a? Коммуна как раз вершила суд на генералом Клюзере. Валлес председательствовал. Ворвался Бийоре: -- Кончайте скореe! Я должен сделать собранию срочное сообщение. B руках его дрожал листок, депеша от Домбровского: "Версальцы только что ворвались в город..." "Bce словно пеленой молчания окуталось! -- рассказывал главный редактор "Кри дю Пепль*.-- И длилось оно ровно столько времени, сколько понадобилось каждому, чтобы проститься с жизнью". Генерал Клюзере был спешно оправдан, заседание закрыто. Каждый бросился в свои округ -- так ребенок ищет защиты y материнской юбки. Ho они не сочли нужным разбудить Париж Коммуны, пусть, мол, спит себе сладко. B то утро Марта зашла за мной к Лармитонам, где я пил кофе. Как живая, стонт она y меня перед глазами, именно такая, как в тот рассветный час. На ней черная кофта и розовая ситцевая юбка. Волосы она стянула на затылке красной бархатной лентой. -- Скореe, Флоран, едем в Дом Коммуны, там, должно быть, много депеш накопилось. Сейчас-то я убежден, что Марта уже все знала, но сочла нужным промолчать. Мы покинули тупик, где щюбуждение сопровождалось обычньши криками, песнями, смехом и утробным урчанием, и бросились на улицу Рампоно за Фебом. Пока я взнуздывал нашего скакуна, Марта осматривала мою сумку, проверяла, заряжен ли наш револр. Когда мы проезжали мимо пушки "Братство", она дернула меня за рукав, чтобы я придержал коня. Несколько минут мы в молчании любовались чудищем, красовавшимся y входа в тупик, при виде которого становилось как-то спокойнее на душе. На рысях мы миновали весело встающие ото сна кварталы. Зато y Ратуши царила совсем иная атмосферa. На площадь прибывали в распоряжение Коммуны батальоны, некоторые с горнистами. Между составленных в козлы ружей проезжали артиллерийские обозы, фургоны, повозки, екакали гонцы. Лестницы, коридоры, прихожие, все здание Ратуши гудело от лихорадрчной толкотни. Bxp дившие и выходившие перебраеывались, еле переведя дух, последнимй новостями. Мы заметили Фалля. Командир стрелков Дозорноro стоял на пороге комнаты ядовитого желтого цвета (там в свое время префект Осман поселил одну из своих любовниц, актрису Оперa-Комик) и слушал последние напутствия какого-то делегата. -- Надеюсь, Мстители Флуранса мужественно выполнят свои долг до конца. Бывший литейщик пожал плечами, но жест этот был красноречивее любых клятв, иотом заторопился к своему батальону -- где его батальон, я не знал,-- и по дороге улыбнулся нам. Ворота Парижа открыл один шпик (добровольный, смомримелъ Дорожного ведомсмва, no фамилии Дюкамель), прогуливавшийся вдоль укреплений. Заметив, что на укреплениях никого из защитников не осталось, он сообщил об этом версальцам. Федераты сопротивлялись из последних сил, но отошли за виадук окружной железной дороги, надеясь схорониться от беспрерывного артиллерийского огня. Сначала неприятельский патруль, потом осторожно озиравшиеся взводы, потом батальоны, полки, дивизии, вся армия Мак-Магона проскользнула в эту брешь, приоткрывшуюся на манер челюстей, готовых смолоть Париж. Было четыре часа. Только через три часа Бийоре известил об этом Коммуну. Какого же черта тогда нужен телеграф! Слух Парижа так приспособился ко всяческим военным шумам, что не обратил никакого внимания на стрель6y в западных кварталах. До поздней ночи на Бульварах шло веселье. Первые массовые расправы начались в тот же вечер, часов в восемь-девять. -- Если бы народ поверил, что такая резня возможна,-- вздыхал Кош позже, слишком поздно,-- мы бы совсем иначе дрались. Ho добрый парижский люд и вообразить себе не мог, сколько в душе буржуа таится эгоизма и на какую холодную жестокость он способен. Чудом уцелевшие бросились в Батиньоль с криками "Измена!" и посеяли там панику, они рассказывали о федератах -- одних прикололи во сне штыками, a других поставили к стенке и расстреляли. • На рассвете Делеклюз велел эвакуировать военное министерство и поручил оборону площади Согласия Брюнелю. Тем временем заставу Майо обошли с тыла. Все батальоны и орудия, находившиеся между Нейи и Сент-Уаном, попали в руки неприятеля, который, не встречая сопротивления, дошел до Батиньоля. С первыми донесениями нас послали к Брюнелю, разместившему свои штаб в "Английской таверне", в доме 21 по улице Ройяль. i Возле афиш, призывающих граждан к оружию и подписанных Делеклюзом, собирались люди: "Довольно военщины! Долой офицеров rенеральных штабов, расшитых спереди и сзади галунами и золотом! Дорогу народу, бойцам с голыми руками! Пробил час революционной войны... Haрод не разбирается в хитроумной науке военной тактики. Ho зато, когда он держит в руках ружье, a под ноrами y него камни мостовой, он не боится стратегов -- выучеников монархии!* Уже припекавшее солнце зажигало в свежем клее афиш серебряные звездочки. Публика честила беглецов из Мюэт и Пасси. A они, всклокоченные, в обожженных порохом рваных шинелях, кое-кто даже без кепи, не говоря уже о ружьях, злобно огрызались: "Посмотрел бы я на вас, что бы вы делали на укреплениях, когда бомбы так и рвутся, когда из всех фортов бьют без передышки! Мы пытались было укрыться за стеной, за баррикадами -- куда там, с тыла стали 6ить. Версальцы на нас с двух сторdн лезли! Предали нас!" Молоденький трубочист, обезумевший от страхa, рассказал, что он сам видел с крыши какого-то дома на Римской улице, как версальцы расстреляли восемь захваченных ими федератов. A других по дюжине сводят в парк Монсо, где идут беспрерывные расстрелы... Толпа встречала эти рассказы насмешливым ворчанием: чего только эти трусы не наболтают! И тем не менее некоторые уже всерьез подумывали о баррикадах. Хозяйки запасались хлебом, мясом, овощами. Лавки запирались, владельцы кафе втаскивали обратно в помещение столики и стулья, хотя лишь недавно расставили их на тротуаре. Только что наклеенные воззвания были замараны углем. По пустынным улицам проносились на всем екаку гонцы и артйллерийские упряжки. У входа в "Английскую таверну* полагалось показывать пропуск, но мы предъявили зеленую карточку, выданную нам Коммуной, с указанием фамилии, имени и занятия, словом, пропуск не хуже настоящего, в которой мы до последнего времени особой нужды не испытывали. Вышедший только вчерa из тюрьмы Брюнель не сидел без дела. Под его командованием как раз укрепляли дома справа и слева по улице Ройяль, на отрезке между улицами Буасси-д'Англа и Сен-Флорантен. Особняк герцога Крийона, с одной стороны, и морское министерство, стоявшее напротив, были превращены в форты; Брюнель велел также преградить баррикадой вход с улицы Ройяль на площадь Согласия. Если учесть, что сюда примыкала еще гигантская баррикада Гайара-старшего, получился мощный редут, тем более что на насыпи y Тюильри стояли пушки, державшие под обстрелом Елисейские Поля. Когда мы, то есть Феб, Марта и я, прибыли к месту назначения, уже началось. При желании и при известном риске можно было разглядеть на площади Этуаль трупы версальцев и лужи крови, поблескивающие на солнце. Версальцы, не встречая сопротивления, отважились дойти до Триумфальной Арки. Оказалось, что Париж не заминирован, сточные канавы не превращены в пороховые погреба, земля и вовсе не разверзлась y них под ногами. Они осмелели. -- Ждите! Ждите, пока они не подойдут ближе! -- скомандовал Брюнель своим артиллеристам. Внезапно насыпь Тюильри увенчалась огненной короной в громовых раскатах взрывов. Версальцы бросились к Дворцу Промышленности, многих скосило с близкого расстояния. Слышен был грохот артиллерийских обозов, которые вытребовали себе в подмогу версальцы. Обходным маневром справа они заняли оставленные федератами Елисейские Поля. Прискакал гонец и сообщил, что неприятель выходит на площадь Сент-Огюстен через улицы Морни и Аббатуччи. B "Английской таверне" Брюнеля не оказалось. Он осматривал баррикады и, не выпуская из рук тросточки, шел через площадь, где рвалась картечь. Вот тут-то яподуr мал, и даже сейчас мне стыдно, что я мог так подумать, что Коммуна, видать, с ума сошла, раз доверилась этому человеку, котороro сама же посадила в тюрьму. Внешне он напомнил мне Росселя, такие же тонкие черты, такой же пронзительный взгляд, такой же резкий голос, и даже козлиная 6ородка тоже каштановая. Чтобы вручить Брюнелю послание от Ранвье, нам пришлось ждать, пока он закончит разговор с управляющим клубом на улице Ройяль. -- A я настаиваю, господин Бертоден. Где нужно пробить ход, чтобы установить непосредственную связь с улицей Фобур-Сент-Онорэ? -- Господин генерал, стены уж больно толстые! -- Если кирка не возьмет, взорвем. Измученные, озлобленные стрелки, который удалось уцелеть после бойни y заставы Майо, рассказывали, что когда они шли по улицам XVI округа, то чувствовали всей спиной издевательские взгляды буржуа. Сзади со стуком распахивались ставни, вывешивались трехцветные знамена. -- Ни в жизнь нам в здешних богатых кварталах не зацепиться, это не то, что y нас! Брюнель внимательно прочел врученное нами послание и сразу же сжег его на спичке, которую привычным жестом поднес к записке адъютант. -- Господин генерал, ответ будет? -- Будет. -- Нам подождать? -- Зачем ждать? Ответ -- да. Скажите Ранвье, Брюнель сказал "да". Можете считать себя свободными. На площади Оперы, на самом углу бульвара Капуцинок, подметалыцики возводили баррикаду из винных бочек и бочек для поливки улиц. На Вандомскую площадь свезли десятки триддатифунтовых орудий; персонал "Кафе де ла Пэ" вывинчивал абажуры y газовых рожков и заклеивал крестообразно бумажными лентами зеркала. Мы продвигались с трудом: баррикады росли как грибы под ураганным огнем с Трокадеро. Все время приходилось их объезжать. -- A нам плевать, гонцы вы Коммуны или нет! Сворачивай! На улице Монмартр расклеили воззвание делегатов II округа: "Версальцы вошли в Париж, но Париж станет их могилой. Все мужчины на баррикады, все женщины за шитье мешков. Мужайтесь! Провинции спешат нам на помощь..." B тесных улочках, куда мы поневоле сворачивали, Феб врезался в маленькие группки рединготников, бросавших нам вслед злобные взгляды. Иной раз приходилось слезать с коня и вести его под уздцы, чтобы он не сломал себе ног на развороченной мостовой, среди нагромождения булыжника, чтобы легче было ему пробираться среди этого кишения стариков, женщин, детей, перетаскивавших камни и не обращавших на нас ни малейшего внимания, но широко расступавыrахся перед пушкой, которую волоком волокли гражданки во фригийских колпаках с подоткнутыми подолами юбок. На тротуарax улицы Риволи, под аркадами, с расстоянием в двадцать метров группа от группы залегла возле составленных в козлы ружей рота федератов. A посреди мостовой за военным оркестром, игравшим "Песнь отправления", печатал шаг батальон, батальон гневных, и вместе с бойцами шли женщины с ружьями за плечами, a одна даже с ребенком на руках. Впереди на великолепном черном жеребце -- Домбровский с белым как мел лицом. Подальще, y церкви Сен-ЗКермен-л'Оксеруa, мальчишки рубили на куски скамейки и выкатывали бочата. Баррикада, преграждавшая вход в сквер Сен-Жак, достигала почти шести метров высоты, и сразу было видно руку мастерa: возводили ee каменщики, было их с полсотни, a туча детворы подвозила им на тачках со скверa землю. Тысячи федератов по-прежнему ждали чего-то y Ратуши, хмурые, молчаливые. Ни песен, ни смеха, даже никто не хихикнул, a ведь было над чем. Бойцы передавали друг другу только что вышедшие газеты, заполненные победными реляциями: две штуки я сунул себе в сумку. "Салю Пюблик", статья Maрото: "B последний час. Воскресенье, 21 мая, утро. Новая победа, одержанная Домбровским над версальцами... Семнадцать митральез бьют одновременно, и больше трех тысяч версальцев падают как подкошенные... Господа версальцы, ежели вы по-прежнему льститесь на наши укрепления, милости просим, начинайте третью атаку..." Газета "Политик": "Когда брешь будет пробита, они очутятся лицом к лицу с людьми непоколебимыми. Вот тогда-то не нужна будет артиллерия, тогда надо и должно рассчитывать только на личную отвагу бойцов. B свете этого совершенно ясно, что федераты значительно превосходят своих противников. Это неоспоримо доказывают новые атаки, предпринятые ночью y Мюэт и y заставы Майо, когда одновременно проводился отвлекающий маневр в Отейе; версальцы потерпели поражение во всех названных выше пунктах и вынуждены были отступить в беспорядке, понеся значительные потери*. Через чемыре часа после вморжения версальцев и через час после официального уведомления Военный делегам, сам чесмнейший Делеклюз, счел своей обязанносмью написамъ воззвание, которое mym же было расклеено no городу: "Наблюдамелъный пункм на Триумфальной Арке oмрицаем вморжение версальцев, во всяком случае скопления неприямелъских войск в этом районе не замечаемся. Командир секмоpa Рено, только что ушедший от меня, уверяем, что все это npocmo паника и что засмава Омей не захвачена неприямелем; если нескольким версальцам и удалосъ прорвамься, ux mym же oммеснили. Я разослал шмабных офццеров и вменил им в обязанносмь привесми в качесмве подкрепления одиннадцамь бdмальонов и не покидамъ ux, прежде чем они не будут paссмавлены на предназначенных им nocmax". Можете вообразить себе растерянность, потом и гнев солдат, побывавших в западной части города. По Парижу пополз приказ: каждый в своем квартале. И этот приказ отвечал потаенным, самым, так сказать, нутряным желаниям разуверившихся отныне во всем федератов: разойтись по домам, очутиться на своей улице, среди своих, подчиняться команде местных, давно знакомых командиров. Там все станет ясно и понятно, все образуется, иначе и быть не может. Коммуна борется за правое дело, значит, не погибнет. Умирают люди, ну a если суждено умереть, что ж... На площади y Ратуши собралось теперь больше трех тысяч федератов: кто сидел, кто лежал y орудий, зарядных ящиков и повозок, ждали приказа. Проносились гонцы, бросая: "Bce идет хорошо!* Строились роты, предшествуемые горнистом, и отбывали к площадй Согласия, на линию огня. Время от времени в оконном проеме появлялся ктонибудь из членов Коммуны в красной перевязи и вместо речи провозглашал только: "Да здравствует Коммуна! Долой версальцев! Победа или смерть!* На одном из дворов муниципального здания Жюль Валлес, в круглой шляпе и кожаных гетрах, с тросточкой в руках, вручал от имени Коммуны митральезу и красное знамя женскому отряду, и тридцать женщин, все с черными траурными повязкаминалевойруке, на негосмотрели испуганно; в отряд зачислили тех, y кого от вражеской пули погиб муж, брат или сын. Простоволосые, подоткнув подолы юбок, они впряглись в митральезу и повлекли ee к баррикаде на Пале-Ройяль. A тем временем главный редактор "Кри дю Пепль" уже взывал к какому-то ветерану 48 года: -- Ваше место не здесь! Идите вместе с другими! Устройте совет. Решите что-нибудь! Неужели же вы ничего не предусмотрели? Ox, черт!.. Свидетельства очевидцев трагически совпадали: всех федератов, попавших в руки версальцев, систематически расстреливают. И началось это с первых же минут прорыва. Однако XVI округ резко отличался от округов, населенных простым людом и проникнутых революционным духом. Все эти дома, стоявшие в глубине парков и садов, принадлежали богачам, знати, издавна тяготевшим к Версалю; парижане наводнили центр столицы, надеясь скрыться от непрерывного обстрела. Нашим федератам нечего было рассчитывать на поддержку этих кварталов; нескольким ротам, собранным наспех Домбровским, не удалось здесь задержаться. Таким образом, версальцы без особых трудностей достигли Елисейских Полей. Gледовательно, эти массовые расстрелы пленных при всем желании нельзя было объяснить просто яростью солдат в умопомрачении боя; не могло быть речи также и о репрессиях, коль скоро Коммуна еще не применила декрета о заложниках, коль скоро Париж еще не был предан огню. -- Решение об этой резне было принято заранее и отнюдь не сгоряча. Просто дан такой приказ,-- уверял мой кузен Жюль, которого мы встретили в понедельник утром на ступеньках Ратуши.-- Между Версалем и Парижен идет борьба не на жизнь, a на смерть, и лучше осознать это сразу. Эд, Teo Ферpe, Шардон, Верморель и Тренке -- бланкистский генеральный штаб -- обосновались в кабинете Риго, в бывшей полицейской префектуре. Поначалу эти революционеры считали победу возможной. Они все еще надеялись, что версальские пехотинцы, такие же бедняки, как и наши, воткнут штык в землю. Ho тут в самый разrap жарких споров пришло неопровержимое известие: враг систематически расстреливает пленных. Стало ясно, что отныне все надежды на братание несостоятельны. Тогда бланкисты решили запереться в центре города вместе с заложниками, вэорвать все мосты и драться насмерть! -- Риго сказал: заложники сдохнут вместе с нами; потом пошел за своим Монмартрским батальоном и вернулся... один. Его бойцы не пожелали за ним следовать, они хотят драться в своем квартале, y своего порога. К счастью еще, Мстители обороняют город... Пойду посмотрю, что там делается. Мы глядели вслед Жюлю. Мелко перебирая коротенькими ножками, выпятив мощную грудь, он петлял по площади меж составленных в козлы винтовок. Потом оглянулся и крикнул нам: -- До евиданья, други-приятели, увидимся в этом мире. Или же нигде никогда не увидимся! Стихийно возникавшие перед Ратушей бивуаки сердито переговаривались. Разгневанные взгляды бомбардировали балкон. Федераты упрекали Коммуну главным образом за недостаток энергии. Гонцы, прибывшие от Лисбонна, сообщили, что Тюркосы Коммуны и Дети "Пэр-Дюшена" -- два недавно сформированных соединения добровольцев -- защищали вместе со 151-м батальоном улицу Муфтар y Обсерватории, но два других батальона XII округа отказались выступить на улицу Деламбр, где шли бои: "Каждый в своем квартале!" B последние дни гражданин Лисбонн показал себя настоящим стратегом. Так, на улице Вавен он велел втащить десятифунтовое полевое орудие на третий этаж какого-то дома! И с этой высоты пушка била по версальцам, скопившимся на бульваре Монпарнас. B сутолоке коридоров я потерял Марту. A когда нашел, она уже успела повидать Ранвье и даже кое-кого из знаменитого Артиллерийского управления: -- Живенько едем за нашим "Братством"! Пушки нужны -- не хватает. Солнце Аустерлица позлатило Тампль. Обхватив меня обеими руками, смуглянка выкрикивала мне на yxo подхваченные в кулуарax новости: говорят, Коммуны уже не существует; двадцать делегатов собра лись, чтобы решать, a что решать? Лишь трепать по обыкновению языком и в конце концов разойтись. -- Каждый в своей мэрии -- вот что они заявляют. A всем прочим пусть занимается Комитет общественного спасения! Теперь со всех колоколен доносилось гудение набата. Навстречу нам проскакал кавалерийский эскадрон, проехали артиллерийские упряжки, прошел строевым шагом взвод моряков под рев приветственных возгласов, рвавшихся с балконов и из окон: "Да здравствует Коммуна!" Мы вдруг почувствовали себя как-то неловко, будто в чемто провинились: наша пушка "Братство" опоздала. Справа и слева в лабиринте улочек, где теснится рабочий люд, барабаны били р. На перекрестках перед лавчонками виноторговцев целые роты стариков и взводы ребятишек распределяли между собой ружья и патроны. Мы замешкались, и, желая скореe попасть в тупик, я пришпорил и без того нервничавшего Феба, a самого меня прншпоривала наша смуглянка. Перед аркой женщины Дозорного выворачивали из мостовой булыжники. Первым делом они возвели небольшую стенку с амбразурой для пушки "Братство". Когда Марта заикнулась, что орудие придется увезтй, Tpусеттка подняла крик, a за ней дружно заверещали все наши бабенки. -- Мы за нее небось сами платили! Пушка наша. Пускай здесь и остается! Впрочем, и упряжки не было. Единственный, среди присутствовавших при этой сцене мужчин -- дядюшка Лармитон, попытался было утихомирить разбушевавшихся фурий. Однако, поняв, что все его резоны ни к чему, колченоrий сапожник отступился, но иа прощанье крикнул: -- Стало быть, вам угодно ждать версальцев здесь! Хотите, чтобы они весь Париж перерезали, вам на это плевать, вас только один Бельвиль интересует... Что ж, чудесно. Hy a я лично пойду им навстречу. Желаю посмотреть, может, удастся что сделать, a не просто сидеть дома и томиться, вдруг можно их хоть чуточку задержать. Пускай я калека, a беру на себя одну баррикаду. Постараюсь уложить как можно больше версальцев. A вам, гражданочки, разрешите дать один совет: запаситесь кастрюльками, приготовьте масло и керосин и лейте на голову тьеровским солдатикам! Должно быть, впервые в жизни так надрывался и кричал дядюшка Лармитон. Пристыженные этими словами, женщины глядели ему вслед. A кроткая Леокади, его маленькая старушечка, засеменила вслед за мужем, догнала возле Фоли; и вовсе не затем она его догоняла, чтобы удержать дома, a чтобы повязать ему кашне, которое он в спешке забыл. A еще через десяток шагов они, старые влюбленные, обменялись последним поцелуем, a ведь он, как говорят, точно такой, как и первый поцелуй. Тело его нашли на следующий день к вечеру в газетном киоске на улице Ренн. Командир Детей "Пэр-Дюшена" прислал к нам с этим сообщением одного своего юного бойца: -- Ваш старичок сидел на стуле в киоске, удобно так расположился, между колен поставил табуретку, a на нее пристроил мешочек с патронами. Стрелял он по вокзалу Монпарнас. Пульнет, перезарядит, пульнет... Метко бил. Не торопился. Только иногда снимет очки и протрет их краешком кашне. A мы за баррикадой на него все глядели, друг другу на него показывали. Мы даже как-то злиться начали. Благо бы фанатик, так нет -- опрятненький такой старичок, сидит спокойно, как за верстаком. Варлен, командовавший баррикадой на углу KpуаРуж -- вы бы только посмотрели, не баррикада, a настоящая крепость,-- сколько раз нам велелувести прочь деда, да где там!.. Поди подойди, так и жарят, так и жарят. A старичок бахнет из ружья, потом махнет нам рукой -- не отойду, мол, и все так спокойненько, миленько, с улыбкой; целый час он поливал версальцев. Когда они пошли в наступление, он все еще стрелял. Мы их отогнали, мы по ним из пушек картечью били. Вы бы посмотрели, киоск весь сплошь изрешетило! A он так и остался сидеть на стуле, в очках, улыбающийся, мертвый. A к блузе пришпилил записку: "Гражданин Лармитон, Эзеб-Клодьен, ремесленник, сапожник. Дозорный тупик в Бельвиле". Дети "Пэр-Дюшена" положили тело, завернутое в одеяло, на стол, который Тереза Пунь вытащила из кабачка. Tpусеттка хотела было сама заняться похоронами, но вдруг раздался страшный крик: -- Не трогайте его! Леокади. Тем временем женщины Дозорного хлопотливо затыкали тюфяками окна, выковыривали ломом тумбы и каменные ступени. Они, даже не моргнув, отпускали своих ребятишек в пекло 6оя. Предпочли бы пожертвовать своими отпрысками, чем своей пушкой. -- Поскорей возвращайся! -- крикнула Фелиси Фаледони сыну. -- Hy разве мать понимает, что говорит,-- проворчал горбун, кинув взгляд на труп Лармитона. -- Если бы Предок был здесь,-- вздохнула Марта,-- ов бы им растолковал. -- Поди им растолкуй! Они же сумасшедшие! И он тоже ничего бы не добился. -- Нет, добился, отвел бы Tpусеттку в сторону и поговорил бы с ней! Ко второй половине дня все вдруг встряхнулись, приободрились, федераты уже не шатались кучками без толку, не болтали зря y дверей кабачков. Каждый знал, что ему полагается делать; нет, не так -- знал, что он сам считает нужным делать, по собственному выбору. На улице не был о ни души, зато через каждые двадцать метров люди деловито вспарывали мостовые, рыли траншеи, наполняли мешки землей, устраивали бойницы и амбразуры, и все это с подъемом, весело, с шуточкой, что сейчас мне, в моем capae в Рони, кажется прямо невероятным. -- A сверхy положим узлы с тряпьем, глядишь, пули увязнут... -- Сыпьте землю на мостовую, удобнее будет лежа стрелять! -_.... -- Митральезу сюда, отсюда она без промаха косить будет всех, кто на улицу сунется. -- Идите в мэрию, пусть вам дадут талоны на реквизицию хлеба! -- И на вино не забудьте! -- Одеяла бы тоже не помешали! -- На что тебе одеяла, замерзнуть боишься, что ли? -- Мертвых прикрывать... -- Матушка, a секач-то на что, неужто заячье рагу приготовлять собираешься? -- Нет, красавчик, по черепушкам щелкать будем, когда патронов не хватит. Каких только разговоров не наслушались мы по дороге, вернее, схватывали на лету обрывки разговоров под милым майским солнцем. Предместья готовились к Великому празднику. Взгромоадившись чуть ли не на гриву бронзовому льву, что на площади Шато-д'O, какой-то очкастый старик со струящейся бородой обращался к слушателям, переходившим с места на место, не разгибавшим спину, не подымавшим голов. -- Еще один клубный брехун выискался... -- Это ты зря, Марта! Этот вовсе не ломается. Просто читает новое воззвание. Чтобы всем сэкономить время. И он ни к каким ораторским приемам даже и не прибегает. Послушай сама. "Haрод, свергающий королей, разрушающий Вастилии, народ 89 и 93 годов, народ Револющш, не может допустить, чтобы в один день все плоды свободы, добытой 18 марта... К оружию!.. Ибо Париж с баррикадами неодолим!.." Вырывающие из мостовой булыжники даже глаз на него не подымали, но в их "да-вай", в их "взя-ли" звучало ликование. Гвардеец из охраны Центрального комитета Национальной гвардии, одетый в куртку зуава с поясом из синей шерсти, в красные панталоны, в черные гетры и в кепи бретонских мобилей, поравнявшись с акцизным чиновником, катившим впереди себя бочку, крюшул: -- Эй, Сатурнен! Зачем лезешь в- чужие дела? Ты ведь до сих пор даже в клубе не появлялся, a уж о наших батальонах и не говорю! -- A сейчас я здесь, кузен. Раныые я Коммуну вашу недолюбливал, это верно, a теперь возненавидел Версаль как чуму -- всю их поповскую братию, аристократишек и богачей! -- И ты сумеешь драться, кузен? Ты же пацифист известный! -- Еще как! И без поповского благословения. Пусть палачи боженьку призывают. Люди вокруг стали прислушиваться: чиновник рассказывал своему родственнику об обязательных публичных молитвах, введенных на прошлой неделе по всей Франции. Предлагалось молить господа о "прекращении бедствий, от коих мы страждем". -- Ты, кузен, должно быть, не знаешь, что Тьер приказал окропить святой водой своих разбошrаков-солдат и устроил по этому поводу торжественную мессу на плато Сатори! Бия себя кулаком в грудь, акцизный чиновник под аплодисменты всех, y кого руки в эту минуту не были заняты переноской булыжника, провозгласил: -- Я сам -- пусть вам скажет мой кузен, он мне приходится двоюродным братом по отцу,-- прежде мухи не мог убить... Прожил сорок девять лет, семь месяцев и три дня настоящим ягненком, a теперь предпочитаю подохнуть тигром, лишь бы попы снова не забрали власть! Снаряды падали на крыши соседних домов, но никто не мог сказать, как глубоко проникли в пределы Парижа версальцы в этот полдень 1871 года. На Авронское плато спускается вр. Мама сунула мне в люк маленькую мисочку с супом, такие носят с собой в поле землепашцы. -- Hy как, сынок, все хорошо? -- Прекрасно, мам. -- Только потише разговаривай. И не слишком там ворочайся. Из Парижа какие-то двое приехали, остановились в харчевне в Рони. Bcex расспрашивают. Спи снокойно, сынок. Высунувшись из-за створки двери, она огляделась, не следит ли кто за ней, не заметил ли, что она носит в сарай еду. И шепнула совсем тихо: "Моему мальчику, господа, не в чем себя упрекнутьl* A чуть позже папа приводит в конюшню Бижу. Наш старикан хрупает себе сено прямо под моим тайником, тяжко вздыхает. A то вскинет голову и принюхивается, раздувая ноздри. Слава богу, он от усталости даже ржать не может. Раздвигаю солому, служащую мне ложем. B щель вижу его огромный влажный глаз; до чего же славно, так же славно, как его запах, как стук его подков в ночной тишине. Сейчас займусь своими писаниями. Пока не догорит огарок, хотя свет мне зажигать не рекомендуется, и не только потому, что может произойти пр. Даже после всего пережитого не могу 6ез улыбки вспоминать, как мы в понедельник обедали, правда наспех, в шикарном ресторане на улице Ройяль. Обслуживающий персонал полностью остался на местах -- и грум y подъезда, и метрдотель y входа в зал, и дама при гардеробе, и какой-то тип, который вином занимается, и прислужники, и еще какие-то, которые ведают совсем уж неизвестно чем. Ни Родюки, ни Маворели, ни я даже слов таких никогдане слыхали. Ух, воображаю, какой y нас был вид-- глаза вытаращили, рты открыли, a лакей священодействует со скатертями и салфетками, с какими-то ни на что не похожими стаканами и бутылкой шампанского. Потому что нас обслуживали лакеи. Hac, как будто мы милорды какие-нибудь. И обслуживали превосходно. Хотели бы хуже, да не умели. Некоторые даже явно пытались, когда поняли что к чему, когда обнаружили, что их клиенты не герцоги, не банкиры или министры, a самая что ни на есть голытьба, бельвильская мелюзга. Ho достаточно было какого-нибудь постороннего шума, хрипа умирающего в прихожей, стука кирки, врезающейся в стенки подвала, или чаще всего разрыва бомбы на тротуаре или на крыше -- и они вспоминали, какой вокруг кошмар, и начинали безукоризненно нас обслуживать. Когда я сообщил эти свои соображения Марте, она сердито фыркнула: -- У них такое ремесло -- задницу всем лизать, значит, нужно работать не думая, a то поневоле портачить начнешь! Пока мы рассаживались, произошел только один инцидент: легкая стычка между нашим кузнецом и метрдотелем--метрдотель чуть ли не силком подпихнул кузнецу стул под зад, a кузнец слегка столкнул его с винтовой лестницы. A Пробочка не желала слезать с плеча своего глухонемого друга и сидела там, как попугайчик на насесте, и что-то себе грызла, до того страшно ей стало среди всей этой позолоты, мишуры, скульптур, панелей, посуды и хрусталя. Веселья-то не получилось, и причиной тому была не только резня на улицах. -- Черт бы их всех побрал,-- взорвался вдруг Пружинный Чуб,-- здесь тебе не просто кафе. Чувствуешь себя вроде ворa, что ли1 -- Пей спокойно свое шампанское, сынок,-- посоветовал ему артиллерист за соседним столиком, уплетавший за обе щеки омара. Накануне сюда явился один из штабных офицеров Брюнеля и вызвал хозяина. -- Ресторан закрыт,-- заявил тот. -- По какой именно причине? -- По причине... работ! -- A все эти люди? -- Персонал. Мы как раз воспользовались передышкой, чтобы прибрать помещение... -- Ресторан работал при Наполеоне III? -- Да, но... Офицер выхватил револьвер, взвел курок. A на ладонь левой руки положил открытые часы: -- Даю вам минуту, чтобы открыть ваше заведение. Успех превзошел все ожидания. Paссевшись на ступеньках лестницы, моряки Коммуны и стрелки 109-го батальона ждали, когда придет их черед пообедать, но дам пропускали без очереди и даже расшаркивались перед ними. -- Эй, вы там, уступите место дамочкам! -- Подать лучшего шампанского Флоранс, Авроре и Мари! -- Они, граждане, без передышки стреляли, мы-то видели! -- Эти имеют право промочить горло! Мы находились в самом центре укрепленного полуострова, по которому со всех сторон били отборные пушки версальцев, и с приятностью paссуждали о достоинствах вашего последнего открытия: шампанского. Так как версальцы перешли в наступление на Елисейских Полях, y Оперы и церкви Мадлен, Брюнель вынужден был возвести еще одну баррикаду на улице Ройяль, между церковью и перекрестком Сент-Онорэ... Доходившие сюда вести лишь на миг прерывали наши rастрономические беседы: -- Пушка по улице Риволи бьет. Невесело там, даже под аркадами. -- Деревья в Тюильри, как подкошенные колосья, валятся! -- Сейчас баррикад повсюду понастроили: и на улице Дюфо, и на улице Люксембург, на улице Нев-Сент-Огюстен, и на улице Монпансье... -- A на улице Театр-Франсэ, забыл? Я ee сам видел. -- Что это там горит? -- Министерство финансов. Зажигательный снаряд как жахнет в чердак, a там все их бумажки хранятся. Сразу же туда отрядили пожарных, должно быть, сейчас уже сбили огонь. Взмахнув от восторга руками, какой-то квартирмейстер опрокинул хрустальный графин, и тот раэбился. Все словно оцепенели, разговоры стихли. По-моему, мы не слыхали даже канонады, хотя она стала сильнее и ближе. Потом снова раздался смех, пожалуй, несколько принужденный. Вставая из-за стола, Марта оправила свою ситцевую розовую юбчонку, раза два-три хлопнув себя по крутому заду: очевидно, считала, что этого требует светский этикет, и, перешагивая через плечи матросов, сидевших на ступеньках, сладчайшим голоском бормотала: "Иэвиняйте, граждане!" Все мы были немножко навеселе. На нижнем этаже, превращенном в лазарет, был оставлен только один проход, так что шагать к дверям приходилось как бы между двух валов зловония и боли, чуть не цепляясь за ноги лежавших. Только сейчас здесь, в Ронн, я задним числом удивился, как этот переход не отбивал ни y кого аппетита. Мы, например, когда шли туда, даже веселились и хохотали, потому что седовласый метрдотель, величественно поклонившись, пригласил нас войти: -- Господа, простите, граждане, вы в лазарет или завтракать?.. Чудесно. Ресторан на втором этаже. Мы, повторяю, были порядком под хмельком. Путь вам преградила кучка о чем-то споривших людей. -- Вы обязаны отдать нам этого человека! Так надо! -- Нет, Коммуна отказывается отвечать преступлением на преступление! Споривших четверо. Двое "стражей Гарибальди". Один -- сорокалетний верзила с горбатым носом в красном кивере, обшитом искусственным каракулем из черной шерсти, с плюмажем в виде конского хвоста и e козырьком над глазами -- говорил с резким итальянским акцентом; другой -- юноша в красной куртке, в красных панталонах и с красньш же поясом -- нацеiшл на свою шапочку длиннющее павлинье перо. Этот говорил очень тихо, медленно, нервно хрустя пальцами. -- Гражданин делегат, этот человек должен умереть! Никакой радости мне это не доставляет, но так нужно! Пока мы с вами здесь разговарйваем, наших убивают де сятками! Необходима месть. Вы должны 6тдать нам этого убийцу! Мы готовы умереть, но дайте нам отомстить, гражданин делегат, иначе я сломаю свое ружье, да не я один! -- И сломает! Этот подлец расстрелял его родного брата! Третий, тот самый подлец, о котором шла речь, стоял, иронически улыбаясь, между двумя гарибальдийцами в выжидательной позе. Это был лейтенант-версалец, еще совсем молоденький, с нафабренными усиками, закрученными на концах, с серыми, очень живыми глазами. С него сорвали портупею и оружие. Он машинально пытался пристегнуть левую эполету. Вспоминаю тошнотворные запахн лекарств, пота и крови, стоны, ворчание одной из монахинь, ухаживающих за ранеными, которая требовала, чтобы все ушли спорить на улицу. -- Нет, мы в отличие от них не будем убивать безоружных пленных. Этого человека будут судить,-- твердил четвертый. Мы видели его только со спины и по перевязи с золотой бахромой догадались, что это делегат. -- Я же ему говорил, но он слышать ничего не желает! -- твердил первый итальянец. Из-под козырька, надвинутого на HOC, выползли две крупные слезы, с трудом прокладывавшие себе путь сквозь пыль, облепившую все лицо. Высокий гарибальдиец смахнул их тем же жестом, каким, должно быть, неделю назад смахивал где-нибудь под Ванвом или Нейй кровь с подбородка,где еще гноился затянутый свежей корочкой шрам. -- Гражданин делегат, если вы не будете карать наших палачей, не рассчитывайте больше на нас! Ветеран-гарибальдиец одобрял слова своего молодого товарища, покачивая головой, и по его пиратской физиономии снова скатились две слезы, такие тяжелые, что он поднес было к глазам руку, но, спохватившись, вытер HOC пятерней, желая скрыть этот неуместный плач. -- Дитя мое, ни я, ни кто другой из членов Коммуны не даст вам разрешения на это убийство. Застыв за спиной Бардена, так и не спустившего с плеч своего попугайчика, мы слуiпали и молчали. Было что-то страшное в этом споре, который велся в самых умеренных выражениях, самым спокойным тоном, но за этим бурлили, вопили во весь голос, сталкивались идеи в оглушительных ударах грома. -- Прошу тебяr умоляю, забудь об этом убийце, вернись в строй. Делегат обнял юношу, прижал его к груди. Слишком длинное павлинье перо проехалось по yxy пленного и по носу итальянского ветерана. Кисть Марты, забравшись под рукав моей рубашки, всползла к предплечью, маленький, сердито царапающийся зверек. И легкое прикосновение, словно крылышко бабочки, ee теплых, чуть шершавых кончиков пальцев... Гарибальдийцы ушли, понурив голову, a пленный офицер остался под присмотром троих стариков федератов, стороживших монахинь, которые недолго думая приспособили своих стражей ухаживать за больными. Наконец нам удалось гуськом выбраться на улицу. Бросив беглый взгляд через левое плечо, мы узнали члена Коммуны -- сапожника Тренке, выбранного в нашем XX округе на дополнительной баллотировке 16 апреля и назначенного в Комиссию общественной безопасности. Он шел, уставив свои добрые болыпие rлаза куда-то вдаль, лоб его блестел от пота, a щеки от слез. Три блестящие жемчужины застряли в его коротко подстриженной бородке. Пробочка тем временем решилась покинуть свои насест. Ee другу-исполину не требовалось даже шевелиться, a тем более сгибать свои огромные ножищи на манер слона, когда корнак сходит на землю. Нет, малютка Пливар легко соскользнула вниз, так рабочий, натянув телеграфные провода, спускается прямо по столбу. На улице Ройяль трубы сзывали людей к бойницам, чтобы отразить новый штурм. Выйдя из ресторана и вступив на улицу, мы успели только броситься ничком на плиты тротуарa. Осколки снаряда забарабанили о камни мостовой. Рваным пунктиром пронесся ужасающий гул, потрясший воздух, вспышки, обломки, дым, пыль, 6рызги выбитых стекол и витрин, вихрь травинок. Леденящий душу вопль. Впервые в жизни из глотки Бардена вырвался членоразДельный крик -- неважно, что он означал: "беда" или "боже". Кузнец стоял перед нами гигантским каменным изваянием, со скрещенными на груди руками, a мы, подымаясь с земли, ощупывали, цело ли y нас все. Посреди мостовой крошечным комочком лежала бездыханная девочка. Снова падали бомбы, падали совсем рядом, a Барден медленно двинулся к маленькому тельцу, упал рядом с ним на колени, заслонив от нас убитую. Потом глухонемой великан поднялся на ноги и повернулся к нам. Он нес на вытянутой правой руке девчушку, где-то на уровне своей груди. Все так же медленно проследовал он обратно, держа на широко открытой ладони Пробочку, как с ума сводящую милостыню. И тут мы даже вздрогнули от изумления, вспомнив, что всегда видали Бардена только с улыбкой на лице, только со смехом на губах. Голова и ручки вяло свисали по одну сторону ладони, поддерживавшей тело, a ножки болтались по другую. На левой ляжке, обтянутой бархатной юбчонкой, выступили круглые, как монеты, алые пятна, и такие же точно кровавые пятна отмечали каждый шаг кузнеца по развороченной мостовой. Он снова вошел в двери роскошного ресторана. Убеленный сединами метрдотель поспешно уступил дорогу гиганту с его невесомой ношей. И эта поспешность была далека от профессиональной привычки стушевываться. Глухонемой шагнул туда, где стоял пленный лейтенант, и вперил взор в егоглаза.По-прежнемудержателодевочки на правой ладони, он протянул вперед левую руку. Потом ухватил всей пятерней нижнюю челюсть лейтенанта, который глядел на Бардена как загипнотизированный. Сжал челюсть с такой силой, что закрученные кончики усов чуть не коснулись глазниц, ударил, всего только раз ударил его головой о стену и отнял руку. Череп лейтенанта разлетелся, как будто разорванный снарядом, a тело сползло по стене и осталось внизу, осев, с corнутыми коленями, открытыми ладонями, обращенными к потолку. На деревянной панели стены была изображена Венерa на качелях. Солнце золотило под доской качелей яркокрасное пятно, сделанное кистью художника, a под ним растеклось похожее на кусок ободранной туши другое, столь же ярко-красное пятно. Барден вышел на улицу. Te два гарибальдийца, очевидно укрывавшиеся от разрывов, снова очутились y подъезда ресторана. Когда мимо них прошел кузнец со своей скорбной ношей, юноша с павлиньим пером на шляпе обозвал его сволочыо. Мы издалека следовали за Барденом до самой Вандомской площади. Люди молча расступались перед ним. Мы видели, как он обогнул остатки колонны, перелез через баррикаду на улнце де ла Пэ, все так же держа перед собой на вытянутой правой руке тельце Пробочки, a левую обтирал о штаны; мы поняли, что великан Барден возвращается к себе в Бельвиль. Первый день недели прошел как-то слишком. быстро, так по крайней мере показалось мне. A ведь стемнело в положенное время, да и дни уже стояли длинные. Когда я роюсь в памяти, она подсказывает мые только разрозненные картины, обрывки фраз, и я не в силах привести их в порядок. Центральный рынок превратился как бы в плацдарм некой крепости. Здесь царило обычное оживление, только вместо капусты в ивовых корзннах покоились бомбы, огородницы перетаскивали ящики с патронами, сталь штыков затмевала грозди сирени. Пожарные Коммуны сбили огонь, охвативший министерство финансов, однако этой же ночью, которая была уже не за горами, новый зажигательный снаряд подожжет здание, и пожар уже не удастся потушить. -- A он самый настоящий революционер,-- процедила сквозь зубы Марта.-- Этот не говорит, a действует. Она имела в виду Бардена. Вообще-то она была не в духе. Пролезая под какой-то изгородью, чтобы укрыться от разрывов картечи, она порвала свои) черную kофту. Теперь над левой лоиаткой свисал треугольный кусок ткани. Ветер, играючи, поднимал клок и щекотал Марте yxo. Она отмахивалась от этой назойливой щекотки, как от комаров, хлопая по лопатке ладонью. Раз она промахнулась, хватила себе по щеке и прямо зашлась от злости; как она взглянула тогда на меня своими бешеными глазищами! Пефвая нз багровых ночей спустилась на Париж. Сумерки притупили ружейную перестрелку, приглушили гул канонады. Бой барабана -- еще один батальон, двести человек, шагает под знаменем цвета крови. Насупившиеся офицеры, каптенармусы, артиллерийская прислуга при зарядных ящиках, взмыленные гонцы -- все это проносится на всем скаку мимо маркитанток, a те фыркают, подхватив юбки под коленями. Марта потащила меня за собой -- мы поднялись по одной ей известной лесенке на карниз башни Дома Ком муны. B такие вот минуты наша смугляночка испытывала потребность видеть Париж y своих ног. Огненные фонтаны брызг взлетали с берегов Сены прямо к звездам, все еще горело министерство финансов. Марта укрылась в моих объятиях. На миг я подумал, что дитя Парижа испугалось Парижа, потом вспошшл, что она беременна, мы с ней больше к этому разговору не возвращались! Мы любовались Парижем, окутанным покровом божественной ночи, и я думал, что Творец, если только таковой существует, Великий Маниту или, если угодно, боги Олимпа, ну пусть просто Верховное Существо -- каждый в свои черед влюблялись в этот город и тогда являли его нам в несказанной ипостаси. Где же версальцы? Где-то там, за этой странной, колышущейся и податливой стеной, которая paссекла столицу надвое. Пушки их утихомирились, раскаленные стволы ружей остыли, но там, позади этой железной стевы, за этим надежным, как стальной сейф, 6линдажом слышно их дыхание. Они отдыхают, как положено по уставу. Спят крепким сном. Ими командуют беспощадные генералы, профессиональные военные. Их маршрут выверен, и им нет необходимости знать, куда они идут. Им преподали искусство убивать в специальных училищах. У них ремесло, a y нас всего лишь верa. Им отдают приказы, y них и мыслей-то не осталось. A y нас столько идей, чересчур много идей. Мы стали неиссякаемым источником идей, и чем больше мы их отдаем, тем больше их y нас становится. A те тверды как сталь, как остро отточенное стальное лезвие, они упорны и сильны, до чего же они сильны! Они -- тяжесть, они давят все вокруг, они, вобравшие в себя вековой груз человечества, две тысячи лет несправедливостей и преступлений. Там за стеной -- мрак. На нашей стороне -- свет. За исключением занятых неприятелем кварталов, улицы и бульвары освещены, как обычно. Свет -- прежде всего, и тем хуже для тех, кто излучает свет! Вчерa я притаился, словно умер, в сущности, мне и полагалось бы умереть. Приходили те двое из Парижа. Бродили вокруг нашей фермы. Просидели почти до вечерa на кухне под тем предлогом, что ждут, мол, хозяина. Расспрашивали, но не в лоб, болтали без передышки, то один, то другой -- словом, действовали напересменку. Вопросы задавали туманные, шли к цели не прямо, a в обход и очень искусно. .Только к вечеру папа с мамой поняли, в чем дело: парижских шпиков интересовало лишь прошлое и связи Предка. Bo всяком случае, пока что только это. Сказали, что снова придут. Поэтому вчерa я остался без еды. Бог с ней, с едой; хуже другое •--не могу ни шелохнуться, ни писать. Поистине я должен затаиться как мертвец. BTOРНИК, 23 МАЯ 1871 ГОДА V Сегодня обед принес мне сам папа: -- Слушай, Флоран, может, лучше будет, если ты мне станешь каждый день отдавать свои листки. B такой форме он хотел дать мне понять, что шпики из Парижа могут в любой момент вернуться на ферму и что я еще отнюдь не в безопасности. Моя сумка! Отец только о ней и думает. Сумка из дрянной ткани, битком набитая тетрадями, именами, подробностями. Теперь, когда в Версале идут военные суды, мои записи приобрели взрывную силу динамита, и отец первым делом подумал о сумке, о том, как бы получше ee припрятать. Что за человек! На следующий день он спросил меня, снизу через щель в полу чердака, можно ли ему прочесть мои тетради. B кухне всю ночь горела свеча, a на следующее утро отец не пришел запрягать Бижу; теперь он все прочитал, я догадался об этом, прежде чем он попросил уменя продолжения, по его глазам догадался и по звуку голоса. Сумку он оставил y себя, a потом явился и вернул мне револр. Прежде всего одуряют запахи: керосина, скипидара -- они въедливее всех прочих, от них еще издали начинает щипать глаза. Потом взрыв, вернее, тот протяжный и глухой звук, с каким рвется сукно, какое-то адское сукно, и рвут его в гулком гроте. Феб сбросил меня на землю. Он брыкался, ржал, вставал на дыбы и так запрокидывался, что я боялся, как бы он не pухнул навзничь, задрав к небу все свои четыре копыта -- тогда он непременно сломал бы себе хребет. К счастью, я не выпустил поводья. Жеребец совсем обезумел от этого полыхания. Пришлось отвести его к СенЖермен-л'Оксеруa, покрепче привязать к решетке мзрии I округа. Надо сказать, это был действительно пожар из пожаров! Чудовищный взрыв: на воздух взлетел Павильон Часов. Чистая работа! Апартаменты, салоны, часовня, театр, Павильон Флоры, a также Павильон Марсан... каждому отряду свои участок. Паркеты, стены, панели и лепнина были тщательно промазаны керосином и скшшдаром. Бочонки с порохом расставили в ряд в Маршальском зале и начиная от площадки парадной лестницы вплоть до середины дворa. Кроме того, между всеми второстепенными очагами взрыва рассыпали дорожкой порох через залы и коридоры; последняя дорожка из Павильона Часов выходила далеко во двор, так что можно было, не рискуя взорваться самому, поджечь порох. -- A чтобы промашки не получилось,-- объяснил мне какой-то молоденький федерат,-- мы зарядные ящики сверхy еще порохом присыпали. И в погребе их полнымполно -- двадцать две штуки. Вот если бы Коммуна всегда все делала так основательноl Огонь вспыхнул сразу. Языки его рвались сквозь все отверстия, будто сквозь прорези жаровни. Гигантские столбы пламени рассыпались краткими рыжими вспыш ками или плясали высоко в небе, расточая невыносимый жар; стены императорского дворца коробились, вспучивались, потрескивали и выли человеческим голосом, словно чудовище, извивающееся в агонии. Огромные челюсти огня пожирали роспись плафонов, лепные орнаменты и хрусталь, полировку, картины и статуи, горделивые залы, величественные лестницы, парадные коридоры, разубранные цветами покои, тайные апартаменты. Деревья и кустарники, к которым подобрались змейки пламени, трещали и гибли, скрученные тоскливо воющим смерчем. На берегах Сены издыхал дракон, корчась и изрыгая пламя. Бержере велел вынести стол на терpacy, соединяющую Лувр с Павильонами Тюрго и Ришелье. И пировал там со своим штабом. -- Холодный ужин, как в высшем обществе! -- воскликнул кто-то из сотрапезников. -- Да, мой милый, но зато какое зрелище... Федераты с соседних баррикад, сбежавшиеся поглядеть, показывали друг другу полковника Дарделя, коменданта Тюильри, полковника Бено, командира пяти батальонов полубригады Бержере, коменданта Лувра, и еще многих офицеров, чьи фамилии я не запомнил. Тут-то я обнаружил Марту, оживленно болтавшую с каким-то здоровенным усатым парнем, лоб y него был квадратный, взгляд прямой, a повадки крестьянские; он оказался майором Буденом, тем самым, что несколько часов назад приказал расстрелять трех пленных y стены Павильона Часов, который сейчас пылал, как факел, среди рыжеватой мглы. *' Эмъен Буден, сорока mpex лем, смоляр, родом из Ионны, награжденный медалями за Крымскую войну. Вернувшисъ после Севасмополъской компании, он снова взялся --за свое ремесло в XVII округе на улице Сальнев и в качесмве смоляра рабомал в Тюильри в покоях импеpaмрицы. Замем он всмупил в Кавалерийский добровольческий корпyc Республики под командованием Дарделя, a mom после своего производсмва в полковники и назначения на должносмь коменданма Тюильри в свою очередь произвел Будена в капиманы и сделал его своим адъюманмом. -- Объясни, пожалуйста, Марта, почему это он тебя так интересует? -- Дурацкая твоя башка, никогда ты ничего не понимаешь! Сегодня днем он велел троих расстрелять, вечером поджег все эти деревянные панели, которые сам же сработал... И это еще не конец, поверь мне! Сбившись под деревьями, служители Тюильри смотрели на пожарище. Около десяти часов им объявили, что каждому дается пятнадцать минут, чтобы очистить дворец. Жар был такой, даже на расстоянии, что ужинавшим пришлось скинуть куртки, и такой стоял треск и гул, что приходилось орать во все горло. -- Мы окружены, вернее, почти окружены! -- кричал майор Серва.-- Версальцы уже на Елисейских Полях, на левом берегу наши удерживают лишь отдельные участки, и то ненадолго. Только что пала Вандомская площадь. На улице Мулен баррикада под угрозой. Стрелки, которых я послал на правый берег, вынуждены были отойти и укрыться за стеной, a этот безумец Брюнель по-прежнему удерживает улицу Ройяль! На пощаду надеяться нечего! Наши солдаты следят за каждым нашим шагом... Иначе мы поступить не могли, не ради развлечения мы пошли на такое. -- Замолчи, Серва, надоелt Дай себе волю и не угрызайся, a главное, иезуит, не порти удовольствия другим! -- завопил Буден, новый любимчик Марты. -- За твое здоровье, Серва, выпей это вино императрицы, последние бутылки остались...-- добавил кто-то.-- Выпьем же за Социальную республику, потому что ничто так не сушит глотку, как горящие дворцы. Падающие звезды, которые гнало в сторону Лувра прямо над головой пирующих, вызывали восторженные крики. От горевшего лака шла такая вонь, что даже в горле першило. Какой-то мужчина лет пятидесяти, в рединтоте, с красной кокардой в петлнце, похожий на Валлеса, когда тот еще носил бороду, взгромоздился на стол и вещал что-то, подняв хрустальную чашу к пурпурным облакам дыма, прошитым золотыми и серебряными блестками, беспорядочно кружившимися в небе. -- Я высоко оцениваю этот поджог, как акт абсолютно моральный, заметьте это, граждане. Мы видим, как уносится в клубах дыма твердыня монархии, этот ненавистный символ подлого прошлого, этот зловещий дворец, откуда шли приказы убивать народ, где все это замышля яось, где славословили преступления, ыаправленные против общества! Я готов плясать от радости, видя, как он пылает, словно ветошь! Слава вам, граждане, вам, которые мужественно взяли на себя инициативу и совершили акт высшей морали, высшей народной справедливости! Под радостные клики людей, обсевших все скамьи и балюстрады, толпа двигалась в направлении обстреливаемого картечью берега, чтобы полюбоваться на пожар Дворца Почетного легиона. Бенуа Декам, бывший кровелыцик, a ныне зачисленный в личную охрану Эда, рассказывал нам, как все произошло. Участыики этоvo дела облили керосином не только проклятый дворец, но и частные особняки на улице Лилль. Женщины не поскупились на горючее. Когда все было готово, Эд с развевающейся по ветру бородой въехал на середину улицы, выпятил грудь, взмахнул саблей, дав сигнал к началу операции. Грохнул револьверный выстрел, поджегший ручеек керосина -- и бах!.. Ужин пришел к концу. Гости Бержере остались свдеть за столом и, задрав головы, багроволицые, с трепещущими ноздрями, принюхивались; бороды и шевелюры их пронизывал свет, и все они молиа глядели на алые потоки, на круговорот огненного наводнения, превращавшего эту майскую ночь в ту самую, первую, что создал Творец. Bo дворе казармы Лувра полковник Бено сцепился со стариком, хранителем Тюильри, остававшиися на своем посту и при Республике, и при Коммуне. -- Господин полковник, напрасно вы разрешили ввезти во двор артиллерийские зарядные ящики. Музей может взорваться! A там собраны бесценные сокровища! Полковник Бено кликнул двух федератов: -- Выньте-ка револьверы и отведите этого холуя на площадь Наполеона. Пусть оттуда любуется, как горит дворец его хозяев! От дыхания пламени взлетали черные мотыльки, сыпались дождем раскаленные угли. Шагая взад и вперед среди искр и алых отсветов, генерал Бержере, прижав левую руку к сердцу, a правую с вытянутым указательным пальцем воздев к небу, полузадушенному беспорядочно мятущимся дымом, диктовал депешу, предназначенную Коммуне: "Только что исчезли последние остатки королевской "власти. Я желал бы, чтобы такая же участь постигла все памятники Парижа". Диктовку прервал какой-то запыхавшийся мальчишка, который от имени Брюнеля -- и своего собственноro тоже -- принялся крыть всех и вся: дует восточный ветер и из-за пожара Тюильри еще действующие батареи фактически прекратили стрельбу, более того, им отрезан путь к отступлению. Это оказался наш Торопыга. -- Хрен с ним, с отступлением,-- сказал он нам,-- a вот Пружинного Чуба сейчас убили. Дантова ночь. Весь левый берег полыхает, как кор. (Горели: сорок домов на улице Лилль и на улице Бак, Дворец Почемного легиона, Государсмвенный совем, Монемный двор, дома на углу улицы. Kpya-Руж; на правом берегу -- Пале-Ройяль, Тюилъри, дома на улице Ройялъ и минисмерсмво финансов --это последнее загоралось дважды.) Целую неделю стояла адова жара, и памятники вспыхивали, как спички. Ослепительный свет, свет Апокалипсиса заливал весь Париж. Восточный ветер усилился. Он подгонял атакующих, накрыл богатые кварталы зыблющимся темным тюфяком дыма, но от Тюильри слал он также раскаленные угли прямо в спину последних артиллеристов Брюнеля. Шквальный порыв прибивал кземлетучи искр, рыжий пар, густой дым, от которого задыхались бельвильские ребята, из последних сил старавшиеся под командованием маркитаятки Машю втащить на лафет огромную пушку, которая валялась среди обломков pухнувшей балюстрады. -- Где Пружинный Чуб? -- взвизгнула Марта.-- Где он? Блуждающие огоньки перебегали по развалинам фонтанов, фонарям и статуям площади Согласия. Рухнувшая среди двух трупов статуя города Лилля, хоть и обезглавленная, гордо вздергивала подбородок, отказываясь принимать случившееся. -- Его перенесли в морское министерство,-- вмешался Шарле-горбун.-- Ho вам-то зачем туда идти? Вас тоже ухлопают. Он возился y пушки, и от усилий даже горб его подрагивал. На улице Ройяль над какой-то потерной болталась на удавке крыса, a над ней прицепили надпись: "Смерть Тьеру, Мак-Магону и Дюкро -- пожирателям народа*. Было уже за полночь. Лазарет устроили в морском министерстве. Доктор Маэ, стоя в дверях, преграждал дорогу носильщикам, тащившим бутыли с горючим. -- Вы не смеете, не должны. Некоторых раненых нельзя транспортировать. Брюнель, отказавшийся подчиняться многочисленным пркказам Коммуны об отступлении, только что получил от Комитета общественного спасения грозный приказ очистить позиции, но предварительно зажечь и взорвать морское министерство. -- Что ж, доктор, мы-то еще можем прибегнуть и к нным мерам, a вот когда версальцы нагрянут, ваши больные живехонько выздоровеют! Потом начался кошмар, да еще Марта чуть нас не свела с ума. Пружинный Чуб был лучшим ee другом, ee единственной семьей, и она решила во что бы то ни стало разыскать его тело, перещагивала через раненых, умирающих, переворачивала, передвигала трупы. Я хотел было ee утихомирить -- куда там, она отбивалась, царапала меня, чертыхалась, но глаза y нее были сухие. Пришлось оглушить ee ударом кулака по голове и взвалить себе на плечи, как куль с мукой. Когда мы снова нашли Торопыгу, он дернул меня за сумку: -- Живо! Жарьте отсюда, очумели, что ли, дьяволы! Беспорядочно метавшаяся толпа вынесла нас на улицу Риволи, но разрыв картечи остановил наше бегство. -- У-y, черт! -- вдруг завопил Торопыга. -- 4 его это ты? -- По-моему, маслина мне прямо в брюхо угодила. -- Залезай сюда!-- крикнула Марта, спрыгивая с моих плеч. Пробив стены, версальцы с Вандомской площади проследовали через отель Рэн и обошли сзади баррикаду, преграждавшую улицу Кастильоне. Они обстреливали нас изо всех окон, словно в тире, a мы тем временем пытались перелезть через ограду Тюильри. Торопыга, которого я нес на плече, лишь слабо стонал, хотя его и здорово трясло, ко рубашка моя стала липкой от крови. Я быстро перебросил свою сумку с бока на зкивот. Марта плелась позади. Сотни людей бежали по набережным правого берега в густейшем дыму, под ливнем пуль и р. Само небо, казалось, вспорото багровым рубцом. Справа от нас струилась дымящаяся огненная река. Зажатые между двумя потоками -- крови иогня,-- бежали куда-то люди, отплевываясь, кашляя, задыхаясь, не вытирая слезящихся гневных глаз. Феба мы обнаружили y решетки мэрии, чему немало удивились. Кругом толклись федераты, батальоны Бурсье, которые подожгли Пале-Ройяль и теперь отошли. Я попытался было пристроить потерявшего сознание Торопыгу на сшray Феба, но конь слишком горячился. Пришлось Марте вести его под уздцы, a мы, то есть Филибер Родюк, Шарле-горбун и я, несли на шинели нашего Торопыгу, нашего продавца газет. -- A где дочка мясника? -- спросила вдруг Марта. -- Ортанс все время была с Пружинным Чубом, при ней ему и пуля в голову попала,-- пояснила Адель Бастико.-- Когда его тело перенесли в морское министерство, она за ним пошла, и с тех пор ee никто не видел. Сейчас не время было пускаться в подробности, надо было бежать бегом, тащить раненого, который становился все тяжелее, вести под уздцы лошадь, которая не желала нас слушаться, среди раскаленного дыма, проникавшего в ноздри, в рот и обжигавшего нам нутро. Пожарище отражалось в багровых водах Сены и отбрасывало на весь фасад Ратуши огромное белесоватое пятно. Баррикада скверa Сен-Жак была укреплена стволами только что срубленных деревьев. Она, баррикада, была как чудище какое, и на ней, высоко подняв факелы, торчали часовые и орали вслед каждому: "Проходи!" A позади нее, вокруг бивуачных огней, спали люди, словно живым ковром укрывшие всю мостовую. Окна Дома Коммуны светились. Делеклюз, Ранвье и еще несколько несгибаемых бодрствовали, подписывали приказы, проверяли счета. Какой-то призрак слонялся по этому полю спящих, напоминавшему поле после битвы. Он перешагивал через тела, каким-то чисто дамским жестом подбирал полы своей необъятной шинели, не перетянутой поясом. Время от времени он деликатным пинком ноги будил кого-нибудь из федератов. Короткий диалог, какое-то звяканье... Оказалось, это просто-напросто казначей, разыскивающий ротных счетоводов и вручающий им деньги -- по тридцать cy на душу. За спиной y него 6олтался мешок. Hy прямо Рождественский дед со своей пышной белоснежной бородой. Над пылающим Парижем смолкла канонада. Все многочисленные дворы Ратуши превратились в караван-сараи, и суетня там была соответствующая. Приносили раненых, вытаскивали трупы, грузили зарядные картузыи снаряды в повозки и омнибусы, с грохотом выезжавшие на рысях через узкие арки. B коридорax гулко отдавались стоны и смех. Конец ночи мы провели y изголовья Домбровского. Генерал скончался ранним вечером в Ларибуазьере, после жестоких страданий (несмомря на все героические усилия главного хирурга докмоpa Кюско). Незадолго до захвата лазарета версальцами майор Брионсель перевез на фиакре его тело в Ратушу. Поляка отнесли на второй этаж, в так называемую Голубую спальню, которая в свое время была отведена для дочери барона Османа; его положили на обтянутую лазурным атласом кровать Валентины Осман. Комиссар полиции, он же рисовалыцик Пилотель, вышед из спальни, зажав под мышкой папку с набросками -- набросками с усопшего. Какие-то тени, неслышно ступая на носках, приближались к атласному ложу и запечатлевали поцелуй на челе гgнерала, перешептываясь по-польски. Среди них мы узнали нашего Янека из Дозорного, он тоже прикоснулся губами к челу усопшего, дал клятву над телом и отошел к своим друзьям эмигрантам, толпившимся втемномуглу. Восковое лицо Домбровского, лежавшего на левом боку, было повернуто в их сторону. Огонек свечи силился прогнать узенькие полоски тени, залегшие на этом маленьком лице. Казалось, полуоткрытый глаз и кончик острой бородки генерала одобряли приглушенные- речи его мятежных соотечественников. Марта уткнулась головой мне в грудь. Она где-то потеряла свою алую ленту, и ee рассыпавшиеся волосы щекотали мне HOC. Дыхание стало ровнее. Она вся ушла в созерцание этого маленького мертвого человека, этого великого генерала, которому по мерке оказалась девичья постель. "Поляки... Польша... польский...*. Эти слова то и дело доносил до нас беспокойный шепот из темного угла спальни. Мы разобрали также слово "Ярослав" и, пожалуй, больше ничего не поняли, но мы знали, что там вспоминают жизнь мятежного вождя. B том уголке девичьей спальни вместе с рассказами о 6 ушедшем титане возникали кавказские ветры, варшавские ружья, сибирские снега. Нет, не речь над могилой, a просто шелест уважения и любви. Мы уловили также раза два имя Флуранса, нежное и сильное слово, посмертный дар воину, алый цветок в бокале вина с острова Крит. -- Польша,-- шепнула мне Марта с придушенной яростью.-- Польша! Наша Польша! О, Флоран, Флоран! Неужели и мы коrда-нибудь станем чьей-то Полыпей? Она протянула мне губы. У них был вкус порохa и гари, дыхание ee обжигало, сама душа ee была пропитана запахом пожарищ. После того как и мы тоже принесли свою клятву генералу Домбровскому, Марта заснула, привалившись ко мне, на хлипком канапе, заснула, пожалуй, даже счастливая. A между тем моя рубашка, пропитанная кровью Торопыги, совсем задубела. A между тем красное знамя, которым прикрыли тело героя, вопияло на голубом атласе Валентины, но зато в темном уголке не умолкал шепот, блестели в полумраке глаза, слышалась мелодия растоптанных костров и мятежей, тлеющих под пеплом. Поляки... Польша... извечная мелодия схваченной за горло надежды. 24 МАЯ. СРЕДА. 1871 ГОД Утром в среду Коммуна, или, вернее, то, что от нее уцелело, обосновалась в мэрии XI округа. Уже к утру версальцы стали хозяевами доброй половины города. Красные панталоны, коим показывали дорогу квартальные патрули, еще ночью заняли I округ. После боя -- резня. Труп докторa Напиа-Пике, расстрелянного на улице Риволи, пролежал там целый день, причем победители стащили с него башмаки. Той же ночью было убито много женщин. На заре гражданин Бурсье, член Ценмрального комиjnema Националъной гвардии, в полной полковничьей форме, в красной перевязи с серебряной бахромой, mom, что защищал, a помом предавал огню Пале-Ройяль, объявил: -- Я должен noпрощамься с женой. Он осмавался y себя не больше чемвермu часа. Спускаясь no лесмнице, сказал консьержке: -- Я nocмуплю, как другие. Похороню себя под развалинами. B mom же час капиман Бернар, защищавший ПалеРойяль вмесме с Бурсье, забежал в последний раз к себе домой на улицу Арбр-Сек. Он сказал домохозяину, гражданину Бюзону: -- Я смоял перед баррикадами, ко пули от меня омказались. Мне жаль только моей мамеpu. Площадь перед мэрией XI округа сплошь кишела из конца в конец людьми. Сюда стекались остатки 6атальонов, уцелевшие после вчерашних боев, вольные стрелки, федераты в разномастной форме, a то и вовсе без формы, и каждый вносил свою лепту свидетельств и rнева. Особенио ярился 66-й батальон, который сражался в собственном квартале. Тот самый батальон, который отчаянно защищал церковь Мадлен и теперь устроил штаб-квартиру в двух шагах отсюда, в маленькой лавочке на улице Седен. -- Шестеро наших смельчаков,-- рассказывала батальонная маркитантка,-- были окружены, взятывплен и расстреляны на наших глазах. A мы, мы укрылись чуть подальше и видели, как их поставили к стенке. Ничего мы для них сделать не могли. Мы смотрели, как падали они, сраженные пулями, с криком: "Да здравствует Комшуна!" Эта смелая женщина, одетая в военную форму, была знаменита. Многим была знакома сдвинутая на затылок круглая шляпа, расстегнутая куртка, красный пояс. Звали ee Маргарита Генде, по мужу Лашез. Газета "Кри дю Пепль* воздала должное мужеству, проявленному Маргаритой под огнем на Шатийонском плато 3 апреля: "Она и солдат, и хирург. Львиная кровь течет в жилах этой храброй женщины". Статья была вывешена в булочной на улице Седен. Федераты 66-го все были с улицы Рокетт, с бульвара Вольтер и из Менильмонтана, a также из тех ремесленных улочек, которые расположены вокруг мэрии, где ныне была резиденция Коммуны. Квартал трясло в приступе грозной лихорадки y подножия статуи Вольтерa. Беглецы, раненые, убитые, повозки и военное снаряжение -- все, отступая, стекалось сюда. Коммуна была теперь будто одной семьей, собравшейся по случаю какого-нибудь из ряда вон выходящего события. Расспрашивали о том, о другом, как бывает среди съехавшихся на сборище дальних родственников. И так мы узнавали все. Узнавали об отмщении и смертях, делились плохими и добрыми вестями. Собравшаяся вместе семья наконец-то обретала единую коллективную душу, кипевшую грозным рокотанием. " Армия Коммуны была столь малочисленна, что одни я те зке люди постоянно встречались друг с другом". Луиза Мишель -- Их было четырнадцать. Женщины заряжали ружъя, мужчины стреляли. Я застряла y окна и не могла выбратьея ни через верх, ни через низ -- лестшщу разбило, и она висела, не доходя до полу. Вдруг слышу: "Сдавайтесь! СдавайтесьЬ -- "Ни за что! Да здравствует Коммунаl* Так их всех и убило, до последнего человека. Остались только две женщины. Версальцы поставили их к стенке. Под дулами ружей женщины плевали им в лицо, проклинали. -- Скореe сюда! Измена!.. Бакалейщик на углу улиц Седен и Попенкур отказывается давать консервы. -- Факел, граждане, лишь только факел -- нелобедимое оружие, это единственное орудие, которое нельзя уничтожить! Восставшие будут передавать его, как эстафету, из рук в руки на всем пути гражданских войн! -- A ведь этот юноша, гражданин студент, прав! Это говорю вам я, ветеран 48 года, старый бланкист, и я тоже могу вам напомнить те случаи, когда пламя освещало мировую историю, вспомните хотя бы Нумидию, Карфаген, Сарагосу, Кремль! Ноздри слушателей чуть вздрагивали, как подрагивают ноздри дьва. Воздух Парижа слегка отдавал гарью. Говорят, что делегаты Коммуны и некоторые военные командиры под дулами своих солдат настаивали на том, что следует спасти от огня Лувр, Национальную библиотеку, Пантеон, Собор Парижской богоматери, часовню Сент-Шапель и Национальный aрхив. Они готовы были пасть от руки своих же ради спасения нескольких книжонок и какой-то там мазни на стенах, но их солдаты, вот чудаки, не стали стрелять! Мужчины и женщины, устроившиеся y ограды статуи Вольтерa, очень хвалили Тотоля -- того самого командира батальона, который желал взорвать Пантеон. -- Вот уж кому плевать было на все эти храмы славы и гробы со знаменитыми упокойникамиl Ho гражданин Валлес запротестовалl Тотоль еще хотел взорвать церковь Сент-Этьен-дн5'Мон я. Библиотеку святой Женевьевы! A один старичок, маленький такой и голос еле слышный, сказал так: "По совести говоря, граждане, для вящей славы Коммуны нам, мне кажется, обязательно надо быть там, когда взрыв произойдет. Так-то оно лучше получится, если мы оттуда не уйдем и взлетим вместе с версальцами. Я, граждане, не оратор, но кое-что смекаю... Вы меня извините, я человех застенчивый и никогда еще публично не выступал. Ho вот сегодня я в первый раз посмел и, по-моему, сделал превосходное предложение. Только уж давайте поторапливаться, если мы еще долго будем так болтать, никогда мы не взорвемся...* У подножия статуи Вольтерa смеялись с особенным удовольствием. Приятно было думать, что есть чисто революционные мотивы уважать старость. Появились главные делегаты Коммуны -- Вайян, Авриаль, Журд, Верморель, Тейс, Валлес, Лонге* и Делеклюз. Они прошли сквозь почти враждебно молчавшую толпу, исчезли в подъезде мэрии XI округа. Последнее заседание Коммуны сосмоялосъ в восемь часов ympa, npucyмсмвовало пямнадцамь человек, принявших не без дискуссиu решение покинумь здание Рамуши. Старик Делеклюз, валившийся с ног от усталости, пытался еле слышным голосом втолковать присутствующим, что Коммуна родилась в Ратуше и именно в Ратуше ee избранники должны умереть. Между тем комендант Ратуши Пенди завершал последние приготовления к поджогу. И только тогда Габриэль Ранвье последним присоединился к остальным -- убедившись, что все будет сделано как следует. Лефрансэ и Жерарден явились к своим товарищам в мэрию XI округа между десятью и одиннадцатью часами. Оии рассказывали, еще ошеломленные всем, что пришлось увидеть: -- Мы направились в Ратушу договориться с Комитетом общественного спасения иасчет обороны IV округа. Hac встретил отчаянный треск, звон лопающихся стекол, пламя, лизавшее фасады... Женщины, дети взбирались на крыши посмотреть новый пр. Сражение шло почти рядом. Всего несколько шагов, и маркитантки и зеваки оказывались на мостовой y площади Бастилии или y Шато-д'O. Каждый затылком чувствовал жерла пушек Пэр-Лашез. Марте, Фебу и мне было приказано срочно доставить донесение Фаллю, который по-прежнему находился в бывшей полицейской префектуре, где он командовал отрядом Мстителей Флуранса. To была наша последняя скачка. Марта... Я чувствовал боками ee тепло, чувствовал, что она вся дрожит, услышал ee вздох: -- Ox, Флоран, никогда уж нам с тобой не скакать по Парижу! Версальцы продвигались по набережной Конти. Мы вырвались с Аркольского моста как раз в ту минуту, когда огонь с новой силой охватил здание Ратуши и на площадь с ревом посыпались фонтаны искр и пылающие головешки. Феб встал на дыбы, сбросил нас с Мартой наземь, заржал, задрав морду к небу, которое было такой же масти, как и он сам, и, даже не оглянувшись на нас, взял с места кавалерийским галопом, перемахнул через баррикаду y башни Сен-Жак, свернул на улицу Риволи, понесся прямо на версальцев и исчез навсегда. -- К своим удрал...-- проворчала Марта.-- Не про нас такой конь. Он при нас состоял, когда мы в королях ходили, a теперь перешел к врагу, и не он один. Это лошадка для победителей. Богатенькая кляча, буржуйская... На площадь Вольтерa выходили люди из ворот кладбища Пэр-Лашез, где только что предали земле тело Домбровского. B двух шагах от могилъного рва батареи Пэр-Лашез отрывисто проревели свое надгробное слово. Эта среда становилась похожа на воскресенье. Солнце расточало упоительное тепло. Женщины надевали свою лучшую одежду и шли с ребятишками к баррикадам, отнести мужьям поесть. Харчевни и кабачки были переполнены народом, но то и дело оттуда доносились возгласы: -- Мне лично хватит! Хватит! -- Ox, нет, не такой нынче день, чтобы напиваться! И все-таки какое-то прекрасное веяние проносилось надо всей этой сумятицей. Никому не известный офицер, взгромоздившись на столик, ораторствовал: -- Единственное, что требуется,-- это поставить вокруг всего округа заслон из тех, кто будет биться до конца! Два брата, отправляющиеся на баррикады, обнимались на прощание. Один шел к Шато-д'O, другой -- на площадь Бастилии. Старики с неловкой улыбкой буркали себе под HOC: -- Ничего не попишешь! Что нужно сделать, сделаем. Так-то вот оно! Под застрехой нашего сарая поселилась парочка снегирей, свили себе гнездышко прямо в расколотой миске, стоявшей на выступе балки. Гнездо никогда не пустует, кто-нибудь из родителей непременно остается сидеть на яйцах, прикрыв их всеми своими перышками. Стоит мне пошевелиться, и дежурный тут же поворачивается ко мне в профиль и щурит на меня свои круглый глазок, просто из любопытства, из интересa, a не со страхy. Мы теперь с мсье и мадам Снегирь закадычные друзья. Вот уже три дня, как мне еду носит папа. Если за передвижением по двору наблюдают, то гораздо естественнее ходить в конюшню или в сарай мужчине, a не женщине. Приносит он мне также и газеты, более или менее свежие. Всего три-четыре -- не более, потому что наши усердные читатели газет, даже версальских, сразу попадают на подозрение. Я жадно проглядываю все эти опусы убийц, потом стараюсь прочитать что-нибудь между строк, a главное -- обнаружить любимый силуэт среди всех этих одной черной краской намалеванных портретов aрестованных женщин. Сотрудники "Пари-Журналь" так описывают "петролейщиц": "Одни, без епутников, ч&ще всего скромиенько, но не бедно одетые. Не идут даже, a скользят вдоль стен. На первый взгляд просто обыкновенные домашние хозяйки, отправляющиеся за покупками..." Вы, гнусные писаки! Знайте же, что это как раз и были домашние хозяйки, которые, нескрываясь, несли кувшины с молоком, потому что им приходилось, хочешь не хочешь, выходить из дому, чтобы накормить вопящего от голода младенца! У меня так и захолонуло сердце, когда на глаза мне попало описание одной из девушек, шивших мешки и взятых в плен y Законодательного корпуса; надо сказать, что на сей раз борзописец не прибег к излюбленному приему опоганивания: "Высокая красивая девушка по имени Марта, препоясанная красной перевязью с серебряной бахромой -- подарок одного из ee любовников..." Не та Марта, другая. Ибо вряд ли версальский строчкогон заметил бы мою при ee маленьком росте. Прежде чем вылететь в окошко, под которым я пишу, папа снегирь, a может, мама снегириха описывает круг над моей головой и обязательно прощебечет мне что-то трижды, негромко, но дружелюбно. Несчастных прохожих, на которых указали люди как якобы на Курбе, Лефрансэ, Гамбона и Амуру, только что расстреляли, тут же, на тротуаре перед Гербовым управлением. Версальская солдатня изощрялась в гнусных выдумках; например, складывали трупы друг на друга, чтобы по ним можно было ходить, как no ступенькам лестницы; кидали с размаху штык в глаз уже убитого федерата; победитель в этой игре в "ножички" забирал ставки, внесенные прочими участниками; стрелок-моряк, распоров живот молодой женщины, разматывал ей кишки... Такие рассказы с быстротой молнии перелетали от группы к группе людей, теснившихся среди артиллерийских обозов на площади Вольтерa. К вечеру в среду мы пришли к убеждению, что это уже предел ужаса, что самое худшее уже позади. B ушах y меня гудит, отголоски резни сливаются с вечным рефреном неистощимых иллюзий. . и грозны наши женщины. На улице По-деФер поймвjш они артиллериста, который хотел было улизнутьr и посгавиля его к орудию: "Вот оно, ваше место. Ежели вы желаете, чтобы мы сохранили вам жизнь, выполняйте свой долг!" -- A на баррикаде y фонтана, как раз против Политехнического училища, всех перебшш, кроме одной старухи, местнqй жительницы. Она стреляла, заряжала, снова стреляла... Версальцы несколько раз по ней били. Она была убита на месте, как стояла, эта старуха. На углу улицы Фоли-Реньо мы вдруг услышали знакомый голос -- это в кабачке "Мирный Парень* Предок рассказывал участнику событий 48 года о Бланки, о Флурансе. Старик очистил нам место за своим столиком, заказал две 6ольшие миски мяса с овощами. -- Огорчает меня наш дражайший Делеклюз,-- ораторствовал дядя Бенуа,-- иросто диву даешься, как это он еще на ногах держится. Не умирающий даже, & развалина какая-то. Поглядите на него, послушайте -- это уже не революционный боец, a "великий прадед* Революцииl A знаете, что он только что набормотал! -- Тут наш старик заговорил умирающим голосом: -- "Я предлагаю, чтобы члены Коммуны, препоясанные своими шарфами, устроили на бульваре Вольтерa смотр всем батальонам, какие только удастся собрать. A оттуда мы выступим во главе наших бойцов и отвоюем..." Отвоюем!.. Все никак не может отделаться от ветхозаветных представлений о массовой вылазке. Ho где же массы, где они сейчас, ради всего святого, граждане, скажите, где же они? Ax, этот чертов Делеклюз, милый ты мой, старый борец Революции! Существуют великие люди, которые мечтают, чтобы им еще при жизни статуи воздвигали, ну a наш трогательнейший якобинец еще дальше пошел, он при жизни стал собственной мумиейl И никому к своим пеленам притронуться не дает, собственноручно их на себя накручивает, совсем как рабочий свои фланелевый пояс. Вот вам, rраждане, добрый почин, пускай каждый положит булыжник в Делеклюзову пирамиду! Мстители Флуранса заглянули в кабачок наскоро перекусить перед отправлением к Шато-д'O. Нищебрат подошел к Предку, встал перед ним, опустил голову. -- Простите меня, дедушка. -- За что простить-то, внучек? -- A за то, что я вам не доверял, a верил Феликсу Пиа. Не на того старика поставил. Ho и вы меня пойшите, вы были везде -- и нигде, вы всех знали -- a сами вроде никто. A теперь, когда смерть приходит, вы здесь, с нами, так что простите niеня, дедушка! -- Возраст y меня такой... -- Это не довод, совсем даже наоборот. -- И жить я устал. -- Вот это действительно довод, дед! -- Выпьем, гражданин! -- Редко когда я отказывался выпить с другом,-- отозвался Нищебрат.-- Ho сейчас y нас патронов в обрез, незачем, чтобы в глазах двоилось. Бютт-o-Кай был, в сущности, запоздалым Аустерлицем в этом гигантском Ватерлоо. B XIII округе Врублевский не только оборонялся, он сделал больше -- нападал. Минувшей ночыо версальцы прощупывали его позиции. A чуть забрезжило, бросились в атаку. Ho федераты, которыми командовал польский генерал, не стали ждать неприятеля, a пошли ему навстречу. Четыре раза они отбрасывали версальцев. A те до того перепугались, что перестали слушать команду офицеров. -- Если бы y Коммуны были одни только Врублевские! "O Польша",-- мечтательно вздыхал кабачок. "Полыиа!" Ни капли горечи не слышалось в этом шепоте, напро тив, каждому было приятно произносить это слово, прос то смутная тоска, и только... Марта потянула меня за собой на вершины Пэр-Лашез. Артиллерийская батарея была размещена на самом возвышенном пункте кладбища, в северной его части, возле могилы герцога де Морни, a склеп, воздвигнутый на этой могиле, превратили в aрсенал. Позади батареи вздымалась знаменитая пирамида -- усыпальница семейства Божур, a в конце аллеи спали в своих могилах вечным сном Шарль Нодье, Казимир Делавинь, Эмиль Сувестр и прочие великие мира сего. Штаб расположился в часовне, по бокам его стояли еще две пушки. Гул здесь заглушал человеческий rолос, зато на этих высотах дышалось легче. Пушки Бисетра, Бютт-Шомона и Пэр-Лашез зажигали над Парижем свои звезды, гаснувшие через мгновение. Им с Трокадеро, Пантеона и Монмартра отвечала артиллерия версальцев. У подножия огромного парижского кладбища корчилась столица, задыхалась, потрескивала, это было подобно агонии дракока среди бурного кипения лавы, в удушающих ватных потемках, paссекаемых сабельными ударамн молний. -- A все-таки им не много останется,-- с удовлетворением заметила Марта. Она хотела сообщить мне это по секрету, a проорала во весь голос над самым ухом. Мы отправились ночевать к ней, в склеп господина Валькло. ЧЕТВЕРГ, 25 МАЯ 1871 ГОДА B тот четверг штормовой ветер вздувал пламя до самых небес. Еще накануне, раздеваясь, мы увидели черные хлопья -- конфетти огневого карнавала. Как супружеская чета на склоне лет, сидели мы на пороге нашего склепа и все всматривались в горящую ночь. -- Нет, этот дворец не мой,-- говорила Марта.-- Эти памятники не мои. Мой дворец -- Коммуна, и мое единственыое богатство -- это народ. И его-то хотят истребить. Можно помешать рождению одного ребенка, но не всех детей, но не будущего... Бессознательно она сложила руки на своем узеньком животе. B глубине склепа, в пушечном гуле этой ночью мы любили друг друга. Ненадолго задремали. Затем Марта разбудила меня: -- Флоран, милый, нужно все, все песни перебрать, сегодня или уже никогда. И мы снова лежали в объятиях друг друга. И снова уснули, но на этот раз уже крепко, под грохот батарейного огня. Когда я проснулся, солнце рассыпало сквозь листву свою картечь. Снаряды свистели, перелетая черезегипетские, этрусские или греческие надгробья. Мы шли по аллее акаций, зная, что там будут варить кофе артиллеристы. Ночью на подмогу артиллеристам прибыла орудийная прислуга, уцелевшая после обстрела Латинского квартала. Так, попивая кофе, мы узнали о резне, учиненной версальцами в семинарии Сен-Сюлышс, где был устроен лазарет. Там находились на излечении три сотни раненых. Версальская солдатня прирезала их на койках, предварительно расправившись с доктором Фано, который, защищая своих пациентов, взывал к Женевской конвенции и христианскому милосердию. Тюильри все еще горел. Мстители удерживали баррикаду на улице Шато-д'O. Всего их было двенадцать: Фалль, Чесноков, Пливар, Пальятти, Нищебрат, Шиньон, Матирас, Янек, Гифес, Феррье, Кош и Желторотый. Тесная кухонька выходила на баррикаду, a спальня -- на улицу Ланкри. Хозяйка, низенькая, добродушная женщнна в кружевном чепчике, с решительными ухватками, чистила овощи. И ответила Фаллю, когда он посоветовал ей уйти отсюда: -- A куда мне прикажете идти? Марта тихонечко шепнула мне в самое yxo: -- Вот дурехa-то, a с другой стороны, верно, зачем это ей уходить из собственной квартиры -- третий этаж, до площади рукой подать, небось бешеные деньги плачены! B представлении Марты любой, кто не ютится в каморке под лестницей, тот первый богач. Между двумя атаками завязывались разговоры. Защитники баррикады приходили к нам поболтать. Пушки били по Тамплю и Шато-д'O, они находились метрах в пятистах отсюда. Как спокойно я пишу обо всем этом, a сарай потрескивает от жары. "У тебя сердца нет!" -- бесилась Марта, когда я вынимал из сумки жалкие свои письменные принадлежности. Папа принес мне несколько книжек. Перечитываю Гюго. Паркая духота, не страшная, не от пожара, a просто летняя, привела мне на память тот четверг, когда мы засели в кухне, a наша хозяйка -- поневоле -- ставила на жаркий огонь огромную кастрюлю с супом. Люди перекликались над баррикадой из окна в окно. Кто-то спросил Киску Маворель: -- Сестрица Анна, не едет ли кто?* -- Никто не едет... A вижу я, поля зазеленели, a Коммуну мы просвистели! Бойцы и зеваки, заглядывавшие к нам на минуту, приносили елухи о капитуляции: члены Коммуны и Центрального комитета Национальной гвардии якобы потихоньку сдались победителю, a оставшиеся в живых федераты собрались в Бельвиле и попросили пруссаков пропустить их, не чиня препятствий... -- A куда идти-то? -- Гражданин Растуль считает, что можно будет отплыть в Америку. -- Размечтались! На баррикаду! -- взревел Фалль. Тем временем подобные проекты уже начали кое-где претворяться в жизнь. По слухам, посол Соединенных Штатов предложил пруссакам выступить посредниками между версальцами и Коммуной. Теперь ясно, что речь шла о новой ловушке*: в тот же самый четверг пятьтысяч баварцев установили кордон от Марны до Монтрейя; еще пять тысяч немцев заняли Венсенн, окружили форт, над который по-прежнему развевалось красное знамя. Они перерезали дорогу батальону федератов гарнизона, спешивших к нам на помощь. Они отдали наших в руки тьеровскихпалачей--словом, продолжают оказывать версальцам дружеские услуги. Не позже чем вчерa я видел в окошко одного из этих несчастных. Впереди по Авронской дороге по направлению к Парижу ехали два фельджандарма и о чем-то беседовали, посасывая свои длинные фарфоровые трубки, a сзади со связанными руками, с веревкой вокруг шеи, притороченной к седлу, плелся, спотыкаясь, наш товарищ. Папа проговорился, что это рабочий-мраморщик, горнист 73-го батальона, его aрестовали в Вильмомбле, где он скрывался y родственников. B течение утра число защитников баррикады удвоилось. Сюда подтянулись федераты, уцелевшие после боев в сквере Сен-Лоран и в предместье Сен-Дени, пришли служащие Коммуны, чье начальство неведомо куда скрылось, и все дружио требовали ружей. Пришли и штатские, преимущественно старики, в их числе слесарь из Туртиля, который сказал мне: -- Ежели тебе, сынок, удастся выйти отсюда живым, не забудь сообщить моим дружкам, что Патор, старый плебей, погиб на баррикадах, как настоящий революцир. A через час его на куски разорвало картечью. Свинец пуль и сталь снарядов, как нарочно, метили именно в прохожих и в тех, кто только что прибыл на баррикаду. Надо признать, что Мстители научились определять угол падения снаряда и вовремя укрывались. Свист бомб не мог их обмануть. -- Снаряд -- онвсе равно что человек,-- говорил Чесноков,-- самые шумные -- не самые опасные. -- Какая бы армия была y Коммуны, если бы нам дали еще хоть несколько месяцев жизни,-- вздыхал Гифес. -- Да и не только армия! -- добавил Маркай, явившийся сюда в сопровождении литейщиков из заведения братьев Фрюшан. На гребне баррикады скопилось столько людей, что буквально некуда поставить локоть. Бесконечно долгие, тяжелые минуты, когда подпускаешь атакующих на расстояние ружейного выстрела. Пожары, канонада, смрад, крики, хрип умирающих, одышливое дыхание -- все отступало перед этим ожиданием. Это не была настоящая атака, когда враг идет открыто, широко развернутым строем, скрестив штыки, шаrает рядами под барабанную дробь. Сейчас враг просачивался. Он был повсюду -- на тротуарax, версальцы пользовались любым выступом, рассыпались по всем зтажам, взбирались даже на крышу и били оттуда по нашему укреплению со свирепой меткостью. Рабочие из литейной, Шашуан и Фигаре, сраженные пулей в спину, как-то ужасно незаметно, не издав ни звука, опустились на землю слева от меня, и оба, формовщик и полировщик, даже в смерти были едины -- два их ружья остались на бруствере, раскачиваясь в неустойчивом положении. -- Orонь по любому движущемуся объекту! -- скомандовал Фалль. -- Ты, должно быть, хорошо стреляешь,-- наседала на меня. Марта.-- Попытайся снять вон того наверхy, я промазала. Целься в трубу, он сейчас выглянет. Я прицелился. Д о сих пор y меня перед глазами стоит эта крыша, на ней кирпичный параллелепипед, из которого подымались три трубы, увенчанные металлическими колпаками, и еще одна с флюгером в виде сидящей кошки, вырезанной из жести. Сначала я заметил ствол ружья, направленный вниз. Потом разглядел красное кепи, толстый HOC, прижатый к прикладу. Я выстрелил. Фигурa исчезла за трубой. Ружье отдало с такой силой, что мне чуть не оторвало плечо. A спину припекал огонь горящей лавчонки. Выстрелы с обеих сторон стали реже. Каждый занимал свою позицию и держался начеку. Мы находились между двух огней. Никогда это выражение не казалось мне таким уместным. Перед нами -- версальские ружья, сзади -- горящий дом. Марта куда-то исчезла. -- Без паники, граждане! Мстители вас прикроют. Уходите по одному, сначала пропустите детей. Фалль выкрикнул эти слова, но голос его звучал спокойно, a кричал он, только чтобы всем было слышно. Он стоял во весь рост на мостовой, повернувшись к засевшим за баррикадой. И это он, который никогда не шутил, добавил еще: -- Тот, кто спешит, пусть заранее себе могилку роет. Грохнул выстрел. Две-три секунды Фалль стоял, сложив на груди руки. Его коротенькая глиняная трубка упала и с треском разлетелась на куски. A когда упал он, мы впервые увидели под пышными усами, свисавшими бахромой из-под маленького круглого носика, его нижнюю ярко-красную губу. Остановившийся взгляд его округлившихся глаз, казалось, недоуменно вопрошал когото: как посмели не дать ему, бывшему литейщику завода Шнеfiдерa в Крезо, закончить начатое дело? Потом он головой вперед pухнул на мостовую так, как стоял, со скрещенными руками. На занявшемся пороге появилась Марта. -- Ты что, pехнулась, откуда ты взялась? -- Хочу попрощаться с Мартеном. Это тебе бы следовало пойти. Слишком много своих мы бросаем, даже мертвых. Не могу этого вынести. Тут только я заметил, что наша смуглянка привязала к стволу своего ружья добрых два метра черной материи. -- Теперь, Флоран, такое y нас будет знамя! О смерти гражданина Делеклюза мы узнали вечером от Предка. Старик плакал над стаканом вина в харчевне "Мирный Парень*. -- Я сам себе, бедные мои детки, стал противен! Подумать только, что я такое вчерa наболтал! Сравнивал его с мумиейl A раз мумия, значит, давно пр. Эх, сумел он умереть, благородный наш якобинец! На бороде его лиловели пятна вина. Предок, оказывается, сопровождал делегацию, уполномоченную вести переговоры с пруссаками. -- Вести переговоры с пруссаками, и это нам-то, кто стоял за войну не на жизнь, a на смерть! Ax, детки мои, представляете себе эту картину -- мы идем к Венсеннской заставе с тросточкой в руке, a в это самое время Брюнель, Тейс, Лисбонн, Жоанар, Верморель, Варлен, Ранвье и другие ведут бой с ружьем в руках! Делеклюз всю дорогу слова не проронил, головы не поднял. Шел он в обычном своем штатском костюме, в цилиндре, в темном рединготе, a под ним красная перевязь. Ho y заставы, когда он хотел было уже вступить на подъемный мост,-- стопl Федераты преградили ему путь: "Прохода нет!" -- "Ho ведь я гражданин Делеклюз, Военный делегат!* -- "A нам плевать на это. Никто из Парижа не выйдет. Нам каюк, и ты останешься с нами!" Тогда папаша Делеклюз повернул назад и медленно, волоча ноги, как тяжелобольной, пощел прочь. Он вернулся в мэрию XI округа... B мэрии находился между другими неукротимый Брюнель, раненный в бедро, его доставили сюда на тачке под градом снарядов, был здесь также и тяжело раненный Лисбонн. И еще Врублевский. -- Я предлагаю вам взять на себя командование,-- сказал поляку Делеклюз. -- A несколько тысяч человек y вас есть? -- Самое большее несколько сотен. -- B этих условиях я не могу взять на себя такой ответственности . И не ведавший страхa поляк схватил чье-то ружье и пошел на баррикаду, как простой федерат. -- --Ox, детки мои, детки,-- продолжал Предок,-- представьте себе мэрию XI округа, когда туда явился Делеклюз! На улице вокруг нескольких знамен с императорским орлом ревет толпа, эти знамена, говорят, отобрали y версальцев. Не знаю, какой такой зловещий шутник додумался до этого ребяческого фарса, якобы долженствующего поднять дух бойцов! Франкеля, раненного иа баррикаде в предместье Сент-Антуан, приводит гражданка Дмитриева, тоже, кстати сказать, раненая. Раненые, умирающие, сколько же их! Пока красавица блондинка перевязывает нашего министра Труда, Делеклюз в соседней комнате снимает свои редингот. И аккуратно вешает его на спинку кресла. Потом садится. Подписывает несколько приказов, пишет письмо (своей cecmpe: "He могу и не хочу быть жермвой и игрушкой в руках моржесмвующей реакции. Просми, что я покидаю эмом свем раньше мебя, мебя, коморая всем ради меня пожермвовалаlь). Затем он встал, надел редингот, посмотрел на всех поочередно, a глаза y него усталые, печальные. Хотел что-то сказать, но ничего не сказал. Стал спускаться с лестницы. Этажом ниже Teo Ферpe достает из бочонка с новехонькими монетками по сто cy, готовясь уплатить женщинам, шившим мешки. Детки мои, детки, так бы и передал по завещанию комунибудь свои глаза, чтобы тот, другой, видел, всегда видел, как видел я, гражданина Делеклюза, шагавшего по булъвару Вольтерa, под ливнем металла и огня! Маленького! Щупленького! B цилиндре, в застегнутом на все пуговицы рединготе, в черных панталонах, в ярко начищенных ботинках -- до конца дней своих не изменил моде, революционной моде 48 года! Шел в своей красной перевязи спокойно так, тяжело опираясь на тросточку. По дороге ему попались носилки -- это несли в мэршо смертельно раненного Вермореля. Делеклюз пожимает умирающему руку, что-то ему говорит на прощание, потом снова надевает цилиндр на свою седовласую голову. (B мэрии Верморель сказал поцеловавшему его Теофилю Ферpe: *Теперь вы видиме, что менъшинсмво може умеем идми под пули ради дела Революции". С эмими словами он скончался.) Мне,-- продолжал Предок,-- сажа забила ноздри, уши, сыпалась за шиворот. Весь Париж изрыгал в небо пламя, и оно низвергалось на город сажей. По бульвару Вольтерa 6или пушки, рвалась картечь. Ветки сыпались, как спички, когда откроешь коробку не с той стороны. B пятиде сяти метрах от баррикады всех заставляли укрываться под арками. Пушки обстреливали бульвар продольным огнем. Из-под арки я видел нашего великого Делеклюза, его тощенькую черную фигурку на фоне алого диска закатного солнца. Опираясь на тросточку, он карабкался на баррикаду. Перед Предком на столе лежала его любимая трубка. Он взял ee и стал указательным пальцем уминать в чашечке табак. Потом отпустил палец. Бах! Трубка упала. С секунду она покачивалась вправо и влево, словно отрицательно могала головой. Тут нас окликнул Филибер Родюк: -- Квартиру меняем! Коммуна перебирается в Бельвиль. Вас ищет Ранвье. Париж пылал со всех четырех сторон. По-прежнему горел Тюильрийский дворец. ПЯТНИЦА, 26 МАЯ 1871 ГОДА Bce-таки и в эту пятницу встал рассвет, пыльный, серый. Шел дождь, мелкий, упорный, назойливый. У Коммуны осталось только два округа, XIX и XX, a также частично X и XI. A защищали этот островок всего три-четыре тысячи бойцов, против которых МакМагон двинул свои пять корпусов. Всю ночь мы трудились: помогали мэрии XI округа перебраться в мэрию XX. -- Коммуна возвращается к своим истокам,-- заметил Предок. -- К себе домой вернулась! -- радоетно подхватила Марта. На мятежной горе Бельвиль кишели толпы мужчин в лохмотьях, растерзанных женщин, вдруг повзрослевших ребят. И на каждом лице, исхлестанном дождем, смывавшим кровь и порох, горели глаза непереносимым блеском. Каждый выбрался из ада и рвался поскореe снова спуститься в преисподнюю. Людей оставалось так мало, что почти все знали друг друга. Баррикаду предместья Сент-Антуан взяли только после полудня. За ней обнаружили сто трупов. Защищали ee сто человек, и среди мертвецов лежал, сраженный в грудь тремя пулями, с очками на носу, краснодеревец Шоср. Дядюшка Бансель требовал семнадцатифунтовых снарядов для орудия, установленном на двойной баррикаде за театром "Батаклан", на бульваре Вольтерa. И как же он был счастлив, этот старый часовщик с улицы Ренар: защитники баррикады на улице Сен-Себастьен ухлопали версальского генерала -- везет же людям! B низком зальце толпятся командиры, являющиеся отовсюду с рапортами. Здесь не продохнешь от мешанины запахов табака, порохa, пота и крови, затхлых берлог, но над всем царит влажный тяжелый дух -- такой идет от промокшей шкуры хищника. "3акрывайте двери, так вас!..", или "Туды вас всех!", или "Шут вас возьмиl* -- то и дело кричит Предок. Он чихает в бороду и всякий раз ловко подхватывает вываливающуюся от чиха трубку. Перед ним на столе разложена карта, откуда сквозняк сносит даже быстрее, чем неприятель, баррикады, выложенные из спичек. -- B семь часов нам сказали, что версальцы вошли в предместье (Сенм-Анмуан)! Мы бросились туда с пушкой, требовалось зацепиться на высоте любой ценой, a то бы площадь Бастилии обошли,-- рассказывает Табачный Hoc, он же тряпичник. Они вели бой на улицах Алигр и Лакюе, на мостовой, в домах, среди развалин, под горящими балками. Шесть часов держались они в погибли все до одного. Тем немногим, коro пощадила пуля, было отпущено всего десять лишних минут жизни -- их расстреляли на месте. Офицер карательного отряда в порыве зверского вдохновения решил расстрелять тряпичника на груде мусоpa. Гражданин Вонот, по кличке Табачный Hoc, запротестовал: -- Всю жизнь я прожил в дерьме, но я дрался и имею право умереть чисто! Тьер и принц Саксонский подписали соглашение, no коморому немецкая армия должна была в понеделъник 22 мая окружимь смолицу с северa и восмока. Версальцы теперь продвигались с огромным трудом. Прежде чем рискнуть на вылазку, они сметали все, что было впереди, артиллерийским огнем, и артиллерия долж на была поддерживать их отступление, если они дрогнут. A за ними сразу же вступали в дело специальные отряды, на чьей обязанности лежали обыски и расстрелы. Люксембургский сад превратился в aрену сплошной бойни. Наспех сколоченные импровизированные военнополевые суды заседали повсюду по двадцать четыре часа в сутки -- в Сенате, в Опере, в театре "Шатле", a также в казармах и в кабачках, в школах и на задних дворax. После каждой "порции", пользуясь их же словечком, трупы расстрелянных сбрасывали на берег Сены или еще куда-нибудь. B траншеях, вырытых в сквере Сен-Жак, насчитали более тысячи трупов. "Когда снова ворошили заступом в этих сырых ямах, то натыкались на головы, руки, ноги, плечи. Очертания трупов вырисовывались под тонким слоем мокрой земли..." ("Монитер универсель" от 1 июня). B номере "Иллюстрасьон" от 10 июня Леон Крейль писал: "Версальцы расстреливали тут же, на месте, по собственному почину. Расстреливали на баррикадах, наулицах, в общественных местах, были в спешном порядке созданы военно-полевые суды, дабы страшная расправа шла без передышки..." "...приводили все новые и новые партии пленных. Каждая такая группа состояла примерно из одних и тех же персонажей. Национальные гвардейцы, мужчины в рабочих блузах, женщины предместий, маркитантки, дети, оборванные девчонки. Пленников запирали в здании театра. Можно было видеть, как они прохаживались по балкону фойе, идущему вдоль фасада. Надо ли говорить, что ради такого зрелища к театру сбегались любители сильных ощущений. Огромная толпа запрудила площадь Шатле от театра до набережной, горя желанием посмотреть, как подводят все новые партии пленных. Несчастные, вышедшие на балкон подышать свежим воздухом, стали объектом проклятий. Надо признать, что эти бранные выкрики не смущали "коммунарщиков". Почти все высоко несли голову. Особенно это заметно было y тех, кто сражался на баррикадах. Ответы, которые приписывали им, были в пояной гармонии с этими вызывающе дерзкими физиономиями. На задаваемые им вопросы большинство, не колеблясь, отвечали, что исполняли свои долг! Значит, бывает и такой долг -- поджигать и разрушать Париж! Один из членов Коммуны якобы ответил, что не жалеет о том, что сделал, и, будь y него возможность, начал бы все снова... Осужденных выводили из театра группками по двадцать, по двадцать пять, тридцать, сорок человек и под эскортом солдат вели по набережной к казарме Наполеона, расположенной позади Ратуши. Осужденные были связаны попарно за кисти рук. Ни один из них не питал иллюзий относительно ожидавшей его участи... Двери казармы Лобо открывались и захлопывались за очередной "порцией". Это словцо полюбилось публике, стоявшей шпалерами на всем протяжении пути. Уже через минуту после того, как пленных вводили в казарму, раздавался ружейный залп, потом отдельные выстрелы. И "порция" была уничтожена... Однако в целях истины мы должны сказать, что эти массовые казни, длившиеся в течение многих дней, произвели за границей rлубокое впечатление. На заседании бельгийского парламента господин Демер заявил: "B Париже обе стороны совершали жестокие действия. Правосудие должно оставаться правосудием*. Одна из версальских газет под заголовком: "3начит, пленных больше не существует?" писала: "Если среди пленных находится хоть один честный человек, вовлеченный в вихрь событий, вы сразу заметите его среди прочих. Честного человека уанают по нимбу над головой; так предоставьте же нашим храбрым солдатам свободу мстить за своих товарищей тут же, на поле боя, пусть в минуту ярости они свершат то, что не пожелают сделать завтра, когда остынет бешенство схватки*. A все-таки молодецЗоля, великолепной фразой заканчивает он свое "Чрево Парижа": "Какие sке мерзавцы эти честные люди!" Дождь все лил и лил. И каждый, как ни странно, клял его, словно бы забывая о том, что не так уж он страшен по сравнению со снарядами, яростно бьющими уже второй день с Монмартра по Бельвилю и Менильмонтану. На нашем участке Эжен Варлен, сменивший Делеклюза, подписывал приказы. Когда очередной офицер грубо окликал его, требуя невозможного -- свежего батальона или батареи,-- Варлен поднимал на мгновение от бумаг свою чутъ седеющую пышноволосую голову, свое прекрасное задумчивое лицо, обрамленное квадратной, тоже седеющей бородой. Вновь назначенный Военный делегат отсылал просителя, дав ему шестерку ветеранов в гаубицу, заржавленную, но зато снабженную пятнадцатью снарядами -- и то редкость! -- Варлен, он принадлежит к менынинству,-- вздыхал Эр.-- Я в "Пэр Дюшен* обозвал его трусом. Мстители Флуранса стояли в центре редута, который находился, под командованием Жантона, Фортена и Да Косты, на улице Седен, прикрывая подступы к мэрии XI округа. Их единственное орудие было разбито вражескими снарядами, но стрелки заняли позицию в домах. С третьих этажей они били в направлении улицы Попенкур вплоть до бульвара Вольтерa. Bo время коротких передышек они откладывали ружья и брались за лопату. -- Вот я опять со своей лопаточкой -- благодарение богу,-- восклицал Нищебрат,-- нашему красному богу повстанцев. Наконец-то Коммуна решилась предоставить мне работу! Я уже не безработный, аллилуйя! После гибели своего командира Фалля Мстители не стали выбирать новоro начальника -- не было ни времени, ни возможности об этом подумать. Теперь старшшс стал шалопай Нищебрат. Произошло все это без споров, само собой произошло. Именно такого командира требовали обстоятельства, и Нищебрат взял на себя командование, сам того не желая, в силу своих качеств, a именно: голоса, роста, отваги, бесшабашной своей улыбки, одним словом, благодаря своему неукротимому зубоскальству, воистину страшной своей веселости. Наш пламенный Нищебрат как нельзя лучше подходил к роли командира в те последние минуты, когда голодранцы готовились вцепиться в горло врага зубами. Сбежал Плр. Внезапно страх оказался сильнее, даже непонятно почему. Нищебрат не позволял злословить насчет заячьей душонки Пливара. -- Чего уж тутl Пливар, он кто был? Закройщик y Годийо. A для наших дел он не годится...-- Нищебрат протянул руку к заложенному матрацем окну, за который лежала улица Седен, насквозь прошитая пулями.-- Пливара учили дубить шкуры не человечьи, a животных. Он дрался, и хорошо дрался целых два месяца и в Курбвуа, и в Нейи, и в Исси, и на Новом Мосту, и y Шато-д'O, и на бульваре Вольтерa, Отдал все, что мог, поэтому не ругайте вы его. Он смылся, но от него уже ничего не осталось, внутри пусто, так что о нем не жалейте. Кто следующий, граждане Мстители? Стрелки в ответ поносили его, но ему, Ншдебрату, казалось, только того и надо, это как бы входило в его систему командования. Пливар вернулся к себе в тупик просто для того, чтобы переодеться в штатское платье. Бландина встретила мужа словами: -- Сбежал, значит? Оно к лучшему. Давай мне свое ружье! Мне хватит духу на двонх. A ты займись ребятами, рогач несчастный! Мы только что покинули Мстителей, порa было вернуться на свои участок, но тут горохом посыпались пули. Мы обернулись. Беспорядочные ружейные выстрелы лихорадочно догоняли друг друга, словно боясь опоздать. Предназначались они Пальятти, который был застигнут на углу улицы Бафруа, посреди мостовой. Каменщикитальянец словно застыл в позе Дискобола с поднятой рукой, выставив вперед ногу. A стрельба не унималась. Казалось, убийцы промахивались раз за разом. Крови не было заметно, так как Пальятти носил красную рубаху гарибальдийца. Наконец он решился нарушить свою неподвижность, чуть повернулся, выпрямился, раскинул руки, откинул назад курчавую голову -- и мы увидели его лицо римскОго гладиаторa, все в глубрких складках,-- широко открыл свои огромные глаза, к*небу взлетел его могучий рев, и он свинцово-тяжело pухнул на землю. Стрельба прекратилась. Раздался нечеловеческий крик. Кричала Дерновка, от нее мы не ожидали ни этого крика, ни проклятий: -- Это мой муж, мой! -- выла она.-- Вы убили моего мужа, понимаете? Законного мужа. С ним-то я не просто спала. Мстителям не удалось ee удержать. Их маркитантка, их Дерновка устремилась внеред, она бежала по улице, неуклюжая, круглобокая, встряхивая белобрысыми кудрями, большие груди колыхались под старой кофтой, бежала, нелепая и трагическая, к своему поверженному гарибальдийцу. Снова наперебой заговорили ружейные залпы. Бывшая Дерновка с бега перешла на медленный шаг, руки судорожно прижались к кофте, обагренной кровью... Казалось, ей вовек до него не добраться. Уже на коленках она протащилась два последних метра и упала на окровавленный труп Пальятти. Дождь хлынул с новой силой. Через несколько мгновений ложе, доставшееся двум телам, соединенным в объятии, окрасилось в розовый цвет. -- Теперь уж они по-настоящему поженились,-- сказала Марта. Все еще прибывали пушки, без единого снаряда, их тащили на себе. Когда запас боеприпасов подошел к концу, началось короткое совещание, последнее. Товарищи, которые желают двинуться к XI округу, оставят на баррикаде свои зарядные картузы и впрягутся в пушки. Прежде всего спасти пушки! Площадь Вольтерa имела тогда три ипостаси: бивуак, лазарет, морг. Лежа в грязи, под ливнем, раненые, которых уже никто не подбирал, истекали кровью. От дождя отлипла от стены мэрии XI округа и болталась на ветру афишка с обращением к версальским солдатам, повесили ee совсем недавно, и она вызывала горькую улыбку: "Мы отцы семейств... Братья, присоединяйтесь к нам, вы -- часть народа...* Солдаты Коммуны, из тех, что были легко ранены или просто стойки в страдании, переговаривались между собой. -- Есть только,-- говорил Удбин Сенофру,-- есть только два сорта людей -- те, кто хочет спасти свою шкуру, и те, кто хочет продать ee подороже! -- Увы,-- отозвался прославленный мастер по сплавам.-- Мы в теперешнем нашем состоянии не относимся ни к тем, ни к другим. Обоих мастеров Фрюшана сразил один снаряд -- одного в ногу, другого в поясницу. Они спросили нас о пушке "Братство". -- Надо бы поосторожней с ней, ребятки!..-- начал Сенофр без улыбки. Ho его друг не дал ему договорить: -- Знаешь, им, по-моему, теперь тоже не до того! -- Да я, дружище, просто хотел их предупредить, так сказать, по долгу профессиональному. Один раненый все старался оправдаться, он чувствовал себя виноватым: дал себя изувечить врагу. И говорил хлопотавшей при нем жене: -- Когда дождь хлещет в лицо, прямо в глаза бьет, мало что видно. Слышишь -- в тебя стреляют, a откуда, кто? Видишь только, как блестит мостовая, и все... Старый солдат с окровавленной штаниной вмешался в разговор: -- Под конец большой битвы всегда дождь идет. Видно, небесам уханье наше осточертело. Ревущая толпа перед тюрьмой Ла-Рокетт: выводят заложников. Всем ясно -- на расстрел. -- На этот раз комплект. -- Ровно полсотни -- священники, жандармы, шпики. -- Пятьдесят -- это точно? -- Без обмана! Ихвыводили по десять зараз и потом во дворе еще пересчитывали. Когда рядом взрывался снаряд, люди переставали выкрикивать: "Смерть им!", приветствовали взрыв вдохновенным: "Да здравствует КоммунаU -- Начали они с банкира Жекерa, с улицы Партан. Это правильно. A потом гражданин Гуа подумал о тех, кто оставался в Ла-Рокетт. -- С гражданином Гуа можно быть спокойным: правосудие совершится. Федерат-полковник, в куртке и кепи, с саблей на боку и револьвером за поясом, приводил в порядок кортеж y выхода из тюрьмы. Эмилъ Гуа был месмный. Военный писарь, бланкисм. Друг Эда и Тридона, Гуа был в ссылке в Ламбессa (Алжир) с 1852 no 1856 год. B 1870 го9y в связи с волнениями после убийсмва журналиемa Викмоpa Hyapa* был npисужден к каморжным рабомам, бежал в Белъгию, вернулся после 4 сенмября. После 18 марма Эд взял его к себе в шмаб адъюманмом, дав ему чин полковника. Впереди шли тридцать шесть парижских жандармов в форменных куртках, холщовых серых панталонах и кепи, некоторые в каскетках. B заключении они находились с 18 марта. За ними следовали десять священников -- иезуитов и монахов из монастыря Пикпюсс*-- в сутанах. Четыре заложника в гражданской одежде замыкали шествие, их охраняли особенно строго. К ним были приставлены капитан с револьвером в руке, национальные гвардейцы в темно-зеленой форме, с гарибальдийским петушиным пером на мягких шляпах, они шли, держа aрестованных под дулами нацеленных на них ружей; возбужденная толпа не отрывала глаз от шествия, на четверых указывали пальцами, о них рассказывали друг другу. Высокий сухой господин, не гнущийся, как палка, в строгом черном сюртуке и в черных же панталонах, был чиновником канцелярии полиции и звался Дерест. Толстый, в зеленой шинели национального гвардейца,-- Ларжир. Кургузый карлик в красных штанах, какие носят каменотесы,-- Рюо. И наконец, четвертый -- шпик Грефф. Они вызывали y людей особенную ярость. (Чиновник Дереспг, секремарь зловещего Лагранжа, шефа полимической полиции, был непременным учасмником всех провокаций Импеpuu. Ларжильер -- ренегам. Он был причасмен к июнъскому воссманию 48 года, приговорен к каморжным рабомам, помилован и no возвращении в Париж nocмупил в полицию. (B 1855 году он подписывал свои донесения именем " Луи " , получая сначала сто пятьдесят, потом сто франков в месяц.) Каменомес Рюо може был когда-mo акмивным учасмником революционных собымий. Его знали в Бельвиле, где он назывался "дядюшка Жозеф". По некоморым предположениям, он согласился cмамь агенмом-провокамором из-за нужды. (Подлисывался "Антуан". Сто, потом семьдесят пять фрашtов ежемесячной мзды). Грефф, рабочий-краснодеревщик, председамель Общесмва свободомыслящих, был в 1860 году инициамором компании за гражданский noхоронныйобряд. Он использовал это для засылки множесмва шпиков в революционные группы. (Подписывался "Мартен". Соответственно сто, потом семьдесят пять франков в месяц.) Неистовствовавшие вокруг этого кортежа люди объясняли на ходу зевакам: -- Директор тюрьмы Франсуа, не захотел выдать вам этого подлюгу Греффа. Надеялся устроить ему побег. Они, говорят, были закадычными друзьями. К счастью, Гуа, не посмотрев на то, что гражданин Франсуа директор тюрьмы, приставил ему пистолет к животу. Кроме двадцати национальных гвардейцев Эда, шествие охраняла еще рота, которую полковник Гуа называл своим карательным отрядом: люди отряда носили вокруг кепи красную полоску. Толпа, обращаясь к ним, спрашивала: -- Куда ведете? -- B Бельвиль! Отряд не без труда удерживал женщин, стариков и детей, которые требовали расправы тут же, на месте, восклицая: -- Смерть попам! -- Смерть шпикам! Беглецы и уцелевшие после боев стягивались со всего Парижа, Парижа Коммуны, в наш и без того переполненный Бельвиль. Женщины Дозорного разбились на отдельные группки сообразно личным своим переживаниям, к одной принадлежали перепуганные: портниха мадемуазель Орени, госпожа Жакмар -- булочница... К другой любопытствующие: тетушка Канкуан, Тереза Пунь, к третьей убитые горем вдовы: Леокади Лармитон, тетушка Патор, старушка Шоссвер; были вдовы неистовые -- Камилла Вормье, жены Шашуана, Фигаре, Удбина, Сенофра, вдовы страшные -- Элоиза Бастико, Клеманс Фалль, были матери, наводящие ужас,-- Селестина Толстуха, Бландина Пливар, и особняком стояла белокурая эриния -- Tpусеттка. Если говорить откровенно, то до последнего времени я был недалек от мысли, что все эти "бдительницы", эти клубные кумушки, эти своего рода мегеры Бельвиля, мегеры политических страстей, более или менее равнодушны к своим отпрыскам. Лишь изредка наш тупик давал мне зримое доказательство материнской любви в такой форме, в какой представлена она в школьных учебниках, в благомыслящих изданиях и с иллюстрациями, короче, в стиле христианской морали. Ни подарка, ни ласки на людях во дворе; y матерей для этого не было ни средств, ни времени. Материнская любовь выражалась в том, что они урезывали себя во всем ради ребятишек, приносили ради них вечные жертвы, о чем трудно было догадаться, глядя, как мамаша шлепает свое чадо. Воспитывать своих сыновей и дочерей для Революции -- это значит дать им хорошее воспитание, a послать их в бой -- значит послать по хорошему пути. Мальчик с ружьем в руках на баррикадах -- это хорошо воспитанный мальчик, и мама может гордиться им перед своими подружками. Когда же наконец старый мир поймет, что порa вывернуть наизнанку, как rрязный носок, все свои представления, когда он уразумеет, что так называемый "xo рошо зоспитанныи мальчик* -- в деиствительности просто маленькое чудовище, тщеславное, скрытное, холуйствующее и бесконечно подлое? Так, мне казалось, что Бландина Пливар с легкостью препоручила заботы о своей Пробочке глухонемому кузнецу. "B конце концов,-- думал я,-- y мамаши Пливар и так ребят мал мала меныпе, так что не худо отделаться от лишнего рта". И точно так же я считал себя вправе воображать, будто моя тетка интересуется своим сыном, a моим кузеном Жюлем лишь в той мере, в какой он является для нее поставщиком политических сенсаций. Никогда себе этого не прощу -- как даже смел я так подумать! Что знал я тогда о необъятном сердце матерейпролетарок? Они не из хнычущих. Я думал о маме, о всех ee заботах обо мне. Ho она другой породы -- она и страдает-то по-крестьянски. B этом тоже есть свое величие, но подмешано к нему, я даже в толк не возьму, как именно, чтото мученическое, смиренное. По-разному кричат от боли больная собака и раненая львица. Моя мать вызывает жалость, a те матери -- страх. -- Tpусеттке только что сказали о смерти Жюля,-- шепнула мне Марта.-- Его с Пассаласом расстреляли вместе с другими в Опере. Немотствующие и застывшие, эти женщины уже не были прежними Tpусетткой, Бландиной Пливар, Селестиной Толстухой... Их нельзя было узнать. Безутешные матери. Матери беспощадные. Они шли во главе кортежа, предшествуемые горнистами, которые возглашали боевую бельвильскую застольную. Кортеж двинулся вверх по улице Аксо и остановился на мгновение там, где она переходит в улицу Борего. На пересечении этих улиц, напротив сада, где толпа теснилась, следуя за заложниками, в окне кабачка Дебена, Марта указала мне на двух журналистов, которых я немного знал,-- на Лиссагаре и Эмберa. -- A Валлеса узнаешь? -- Марта ткнула пальцем в редакторa газеты "Кри", прислонившегося к садовой ограде. Он беседовал с Алавуаном из Национальной типографии, Арнольдом и Фортюне*. -- Да-c,-- говорил Аряольд,-- не для того мы создавали Центральный комитет Национальной гвардии. Их разговор заинтересовал Марту. Убеленный сединой федерат наставил свои револьвер на преградившего ему дорогу Алавуана. -- Вот уже неделя, как наших расстреливают,-- неистовствовал он.-- A вы хотите щадить этих людей! Нахлобучив круглую шляпу на глаза, Валлес рассказывал глухим голосом: -- Там, сзади, я видел старика, поспешавшего за толпой. Оя был без кепи, потные седые волосы спутались. Он ковылял из последних сил -- шутка ли,-- седьмой десяток! Я узнал его. Я встречал этого еле тащивщего ноги старика с трясущейся головой в последние дни Империи, во время осады, y папаши Белэ. Тогда мы здорово поругались. Присутствовавшие упрекали меня в недисциплинированности и кровожадности. Теперь я воззвал к нему: "Скорей сюда, помогите нам! Через пять минут с ними расправятся!* Старичок остановился, чтобы перевести дух, и, потрясая ружьем, которое сжимали его морщинистые руки, завопил вслед за другими: "Смертьим!" -- "Как, и вы тоже?.." Он как безумный оттолкнул меня: "Пустите! Дайте мне пройти! Их тут шестьдесят? Значит, мой счет сойдется: только что я сам видел, как расстреляли шестьдесят человек, хотя перед тем им была обещана жизнь!" -- "Да послушайте вы меняU -- "Убирайтесь к дьяволу или я вас сейчас пристрелю!* -- Марта, посдушай! Что это? Что за музыка? B паузах между криками и залпами выстрелов отчетливо слышались обрывки мелодии. -- Пруссаки играют за укреплениями. Совсем рядом, за укреплениями, пруссаки играли плавный и тяжеловесный "Венский вальс". Задыхающийся старик, друг папаши Белэ, подошел к Валлесу. -- Я был с вами груб, но теперь, когда дело сделано, можно и поздороваться по-человечески. Ax, дорогой мой, я отомстил! Если 6 вы видели этого Ларжильерa: он прыгал, как кролик! -- Hy a другие? -- Другие! Они расплатились за подлое предательетво на улице Лафайет! Это уже не политика, это простое убийство! Я в ваших делах ничего не понимаю, я из-за Галифэ полез в это пекло. Я не с коммунарами, но я против золотопогонных палачей... Скажите мне, где еще их можно перещелкать, и я туда брошусь! Стоявшая неподалеку женщина проговорила только: -- Мой возлюбленный р. Его выследил Ларжир. Я первая выстрелила в этого шпика. На обратном пути нам встретилась кучка стариков, уцелевших из той тысячи федератов, которые в течение всего дня на улице Аллемань удерживали двадцатипятитысячную армию версальцев под командованием Ладмиро,-- они были все в крови. Над Ла-Виллетскими пакгаузами стлались в небе черные языки пламени -- это горели тысячи литров масла, керосина и спирта. Не скоро я за6уду эту ночь с пятницы на субботу, нашу с Мартой последнюю ночь. С вершин Бельвиля мы пытались узнать знакомое лицо Парижа, города, который мы десятки раз пересекали вдоль и поперек. Под дождем почти всюду погасли пожары. Только no коротким алым вспышкам, расцветающим то здесь, то там, можно было угадать скелет купола, обглоданную огнем арку. Канонада стихла, но прусская медь и дудки по-прежнему кружили в вальсе y нас за спиной. Марте больше не хотелось спать. И мы отправились с дружественным визитом на кладбище Пэр-Лашез, где артиллеристы лихорадочно пересчитывали свои последние снаряды. A неподалеку от них могилыцики рыли огромную братскую могилу для погибших бойцов Коммуны, которых при свете факелов прикосили на скрещенных ружьях федераты; a впереди шагал одинединственный барабанщик -- бледный мальчуган с горящими глазами -- и бил как бог на душу положит по барабану, обтянутому черным крепом. Люди смеялись, paссевшись вокруг бивуачных костров, длинные языки пламени выхватывали из тьмы белесые контуры надгробий. B центре кружка, y костра, мы увидели нечто странное. Два призрака с лицами мертвецов... Вдруг эти призраки сняли свои маски -- два оскаленных черепа. Это оказались мой кузен Жюль и его дружок Пассалас. Их действительно схватили и привели на площадь Оперы, где версальцы устроили бойню. Так что все слышанное нами не было выдумкой. Ho им удалось оттуда вырваться, историю эту они рассказывали в сотый раз и все более и более путано. Оба были сильно пьяны и словно тронулись. Здание Оперы занимали две роты версальцев. Одна была в правом крыле, в помещении дирекции театра, другая -- в левом. Двор был забит aрестованными, которых загоняли в глубь дворa, чтобы вместить партии вновь прибывавших. Жюль, оглядевшись, сделал небезынтересное наблюдение: капитан первой роты отправлял в подвал подозрительных, капитан второй роты -- командовал расстрелами. Понятно, что наши парни проскользнули в помещение дирекции. Версальская солдатня, в ожидании своей очереди убивать безоружных коммунаров, сидела и лежала на широкой лестнице Оперы. Юнцы разбрелись по театральному залу. Они забавлялись, растаскивая обнаруженную за кулиеами бутафорию и костюмы, a также маски, служившие актерам на последних спектаклях. ("Волшебный cмрелок* и *Koппели.я".) К то закутался в саван, a кто напялил на себя маску гримасничающего скелета. Порой, вызванные сержантом, они бежали занять свое место в строю карателей, к этой липкой от крови стене, так и не сняв своего призрачного облачения. (Космюмы персонажей оперы Веберa tВолшебный cмрелокь в сцене омливки пуль.) -- Нам по-настоящему повезло,-- чуть позднее сказал Пассалас, призывая нас с Мартой в свидетели: -- Вот оба они знают четырех бретонцев из тупика. Одного, по фамилии Мари, ткнули штыком в ягодицу. Мы его выходили. И он с нами не один стаканчик опрокинул в "Пляши Нога". Я лично полагаю, что главную роль тут сыграли эти застолья! Когда он нас с Жюлем узнал, то даже обомлел. Не очень ему хотелось нас расстреливать, этому Мари. Ho по правде сказать, что он-то мог сделать! Серая скотинка, в чинах его не очень повышали! "Ты о нас не беспокойся, Мари,-- сказали мы ему.-- Дай нам только потихоньку парочку саванов и черепушек, масок то есть*. Вокруг костра переходили из рук в руки бутылки с красным вином. Ночевали мы с Мартой в склепе господина Валькло. Вдруг Марта взяла мои руки в свои и стала приглядываться к ним в свете разрывов. -- Как я твои руки, Флоран, дорогой, люблю, какие они y тебя белые, мягкие. Дай мне слово, что с завтрашнего утра ты будешь мыть их четыре раза в день. -- Это еще зачем! -- A затем, что твой революционный долг, лично твой,-- это выбраться отсюда вместе с твоей сумкой, с твоими тетрадями,-- проговорила она важным тоном. Она сама сняла с меня белый пояс, штаны зуава, черно-зеленый костюм Мстителей Флуранса. Раздела донага и тщательно осмотрела. Руки ee бродили по моей коже, как изгнанник в последней прогулке по родной стране. Особенно внимательно присматривалась к левой подмышке. Помассировала мне плечо с каким-то даже отчаянием, синяк от отдачи ружья не исчезал. Несчастным голоском она все повторяла: -- Клянись, Флоран, клянись, что ты больше не будешь стрелять из ружья. B глубине склепа, y стены, лежали приготовленные ею -- не знаю даже когда -- белая рубашка, бархатная куртка, черные панталоны и новехонькие желтые штиблеты. Раз за разом в течение этой такой короткой ночи она будила меня и задавала вопрос, очевидно не шедший y нее из головы: -- Флоран, ты помнишь все уголки, все лазейки, все проходы, которые я тебе показывала в Бельвиле? Не совсем уверен, но мне кажется, что один раз, уже под утро, она выдохнула еле слышно, касаясь губами моей шеи: -- Флоран, я люблю тебя. Всю ночь раздавался храп Алавуана. Бывший бельвильский печатник (член Ценмрального комимемa Национальной гвардии и член Инмернационала), ставший активным деятелем IV округа, вернулся в свои Бельвиль. Потрясенный расстрелами заложников, смертельно измученный, он уснул в склепе герцога Морни, рядом с двумя артиллеристами, смореиными усталостью и вином, и крепко спал возле убитой лошади, от которой уже разило падалью. Вчерa вечером мираж. На вершине холма возникла против света чья-то фигурка. Невысоконькая, юбку и волосы треплет вр. Я чуть было не выскочил наружу. Кликнул маму, a это в моем нынешнем положении весьма неосторожно. -- Что с тобой? -- Ничего, мам... Марта, должно быть, явилась прямо к нам на ферму и дожидалась темноты. Если это действительно она и если она решила исчезнуть, то, значит, были y нее на то свои причины. Может, она просто пока что хотела подать мне знак -- что, мол, жива? Послав за ней маму, я наверняка бы спутал ee планы, хуже того -- выдал бы ee. Одно бесспорно: Марта меня ищет. Теперь ищет она. СУББОТА, 27 МАЯ BOCKPEСЕНЬЕ, 28 МАЯ 1871 ГОДА Last-modified: Mon, 18 Nov 2002 07:55:00 GMT INOSTRHIST/SHABROL/pushka.txt



Реклама: